Carte blanche

      Джереми чувствует слишком много.       Трение кожи о мягкую простынь. Приятный холод ночной Калифорнии после жаркого дня, который позволяет остыть костям. Нетерпение. Туго завязанную повязку на глазах.       В груди всё вперемешку — от желания до подкрадывающейся тревожности. Джереми, что бок о бок живёт с постоянным контролем всего и вся, отпускает этот контроль тяжело. Он знает. Он знает, что может довериться и выключить голову, но мысли упрямы.       Идея Джереми. Его правила игры. Его предложение в непринужденной обстановке, как и все, что были раньше, чтобы Жан не соглашался на любую авантюру в возбуждённом состоянии, а оценивал с холодной головой. Его обещание отступить, если станет некомфортно, поэтому он выдыхает медленно и нетерпеливо ёрзает на простынях в попытке отыскать такие нужные холодные ладони.       — Жан? — зовёт едва слышно, чувствует тяжесть на кровати. Всё ищет руками его, но тщетно.       — Я тебе и руки свяжу, — тихо отвечает Жан, и Джереми сглатывает.       — Давай.       Но Жан молчит в ответ и негромко выдыхает.       — Я почти чувствую, как ты нахмурился.       Но не успевает Джереми усмехнуться, как чужое дыхание опаляет шею — горячее, почти обжигающее, и все обострённые чувства Джереми обостряются ещё сильнее. Он рвано выдыхает, желание, чтобы Жан дотронулся, растёт с чудовищной скоростью, как и неизвестная тревога. Психотерапевт был прав — у Джереми огромные проблемы с контролем, но отступать назад, когда он на грани переступить через себя и отключить голову, совершенно не хочется.       — …Если вам действительно необходимо контролировать абсолютно всё и досконально, то попробуйте сесть в такси и прикрыть глаза.       — И чем это должно помочь? — усмехнулся тогда Джереми.       — Это одно из известных упражнений. Передача контроля другому человеку.       — А… — Джереми на секунду задумался, но не смог сдержать очередного нервного смешка, ожидая недовольного вздоха женщины, — секс с завязанными глазами подойдёт?       — Вполне, — буднично ответила она, — если вы доверяете своему партнёру.       Джереми говорил это в неловкую шутку, но её серьёзное выражение лица не выходило из мыслей последние пару дней, и навязчивые мысли об этом разговоре медленно трансформировались в чётко оформленное желание.       — Ты здесь? — раздаётся неуверенный голос над ухом, и Джереми медленно возвращается в реальность.       — Мне кажется, подобное должен спрашивать я, — усмехается в ответ.       Вместо ответов и новых вопросов Жан зажимает запястья над головой, превращая Джереми в самое уязвимое существо в мире. Он балансирует между желанием сказать «нет» и отдаться целиком, почти акробат под куполом шатра.       «Внизу есть страховка, в какую сторону ты бы не упал, Джереми», — проносится в мыслях.       — Где к тебе можно прикоснуться? — звучит вкрадчивый голос над ухом, с густым и уже родным акцентом, и Джереми

падает.

