В шорохе цветов

***

— Если хочешь, будем путешествовать.

Или найдём какую-нибудь заброшенную ферму.

Я нихрена не понимаю в садоводстве, но научилась бы что-нибудь выращивать для тебя.

Или, если хочешь, избавимся от Леона и вернемся в убежище.

Ладно, забей, это все шутки.

— Звучит как план. Всё, кроме последнего.

      Поле отзывалось свежестью. Свободно растущая трава и дикие цветы разноцветным ковром тянулись до самого горизонта. Повсюду выглядывали мелкие белесые зонтики и лапки душистого клевера. Пахло пыльцой, землей после дождя и, кажется, чем-то пряным. Возможно, последним дыханием лета, которое стремилось напомнить о себе даже на заре конца света.              Робин лежала на спине, вглядываясь в проплывающие над головой облака. Те плыли безмятежно, лениво, совершенно не заботясь о том, что творилось на земле. И вместо того, чтобы злиться на их равнодушие, Робин училась у них этому спокойствию. Впрочем, если рядом находился Винс, на душе было спокойно даже тогда, когда поблизости рыскали полчища зомби.              Робин сорвала один из стебельков, удивительно напоминающий тот, что рос внизу живота, и покрутила меж пальцами. Не утративший тепла ветер запутался в ее волосах, а затем унес с собой и алый лепесток. Жаль, что так же он не мог унести с собой и все проблемы этого мира.              — Винс, — позвала она тихо.              Ответом послужило сдавленное сипение, пробивающееся из-за маски, и зашуршавшая под тяжелыми ботинками трава. Винсент был слишком грузным, чтобы перемещаться бесшумно, но он старался ходить осторожно, будто само его появление могло нарушить хрупкий покой ее счастья.              «Будто не понимает, что он и есть то самое счастье».              — Садись. — Она призывно похлопала по траве, и Винсент послушно — будто когда-то бывало иначе — опустился рядом.              Поза его казалось расслабленной, и только Робин знала наверняка, что достаточно лишь хруста ветки, чтобы доказать, что он никогда не позволяет ситуации усыпить его бдительность.              — Тут так хорошо, свежо. — Она сонно потянулась, будто приглашая последовать ее примеру. — Сними маску.              Кроличьи уши чуть дернулись в ее сторону. Пустые круглые линзы блеснули на солнце и взглянули на нее едва не с тревогой. Помедлив, Винс отрицательно качнул головой.              — Ты ведь сам сказал, что здесь безопасно.              Крупный кулак в потертой перчатке сжал пучок травы. Из-под маски донесся хрип, напомнивший шипение пара, в котором Робин без труда уловила мутные отголоски страха и… стыда.              — Пожалуйста. — Робин подалась чуть ближе. — Я ведь не боюсь.              «Больше не боюсь. Когда знаю, что это ты».              — Мне хочется, чтобы ты тоже увидел этот мир… настоящим.              Он вздохнул с оттенком горького веселья и тихой покорности.              — Как скажете, мэм.              Улыбка затронула уголки ее губ:              — Приятно, когда тебя слушаются.              Зашуршали ремни и звякнули карабины. Винсент не спешил, как будто надеялся, что она передумает. Робин приподнялась на локте, вбирая тот редкий момент, когда Винс позволял ей видеть себя… таким.              С щелчком, маска наконец отошла, а Робин, поднявшись, помогла ему бережно снять тяжелую конструкцию. Она отложила ту в сторону, в густую траву, и взглянула на него.              На нее взирало лицо, способное являться в кошмарах. Светлые, посеребренные сединой волосы слиплись от пота. Грубые багровые шрамы стягивали кожу, а рядом с губой темнела дыра, обнажающая десну и плотно сжатые зубы.              Но для Робин не было образа роднее.              Ведь за всем этим не самым приглядным фасадом на нее смотрели знакомые глаза — то немногое, что Винс позволял видеть на своем лице. Наполненные немой преданностью и настолько глубоко запрятанной болью, что ее собственное сердце, давно позабывшее, как жить, готово было забиться вновь лишь для того, чтобы грустно заныть в груди.              Ее ладонь потянулась к его щеке, но он удивительно мягко — удивительно для всех, кроме Робин, — перехватили ее.              — Зачем тебе такой. — Ни тени вопроса.              — То же могу спросить и я. Зачем тебе такая?              Свободной рукой она машинально провела по животу, где вьюном ютился предательский стебель, но лишь после поняла, на что походил этот жест.              «Впрочем, тоже своего рода новая жизнь. Даже иронично».              Его рука сжала ее — как и прежде, Винсу не требовалось ничего говорить, чтобы донести то, что бушевало внутри. Хватка его при этом немного ослабла, и пальцы Робин, проделав крошечное усилие, наконец коснулись разгоряченной кожи. Его голова чуть наклонилась к ней, но замерла в полушаге от поцелуя. Он все еще не осмелился — не позволил себе — зайти дальше.              Тогда Робин сама потянулась к нему:              — Знаешь, чего я боюсь на самом деле?              На его лбу проступила морщина:              — М?              — Что ты так и не поймешь, кого вижу я, когда смотрю на тебя.              Ее губы коснулись, пожалуй, самого жуткого клейма. Того, что пересекал скулу и терялся в обнаженной кости. Винсент вздрогнул и зажмурился, но уже не отстранился. Поцелуй вышел легким, как прикосновение того самого лепестка, что ранее унес ветер.              — Даже если бы у меня был выбор…              Она поцеловала Винса вновь. И еще.              — …я бы все равно выбрала тебя.              Она целовала его изуродованную кожу, не обращая внимание ни на шероховатости, ни на рубцы. Целовала так, будто могла запечатать каждую рану, каждое пропитанное ужасом воспоминание, оставленное на нем. Целовала до тех пор, когда его губы наконец не ответили ей так, как она того хотела и не произнесли то, чего она так ждала:              — И я.              — Я всегда буду рядом, — неожиданно для себя пообещала она, а затем, вдруг развеселившись, добавила: — хочешь ты этого или нет.              Винсент ничего не ответил — эту же клятву он принес ей задолго до нее.              Она уложила его на траву, вольготно устраиваясь на широкой груди. Он неторопливо обнял ее, прижал к себе, пряча от всего мира, но уже не от себя, обещая охранять от любой опасности. Молча обо всем, слушая тишину и рокот стрекоз, они пролежали вместе так долго, что их фигуры уже обняли сумерки.       — А на ферме и правда здорово. И это я тебе как городская жительница говорю.              Ощутив нахлынувшую приятную сонливость, Робин вновь прислушалась к биению его сердца — ровному и надежному, — представляя, что вместе с ним в том же ритме бьется и ее.              — Хотя думаю, что для полного счастья… — она невольно зевнула и, убаюканная этой мелодией, сонно пробормотала: — …от Леона все же можно было и избавиться.              В ответ Винсент, выражая нечто, что она приняла за согласие, хмыкнул.