The King's Rate

      Воздух подземных чертогов дрожал от гула голосов, звона кубков и тяжелой поступи танцующих. Праздник в честь восхождения на трон Короля-под-Горой вступал в ту сладкую пору, когда торжественность оставалась позади, уступая место настоящему шумному гномьему веселью.       Столы ломились от яств и бочек с выдержанным элем, в свете факелов и свеч плясали тени. Музыканты, раскрасневшиеся и вошедшие в раж, звенели струнами и грохотали в барабаны, выбивая быстрый, четкий, диковатый ритм.       Эребор праздновал Великую Победу.       Зигрун кружилась в вихре танца, ловя себя на том, что сознание все чаще начинает уплывать. Музыка, хмель и плотное тепло тел вокруг сливались в один поток, уносящий прочь. Вот она снова в далеком, душном, родном трактире «Каменный Молот», и сразу же сознание, будто проваливаясь в расщелину скалы, бросает ее в бесконечный кровавый хаос последних двенадцати месяцев.       Мир сужался до гулких ударов сердца, заглушающих все остальное. По неведомому внутреннему щелчку ее взгляд мутнел, правая рука дергалась вверх, к привычному колчану за спиной, пальцы искали плечо лука или рукояти кинжалов, притороченных к поясу и скрытых за складками верхнего платья.       Зигрун вовремя приходила в себя, как только взгляд находил веселое, раскрасневшееся от эля и танцев лицо боевого товарища. Кили хватал ее за запястье, рывком подтягивал к себе, и призрачные ощущения — едкая вонь орочьего пота, ржавый привкус крови, пыль на пересохших губах — отступали, растворяясь в жарком сиюминутном праздничном веселье.       В какой-то момент движение Кили было прервано — чья-то рука мягко, но неумолимо отстранила его, вытесняя из круга танца. В глазах Кили мелькнула досада, но, увидев старшего брата, он рассмеялся, одобрительно хлопнул Фили по спине и скрылся в плотной массе танцоров, уступив ему место.       Фили без лишних слов вписался в ритм. В его улыбке, обыкновенно приятной и легкой, читалась давно знакомая молчаливая настойчивость, от которой Зигрун ощущала тревожное и виноватое нытье под ложечкой.       Они закончили танец синхронными отточенными движениями. Фили отпустил ее ладонь, позволив сделать полный оборот, а сам низко и почтительно склонился, отбив дробь каблуком сапога. Зигрун замерла в ответной позе: правая рука на бедре, левая — отведена за спину. Аплодисменты, слившиеся с общим гулом, раскатились по залу.       Фили нахмурил брови, выпрямляя спину и не отрывая взгляда от лица боевой подруги. Губы четко сложились в вопрос, который она не расслышала за гвалтом, но прочла без труда: «Порядок?»       Судя по выражению его лица, Зигрун кивнула не так чтобы убедительно. Прежде, чем она успела ответить, ладонь Фили легла на ее талию. Зигрун поправила выбившуюся из прически прядь, убирая ее со вспотевшего лба, шумно выдохнула и позволила Фили увести себя к одному из столов, где в деревянной бочке искрился свежий эль.       Направляясь к столу, Зигрун мельком заметила вдалеке Торина. Без короны, в парадном сине-золотом кафтане, он говорил с кем-то ростом повыше, положив тому руку на плечо. Торин улыбался. Зигрун заставила себя отвести взгляд, но внутри уже бушевала гремучая смесь: нежность, отравленная жгучим стыдом, досада, горечь и холодные уколы ярости.       Они подошли к шумному столу, где Кили уже влился в компанию. Бофур восседал на столешнице, Бомбур занимал собой треть стола. Рядом толпились Нори, Ори и почти невидимый за их спинами Бильбо. Обогнув стол, Фили галантно вручил Зигрун кружку с элем. Бофур, сияя как медный таз, торжественно провозгласил, обращаясь к подошедшим:       — Мы как раз обсуждаем открытие новой таверны! — он обвел собравшихся захмелевшим взглядом. — Как вам название «Потухший Смауг»?       