      Падает от приятной тяжести внизу живота, от родного запаха так близко, от жара тела — чувствует всё, будто кто-то выкрутил на максимум.       — Везде, — сглатывая густую слюну, хрипит Джереми и почти инстинктивно ищет его губы. Жан отгадывает, целует мягко, и напряжение в мышцах медленно покидает его тело. До этого момента Джереми и не думал, сколько боли и тяжести оно приносило. Он и не думал, как мышцам необходимо было расслабиться, пока губы Жана не нашли его.       Когда он почувствовал себя в такой необходимой безопасной уязвимости.       Лёгкий остаток тревожности и неуверенности грызёт где-то в груди, но Джереми сосредотачивает всё внимание на холодных пальцах на шее, крепкой и нежной хватке на запястях. Холодные пальцы на коже заставляют Джереми втянуть воздух через рот тихим всхлипом, пока Жан выцеловывает линию подбородка. Слишком много. Жана много, он занимает всё пространство в голове, выталкивает незваные мысли с французской прытью, что так ему свойственна, а когда целует шею, то Джереми забывает о существовании тревожности в целом.       — Всё в порядке? — спрашивает, а с Джереми не в порядке всё совершенно, ибо эмоции и чувства затапливают. Он кивает судорожно, дышит судорожно, хочет зацепиться хоть за что-то, но тщетно.       Руки Жана оглаживают кожу на груди, и это оказывается именно то, что нужно Джереми. Ему нужно заземлиться, вернуться мыслями сюда, в этот момент, продолжать чувствовать, и руки Жана как исцеление. Он ведёт ниже, к рёбрам, к мышцам пресса, и Джереми реагирует на каждое мельчайшее движение тихими всхлипами и бесконечным ёрзанием на мягких простынях. Жана много, Джереми слышит его неровное дыхание, но ему нужно больше, ещё больше касаний, нужен весь Жан.       Он зарывается ладонью в тёмные плотные кудри, не тянет, а просто позволяет пальцам поглаживать голову — Джереми знает, как плывёт от этого Жан, и даже с завязанными глазами чувствует, как его серые глаза прикрываются от удовольствия. Словно кот, жмётся ближе, выдыхает едва слышно, а для Джереми слушать его спокойное дыхание — нечто сродни медитации.       Жан оставляет невесомый поцелуй на запястье, переплетает их пальцы, и все тревоги и сомнения Джереми где-то в груди растворяются в нежности и любви.       — Ты становишься смелее, когда я тебя не вижу, — усмехается Джереми.       — Я бы тебе и рот завязал, — только фыркает Жан, но Джереми готов поклясться, что в серых глазах пляшут насмешливые чёртики. Увидеть улыбку Жана — это что-то невероятное, но глаза всегда выдают его, и Джереми на секунду становится обидно, что этого он не видит.       Жан поцелуями покрывает предплечье, поднимается выше к ключицам, будто оправдывает слова Джереми, будто желает расцеловать каждый миллиметр кожи, а сам Джереми млеет и плавится всё сильнее от каждого прикосновения. На контрасте вечно ледяных пальцев губы его обжигают загорелую кожу с россыпью веснушек.       Образ Жана настолько впечатался в сознание, что Джереми видит его очертания на прикрытых веках, видит каждую перекатывающуюся под кожей мышцу, видит приоткрытые губы и жадный интерес во взгляде, почти чувство ревностного собственничества.       Не «ты мой, потому что я так решил», а «ты мой, потому что это наше совместное решение».       И Джереми просто хорошо — до тепла в груди и приятной тяжести внизу живота.       — Сними, — тихо просит Джереми, когда натыкается на его футболку.       — Зачем?       — Нечестно.       — Расслабься и не думай.       Но Джереми тяжело не думать, даже когда между ног сидит Жан и изучающе касается бёдер.       Но всецело отдавать ему контроль — кажется ещё более нечестным и неправильным. Не потому, что не доверяет, а потому, что таков Джереми.       Ноги невольно сжимаются, когда кожу обжигают поцелуи, тело словно прошибает током. Джереми хочет схватиться, но послушно возвращает руки обратно на подушку и некрепко сжимает ткань. Тело тягуче заливает новая волна возбуждения — как мягкое погружение в тёплую воду, а не внезапный прыжок.       — Действительно, ты стал смелее, — произносит Джереми на выдохе, когда холодные пальцы очерчивают подвздошные косточки, а язык оставляет влажные дорожки на внутренней стороне бедра.       