Едва успев ухватиться за тяжелую кружку от Фили, Зигрун фыркнула.       — Хоть не «Протухший», уже радует!       Бофур весело скривил лицо и переглянулся с Бомбуром. Как раз вовремя, чтобы заметить, как тот давится куском мяса. Кили высоко поднял переполненную кружку, расплескивая эль, и воскликнул:       — Спешите видеть! Лучший прокисший эль и прогорклый сыр только у нас, в «Протухшем Смауге»!       — За «Протухшего Смауга!» — с восторгом подхватил Ори, задирая кружку еще выше, так, что добрая четверть эля расплескалась через край. — Лучшую таверну во всем Подгорном королевстве! Ai-‘uznu!       — Пей до дна!       Зигрун, выдавив легкую усмешку, присоединилась к общему тосту. Ее взгляд, скользнув по залу, снова наткнулся на Торина. Улыбка с его лица испарилась, черты застыли, а взгляд, тяжелый и пристальный, был направлен в их сторону.       На плечо Торина опустилась мощная рука в кожаном наруче. Возле его головы мелькнула огненно-рыжая борода, собранные в узел волосы, открывающие рунические татуировки на лбу и выбритых висках. Король Даин Железностоп, которого, как Зигрун успела убедиться, не случайно прозвали Демоном Железных Холмов, рявкнул что-то Торину на ухо, довольно грубо развернул Короля-под-Горой за плечи и подтолкнул к королевскому столу.       — Говорил же я вам, не стоит вслух поминать Смауга, — тихо, но внятно заметил Бильбо, наклоняясь к столу. — Торин еще не до конца пришел в себя.       — Ты о драконьей болезни? — пробасил Нори, пережевывая мясо. Его взгляд скользнул по Зигрун, сделавшей глоток из кружки. Он понизил голос: — Или о том поцелуе, что ему подарила одна прекрасная azag-hêl прямо на поле боя?       Зигрун кашлянула, с грохотом ставя кружку на стол. Окинув взглядом боевых товарищей, которые разом замолкли и уставились на нее с красноречивыми ухмылками, она твердо заявила, упершись ладонями в стол:       — Парни, вы знаете, как я вас всех люблю. Тем не менее, предупреждаю: кто поднимет эту тему снова... — рука молнией метнулась под верхнее платье, хватая рукоять одного из кинжалов, с красноречивым лязгом вынула его из ножен наполовину и резко вставила обратно, — тот останется без khazad-tâgûn.       Бофур картинно присвистнул. Кили, наклонившись к уху подруги, прошептал с преувеличенной таинственностью, которую было слышно всем:       — Фили только «за» то, чтобы ты повозилась с его погремушками, главное, не делай из них... Ай! Омлет! — последнее слово вырвалось у него сдавленным вскриком, когда Фили, подойдя, наградил младшего брата увесистым пинком под зад.       — Кажется, кое-кто хочет, чтобы мы вспомнили об одной hêl-qor khalamdul из Лихолесья, — проворчал Фили, с неодобрением глядя на брата. — Которая, вот неожиданность, предпочла ему своего эльфийского принца.       — Господа, прошу вас! — Бильбо вклинился между Фили и Кили, кладя им руки на плечи, словно пытаясь разнять двух дерущихся петухов. — Думаю, мы все пресытились потасовками выше крыши. Не забывайте, это праздник для всех нас, и в первую очередь — для Торина. Давайте не будем омрачать ему этот вечер.       — Драка на гномьем пиру — дело привычное, Бильбо, — беззаботно отмахнулся Бофур и, перед тем как сделать глоток, добавил: — Пускай дерутся, главное — без топоров.       — Без топоров, поцелуев, эльфийских принцев и омлета из причиндалов, — добавила Зигрун, беря кружку с элем и бросая многозначительный взгляд исподлобья на Нори и Ори. Нори едва показал жестом, что его рот на замке, как между ним и Бофуром втиснулся Оин.       — Никак не разберу, что у вас здесь за веселье! — произнес он, кряхтя и прикладывая к уху слуховую трубку. — Брунор только что рассказывал похабный анекдот про эльфийских принцев, целующих друг другу причиндалы. Вы не могли бы его повторить?       Глянув на Зигрун, Фили и Кили, дружно прыснув, расхохотались. Она успела показать им язык прежде, чем смех братьев внезапно оборвался, позы мгновенно изменились, а лица стали почти по-военному собранными. Бросив взгляд через стол, Зигрун невольно выпрямила спину и склонила голову, поспешив отставить кружку в сторону.       — Khagûnu men, — произнес Фили, и в его обращении к матери прозвучало нечто среднее между приветствием и легким смущением. Бофур, тем временем, поспешно спрыгнул со своего импровизированного трона. Бомбур, неуклюже задев стол, едва не опрокинул бочку с элем.       Госпожа Дис наблюдала за картиной неподвижно. Довольно высокая, в черном бархатном платье, открывавшем широкие худые плечи, она казалась воплощением достоинства. Тяжелые серьги с черными агатами оттягивали мочки ушей, подчеркивая ее возраст, который, однако, не умалял величавой гномьей красоты. Никто не знал, когда она подошла и сколько времени наблюдала за их весельем с выражением спокойного и будто доброжелательного интереса.       — Простите, что прерываю столь оживленную беседу, господа, — ее голос прозвучал тягуче и бархатисто. К удивлению Зигрун, госпожа Дис обратила взгляд на нее. — Я ненадолго уведу вашу очаровательную azag-hêl и вскоре верну ее вам. Надеюсь, никто не возражает?       — Конечно, нет, — после короткой паузы ответил Фили.       Наклонившись вперед и глянув на подругу, Кили добавил:       — Думаю, Зигрун тоже не возражает. Правда, Зигрун?       Та в ответ лишь молча склонила голову, думая о том, что выбора у нее, в общем-то, нет. Остальные гномы хором пробормотали нечто невнятное. Дис одарила их благосклонной улыбкой и вновь перевела на нее ясный пронзительный взгляд.       — Чудесно, — она сделала плавный жест рукой. — Идем со мной, 'Ibunê.       Спокойная теплота в голосе госпожи Дис отчего-то показалась ей подчеркнутой, но она на всякий случай прогнала эту мысль. Минуя Фили и Кили, она поймала взволнованный взгляд первого и ободряющее подмигивание второго. В ответ Зигрун натянула улыбку и, обогнув стол, последовала за госпожой Дис, чья гладкая прическа виднелась впереди, словно маяк.       Двигаясь сквозь толпу вслед за нею, Зигрун вспомнила леденящий ветер, трепавший ее волосы, усталость и ноющую боль в каждой мышце. Воздух, густой и тяжелый от смрада плоти, пота и металла. Она будто снова стояла, опираясь на лук, и смотрела, как к тем, кто остался от пятисотенной армии Железных Холмов и ополченцев Озерного города, приближается Торин, идущий с Вороньей Высоты.       Торин шел, неся в руке уродливую бледную голову Азога Осквернителя, а на плечах — всю тяжесть недуга, от которого смог избавиться лишь тогда, когда его отряд был вынужден уйти за стены без него.       Его доспехи были иссечены, плащ — изодран в клочья. Под глазами Торина залегли темные тени, но в самих глазах вновь горело пламя — ясное и горькое. Живое.       Он остановился перед ними. В наступившей тишине его голос прозвучал гулко и хрипло.       «Братья...»       Глядя на своих верных Baruk-‘Abadûn, на гномов, прошедших с ним сквозь огонь и ад, Торин Дубощит, Король-под-Горой, медленно, с невероятным усилием, приложил сжатый кулак к своему сердцу.       То был жест не короля, но благодарного воина.       «Не знаю, достоин ли я прощения, как и права называть себя вашим Королем. Я пал под властью драконьего золота, но вы остались верны. Вы сохранили честь Эребора, пока я прозябал во тьме. Jemût men...»       