Ему так отчаянно хочется стянуть повязку, сожрать Жана взглядом, прикоснуться, прижать к себе крепко, почувствовать вес плоти на языке, упав на колени, как перед иконой, но он всё ёрзает и почти бездумно прогибается в пояснице в приятной дрожи.       — А ты — нетерпеливее, — раздаётся хриплый голос Жана, когда он прижимает Джереми обратно к кровати.       — Ты хочешь меня с ума свести? — Джереми искренне пытается сохранять весёлый тон в голосе, но выходит слабо, вперемешку со сбитым дыханием.       — Кто кого, — едва слышно отвечает Жан, и от его тона пальцы на ногах сжимаются непроизвольно.       Джереми хорошо и жарко.       Щекотно, когда пальцы скользят чуть ниже по животу, к кромке белья, и Жан тихо выдыхает: «Можно?».       Джереми так и хочется жалобно съязвить: «Издеваешься?» в ответ, но он проглатывает колкость, выстанывая нетерпеливое согласие, ищет хоть какое-то трение. Это невыносимо, это тягуче-сладко до закатывающихся глаз, всё внутри на взводе от переизбытка чувств и ощущений.       — Я свяжу тебе руки, — настойчиво повторяет Жан, и Джереми запоздало осознаёт, что держит его за плечи.       — Извини, — голос хрипит, — у меня действительно проблемы с контролем.       — Выключи голову и доверься мне.       — Я доверяю тебе, Жан. Я не доверяю самому себе…       Тишина и бездействие давят на уши, но совсем недолго: Жан касается его губ своими, мягко и удивительно нежно очерчивает подбородок пальцами, невесомо касается, словно смахивая напряжение с лица. Джереми каждый раз ведёт от его решительности.       Тогда Джереми всё-таки решительно складывает руки под подушкой, шире раздвигает колени — уязвим настолько, что Жану нетрудно сделать всё, что придёт в голову.       Джереми знает, что ему не придёт в голову ничего дурного. Джереми знает, что действительно способен выключить голову и не контролировать, не переживать за удовольствие Жана, а расплыться в собственном, не просто способен, а имеет на это полное право.       Он расслабляется с громким выдохом, слышит шуршание простыней и негромкий скрип кровати. Растворяется в ощущениях, когда Жан обхватывает член пальцами, лениво двигает рукой, размазывая естественную смазку и выбивая из Джереми тихие всхлипы. Он подошёл к идее со всей ответственностью, с очевидным желанием превратить Джереми в желеобразное существо, неспособное мыслить, и неплохо справлялся с этим.       Дыхание сбивается, а желание увидеть перед собой затянутые пеленой возбуждения серые глаза становится всё невыносимее, но Джереми направляет бурю эмоций на подушку, крепко сжимая наволочку. Жан продолжает эту пытку, будто настраивается на что-то сам, но на что — Джереми неизвестно: у его француза карт-бланш на любое действие до первого «Остановись».       — Эй, всё в порядке, — сбивчиво произносит Джереми, и задыхается от собственного стона, когда Жан касается языком головки члена.       Никогда до этого он даже не поднимал тему об этом, а сейчас смелеет, проводит языком, повторяя движения Джереми — тот наоборот был любителем стоять перед Жаном на коленях, наблюдая, как он прикусывает губу, крепко держит за волосы, смотрит сверху глазами серыми с поволокой.       Джереми любил доводить его до дрожи, осыпать мелкими поцелуями и едва ощутимыми касаниями, дразнить, и Жан сейчас отвечал ему тем же.       От воспоминаний и движений языка Джереми будто окунается в тёплую приятную воду океана, поддерживаемый сильными руками Жана.       Запоздало Джереми одобрительно выстанывает его имя, и Жан смелеет с каждой секундой: обхватывает губами, аккуратно берёт глубже.       — Зубы, — сквозь возбуждение и стоны хныкает Джереми, и Жан тут же исправляется. Мажет губами, вызывает мурашки.       — Извини, — в голосе звучит искреннее сожаление и неуверенность, пальцы сильнее сжимают бёдра, — мне перестать?       — Я такого не говорил, — усмехается Джереми по-доброму и тяжело сглатывает. — Не торопись, mon cher.       Жан становится более аккуратным, но настойчивым в своих действиях. Звучит его шумное дыхание, несмелые стоны, которые вибрацией отдаются во всём теле Джереми. Он сдерживается, но крепкие холодные ладони Жана сжимают его бёдра так, что синяки расцветут точно — и Джереми, помешанно-разнеженно-размазанный по постели, думает об этом с благоговением и ожиданием.       Жан удивительно ревностный собственник, убивающий взглядом любого, кто криво глянет, и оставляющий отметины на загорелой коже:

«моё»

      потому что в жизни так мало того, что действительно его.       И Джереми, всегда везде чужой и запасной вариант, — от мысли этой расплывается.       И от губ на своём члене — тоже, и неизвестно, от чего же больше.       Жан осмеливается взять глубже, и Джереми протяжно хныкает, вжимаясь в подушку от ощущения тёплой влажности его рта, от движений языка — неумелых, но уверенных, — от тягучей судороги внизу живота, и этого достаточно, чтобы дышать через раз. Ему отчаянно хочется выгнуться навстречу, прикусить кожу на ладони и хоть немного заглушить стоны, а главное — замучить Жана до такого уровня удовольствия, чтобы тот свалился без сил, но Джереми — мальчик послушный, и в крепких руках — марионетка.       По крайней мере, этим вечером.       Джереми бродит совсем на грани, стоны переходят в скулёж — не зря Жан его с собакой вечно сравнивает. Он отстраняется, когда Джереми совсем близко к разрядке.       — Жа-ан, — хныкает разочарованно, а тот только влажным подбородком по бедру мажет и обжигает дыханием, как загнанный, царапает нежную кожу едва заметной щетиной.       Джереми выпрямляет затёкшие руки, находит ладонь Жана, холодную и большую, сжимает некрепко, поглаживая большим пальцем, и он отвечает тем же. Оставляет поцелуи на внутренней стороне бедра, и от каждого Джереми вздрагивает, а член пачкает смазкой живот. Невыносимо.       Джереми даже представить себе не может, каким растрёпанным и нуждающимся выглядит со стороны, как зависим от каждого движения Жана, как уязвимо прогибается в пояснице и тихо хнычет. Но ярко представляет взгляд напротив — всегда голодный и жадный, которому всегда мало, который, дай только волю, будет изводить до состояния, когда мозг отключается, мышцы дрожат от перенапряжения, а стоны — не стоны уже вовсе, а хриплый скулёж.       — Ж-Жан… Не могу… — только и всхлипывает Джереми, и он ладонями ведёт вверх по телу, нарочно задевая соски большими пальцами, и ток проносится по позвоночнику.       Жан выцеловывает ему шею, лицо, и Джереми не выдерживает — притягивает его к себе и в губы шепчет сбивчиво «Пожалуйста», целует тягуче и зарывается пальцами в тёмных кудрях.       С шеи рука Жана спускается вниз, обхватывает член, и Джереми вновь сходит с ума — от жара и запаха его тела, от крепких рук и уверенных поцелуев. Выстанывает что-то невнятное от его прикосновений и быстрых движений, хныкает, ёрзает по простыням, а по венам словно лава течёт.       И видит перед собой Жана. Глаза, отвыкшие от света, щурятся, но и этого достаточно, чтобы увидеть голодный тяжёлый взгляд и приоткрытые опухшие от поцелуев губы. Глаза в глаза, не отрываясь, но Джереми не сдерживается — они закатываются сами и лицо Жана плывёт прямо перед ним.       Его ломает в пояснице, губы зависают в немом стоне, ноги дрожат, и Джереми задыхается от волны ощущений, от судороги, что захватывает всё тело, каждую клеточку, от тепла Жана. Как волной его обдаёт удовольствием, таким долгожданным и сладким, что выть хочется, и Джереми действительно воет почти, пока ладонь Жана едва замедляется, будто он желает расщепить на атомы окончательно. Он жмурится, невпопад выдыхает «ЖанЖанЖан».       И отпускает его также резко, заставляя расплыться по кровати без сил.       Он тяжело дышит, еле фокусирует глаза на Жане, который вытирает ладонь салфетками. Повязка валяется где-то в стороне, и полумрака комнаты едва достаточно, чтобы разглядеть все эмоции на лице Жана.       — Это было… — невпопад бормочет Джереми, но приятная слабость обволакивает тело целиком, и у него нет сил даже мысль свою выразить. Мышцы живота подрагивают, когда Жан проходится по нему салфеткой, и Джереми ведёт от его заботливости даже в возбуждённом состоянии.       — В следующий раз я свяжу тебя полностью, — щурясь, говорит Жан, а у Джереми предательски снова кровь приливает — слабо, но ощутимо.       — Это звучит не как предупреждение, — Джереми прикусывает губу, и во взгляде Жана — ни капли сомнений, словно это действительно и не было угрозой, а планом действий для будущего.       Джереми слишком, блять, его обожает, тянет на себя, целуя, и одним движением переворачивает, седлая бёдра и ощущая его возбуждение.       — Только я сначала тебе отомщу…