Торин выпрямил спину. Его взгляд, тяжелый и мрачный, встретился со взглядом Даина Железностопа, неподвижного, как скала, и хищного, как Великий Орел во главе своих воинов.       «Ты пришел сюда по моему зову, khaganù, — голос Торина был низким и глухим, но каждое слово падало слитком чистой серебряной стали. — А я встретил тебя безумием. Я не видел ни друга, ни родича. Не видел долга. Видел только врага у своих врат, желающего завладеть сокровищами Горы. Кровь твоих воинов — на моих руках. Эта вина — моя, и только мне нести ее».       В воцарившейся тишине был слышно далекое карканье ворона. Весь в следах сечи, но не сломленный, король Железных Холмов молча стоял, широко расставив ноги. Его взгляд, по-орлиному острый, был прикован к Торину. Даин склонил голову набок, словно взвешивая решение, а затем, с шумным вздохом перекинув секиру в другую руку, тяжелыми, мерными шагами двинулся ему навстречу. Зигрун помнила безжалостный хруст ледяной корки под его сапогами.       Ростом Даин ненамного, но все же превосходил Торина, и потому, приблизившись, посмотрел на него свысока. Зигрун замерла, ожидая, что вот-вот одним ударом — кулака или топора — Даин раздробит ему челюсть. Но вместо этого он тяжело опустил ладонь на плечо кузена и коротко, едва слышно, произнес:       «Menu gajа́tu»       От его мощи веяло не гневом, а скорее безмолвной, глубокой усталостью и скорбью о павших. Это угадывалось во всем. В том, как он резко повернул голову, в очертаниях жесткого профиля и в коротком тяжелом взгляде янтарных глаз.       «Кто вывел вас за стену?» — прогремел он. Отряд зашевелился. Зигрун стояла на месте, чувствуя, как в ее сторону устремляются косые взгляды, но никто не решался указать на нее, поскольку знали: с врагом Демон Железных Холмов скор на расправу, а с тем, кого можно назвать изменником, непредсказуем. Окинув отряд зорким взглядом и не получив ответа, Железностоп развернулся к ним лицом и взревел:       «Мне что, к варговым херам, второй раз повторять?! Лидер отряда — шаг из строя, NÂ! KRÎ!..»       Гномы отряда, взбудораженные его приказом и грозным отсчетом, инстинктивно отхлынули, как от внезапной вспышки пламени в горне. Зигрун осталась стоять, сжимая в ладони плечо лука, там, где ее едва держали ноги. В ушах звенело собственное, сказанное за стеной, обращенное к Фили:       «Я не для того прошла весь этот путь, чтобы прятаться, пока другие воины проливают кровь за Эребор! Я не заключала договор с безумцем, прячущимся в Горе, а значит, мне плевать на его приказы. И если ты, Thane-ral, считаешь себя не в праве возглавить отряд Короля-под-Горой, я поведу отряд Торина Дубощита, даже если он будет состоять из одного гнома — меня!..»       Цепляясь за сознание, Зигрун подняла взгляд на Даина Железностопа. Она ждала, что его суровое лицо исказится яростью, и на счет «THRÂ!» последним, что она увидит, станет блик рассвета на лезвии его алой секиры прежде, чем ее голова упадет с плеч. Но ни движения, ни удара не последовало.       Владыка Железных Холмов буравил ее глазами, изучая так пристально, что от этого делалось не по себе. Она собрала всю волю в кулак, чтобы не отвести взгляд. Ее собственные глаза начинали слезиться от напряжения.       «Zigrûn Grondâl, — глухо произнес Торин, обращаясь к ней. — Отдай Владыке Даину воинскую честь».       «Fâkh!», — отрезал Даин, не удостоив Торина взглядом. Зигрун знала — на боевом кхуздуле этот клич означал «Отставить!».       Когда он, наконец, отвел взгляд, у Зигрун помутилось сознание. Она едва удержалась на ногах. Ее подхватил Фили. Сквозь туман в голове и навязчивый звон в ушах до нее отчетливо доносилась раскатистая речь Владыки Даина, будто рубившего слова своей алой секирой.       «Mâhal-bazg, уведи ее отсюда, накорми как следует и уложи в постель! Нечего мотать сопли на кулак — она ранена и еле на ногах стоит. Если не можешь, так и скажи, я сам все устрою...»       Она помнила, как по рядам гномов прокатился сдавленный возглас — смесь облегчения, торжества и прощения. Не сговариваясь, они двинулись к Торину, образуя вокруг него живую, дышащую, преданную стену. Они обнимали его мощные плечи, хлопали по спинам, прижимались лбами к его латам. Торин принимал это, закрыв глаза, словно впитывая их верность, как целебный бальзам.       Его взгляд, тяжелый и полный немого вопроса, нашел ее. Зигрун почувствовала, как под этим взглядом земля окончательно уходит из-под ног. И все же, при помощи Фили, она заставила себя подняться.       Торин сделал шаг. Еще один. Толпа гномов расступилась перед ним. Он был совсем близко, когда Фили отпустил ее. Зигрун ощутила запах его кожи — кровь, сталь, дым и до боли знакомая сладость пихтового масла.       Ладонь Торина, сильная и шершавая, легла ей на затылок. Он притянул ее к себе, и их лбы соприкоснулись. Холод его кожи обжег ее. То был жест глубочайшей близости. Жест, которым обмениваются отец с сыном, брат с братом на пороге войны.       Ты — моя кровь. Khahâyu men. Ты — часть меня.       Все, что она так долго сдерживала — страх и ярость от его безумия, любовь и безграничная преданность, — вырвалось наружу селевым потоком. Разум отключился, остался лишь слепой, животный инстинкт. Зигрун рванулась вперед, ее пальцы впились в складки его разорванного плаща. Она прижалась губами к его губам.       Это длилось мгновение – стремительное, соленое от ее слез... отчаянное. Отстранившись, Торин на миг застыл в оцепенении, а затем мягко опустил тяжелую ладонь ей на плечо.       Торин не сказал ни слова, а лишь молча, спустя пару мгновений звенящей тишины, отошел к отряду, оставив после себя пустоту.       Зигрун помнила и жест, и взгляд. Они были страшнее любого орка, жмущего ее к земле, цепляющего когтями и разверзшего смрадную пасть в попытке оторвать кусок от ее лица. Страшнее недвижного дикого огня в глазах Даина Железностопа и смертоносного лезвия его двуручного топора.       В глазах Торина была глубина бездны... глубина пропасти между ними.       Зигрун отчетливо помнила этот взгляд, когда выходила из шумного пирующего зала, минуя колоннаду, вслед за госпожой Дис, пытаясь заглушить учащенный стук собственного сердца. Дис остановилась в арочном проеме галереи и обернулась. Ее синие глаза, точь-в-точь как у брата, были полны безмолвного всеведения, от которого у Зигрун невольно похолодела кожа.       — Zigrûn Grondâl, — произнесла она, растягивая губы в улыбке, заостряющей широкие скулы. — Demûp telêk menu. Счастлива, наконец, познакомиться с тобою лично. После всего, что я о тебе слышала, я в глубочайшем восхищении твоей смелостью. И в глубочайшем долгу перед ней.       — Моя госпожа, — Зигрун почтительно склонилась, после чего, выпрямившись, наткнулась на тот же взгляд.       — Сбежать от собственной свадьбы, месяцами жить среди мужчин в образе прокаженного смертника, под именем родного брата... Mênu gamut khed. Я думала о том, каково это — быть тобой. И пришла к выводу, что ты либо безрассудна, либо глубоко несчастна. Впрочем, и то, и другое не отменяет твоего выдающегося ума.       — Azbâdû men, — произнесла Зигрун, удивляясь твердости собственного голоса. — Я счастлива отдать долг и свою жизнь вашему брату и Эребору.       — Не сомневаюсь, — улыбка Дис стала чуть шире. — Но меня интересует другое: что ты намерена делать теперь, когда долг уплачен?       — Смею думать, госпожа, — отозвалась Зигрун, — угроза, с которой мы столкнулись у стен — далеко не последняя. Тьма не отступила навсегда, а из-за своего стратегического положения Гора — слишком лакомый кусок.       — Верно, — кивнула Дис, не отводя внимательного взгляда. — Однако контракт, что заключил с тобою мой брат, оговаривал четкие условия: избавить Эребор от дракона и вернуть Гору ее законному Владыке. Условия выполнены, и твоя доля сокровищ ждет тебя. И хотя документ скреплен именем Брунора, сына Гронда, а не твоим, Торин непреклонен — награду получишь ты.       — Для меня честь принять эту награду, госпожа, — ответила Зигрун, глядя в лицо напротив. — Я лишь прошу возможности распорядиться ею по велению долга и сердца.       — И как же именно? — поинтересовалась госпожа Дис, склонив голову набок. Зигрун едва слышно выдохнула.       — Я была бы безмерно благодарна за разрешение отвезти награду моей семье, в Габилгатхол, и лично убедиться в их благополучии. Я обязана это сделать... мне есть за что себя винить.       — Это легко устроить, — благосклонно кивнула Дис. Свет свечей на мгновение вспыхнул в темных агатах ее украшений, как и в ее синих глазах. — Наградой и охраной для поездки распорядится Король. Мне любопытно другое: что ты намерена делать здесь, после возвращения? Ты ведь рассчитываешь вернуться в Эребор, не так ли?       Зигрун промолчала, лихорадочно подбирая слова.       — Не далее как вчера Фили сообщил мне о намерении убедить Торина взять тебя в состав королевской гвардии лучников, — продолжила Дис. — Ты меткий стрелок, и место тебе там найдется. Во всяком случае, так он полагает.       — Фили мне больше, чем просто друг. Ruknâlu men, — с душой ответила Зигрун. — Я благодарна ему за заботу, но ему не стоит беспокоиться на этот счет.       Тон Дис изменился, стал чуть более жестким, металлическим.       — Буду с тобой откровенна. Ты — незаурядная личность, и мои сыновья это прекрасно видят. Фили — особенно. Его интерес к тебе выходит далеко за рамки дружеского. Хотя, — она слегка покачала головой, — мне вполне очевидно, что его надежды на взаимность тщетны.       Зигрун попыталась ответить, но Дис остановила ее жестом руки.       — Тебе не стоит переживать. Контракт с моим братом и долг перед Эребором был твоим личным выбором. Ты отдала долг сполна, и я не намерена возлагать на тебя ответственность за чувства моего сына, — она сделала паузу, давая словам проникнуть глубже. — Однако... несмотря на все твои заслуги, личность ты противоречивая. Между нами говоря, политика в отношении гномьих женщин тебе известна. Зная твою историю и общаясь с тобою, я все больше убеждаюсь: уход в тень с перспективой замужества и продолжения рода тебя не интересует. Как targûn ты — крайне ценный ресурс, и все же королевой Эребора тебе не быть.       Зигрун подняла глаза. Маска радушия испарилась с черт лица Дис. В синих глазах, так напоминавших глаза ее брата, Зигрун увидела то, что скрывалось за ней все это время — холодную, отточенную, как клинок, реальность.       — У меня в мыслях не было занимать в Эреборе место рядом с Торином, моя госпожа, — тихо, но отчетливо сказала Зигрун. — Тот поцелуй был всего лишь криком моего раненого тела и моей души. Торин был для меня больше, чем предводителем. Он был моим Targ-Gamilûn. Мои чувства к нему, какими бы они ни были, ни к чему его не обязывают.       Дис внимательно смотрела на нее, и казалось, видела все тайные уголки ее сознания.       — И все же Торин был скомпрометирован. Он теперь не Торин Дубощит. Он — король Эребора. Я не вмешиваюсь в его отношения с кем бы то ни было и понятия не имею, что между вами происходило в походе. Я лишь обеспокоена тем, на какие уступки ему придется пойти теперь, чтобы ты продолжила быть частью его круга. Учитывая, что твоя инициатива в нарушении субординации уже пошатнула его и без того шаткое положение на троне.       Зигрун выдохнула, глядя в лицо напротив и чувствуя, как внутри закипает гнев.       — Повторюсь, так вышло, что во всей этой истории ты не осталась в тени, — продолжила Дис, и с каждым словом ее тон становился все жестче. — Ты стала своего рода Kheled-‘Abad. Однако символы, моя дорогая, хороши тогда, когда их образ высечен из камня. Когда же они продолжают ходить, дышать и вызывать пересуды одним своим существованием, из вдохновляющего примера они превращаются в проблему. Эребор отвоеван, но что же мы имеем теперь? Gatâna, которая не желает вписываться в рамки веками существовавшей системы и тем самым ставит под угрозу устои, касающиеся женской части нашей расы.       Горечь и ясность подступили комом к горлу Зигрун. Она выпрямила спину. В ее серых глазах вспыхнул холодный, стальной огонь.       — Полагаю, госпожа, лучшим выходом для всех будет, если я покину Эребор навсегда?       Дис молча ухмыльнулась. Ее взгляд, оторвавшись от собеседницы, медленно поплыл по знакомым каменным сводам, будто взвешивая цену, что была заплачена за их возвращение.       — Верность, — она произнесла это слово мягко, словно пробуя его на вкус. — Прекрасная и довольно редкая добродетель. Особенно в тех, кому не на что больше опереться. Ты пролила кровь за эту Гору, дитя. Честь твоя безупречна. Но иногда самой большой честью для воина является своевременное завершение пути.       Зигрун почувствовала, как по спине от услышанного пробежал холодок.       — Что вы хотите этим сказать, госпожа? — произнесла она тише, не отводя глаз. Дис сделала шаг вперед. Ее бархатное платье зашелестело по камню.       — Ах, Зигрун... ты меня прекрасно поняла. Твоя жертва была бы воспета в песнях, останься ты лежать на поле брани у подножия Горы. Смерть была бы милостью. А жизнь… — Дис медленно покачала головой, и в ее глазах читалась не злоба, а холодная, безжалостная логика. — Жизнь — это компромиссы. Это вопросы, на которые у Короля-под-Горой зачастую нет ответов. Это смущение в сердцах тех, кто не знает, как обращаться с легендой, которой не суждено было остаться воплощением своего подвига в камне.       — Позвольте один вопрос, госпожа, — произнесла Зигрун, чувствуя, что каждый следующий миг грозит обернуться внутри нее катастрофой. — Говоря о тех, кому претит мое существование, вы имеете в виду вашего брата или саму себя?       В синих глазах Дис на миг полыхнул ледяной огонь. Черты ее лица заострились, тяжелые скулы проступили сильнее, словно высеченные из гранита. Мгновение, и выхваченный из-под платья клинок будто по незримому сигналу, с лязгом скрестился в воздухе с кинжалом Зигрун.       Дис держала клинок твердо. Ее взгляд, полный тихого гнева, был устремлен на противницу сверху вниз. На изогнутом лезвии зловеще плясали отблески свечей.       — Как видишь, я тоже не лыком шита, — ее голос опустился на октаву, обретя опасную, бархатную густоту. — И стреляю из лука не хуже многих соплеменниц, как моих, так и твоих. Однако, не смотря на это, ни одна targûn не сбегает из родного дома и не рвется геройствовать. Хотя, если понадобится, мы встанем на защиту очага плечом к плечу с мужьями, сыновьями и братьями. Мы остаемся, чтобы собирать осколки. Зажигать погребальные костры и передавать сыновьям имена тех, кто пал в бою.       Она не сводила с Зигрун обжигающе-ледяных синих глаз.       — Я похоронила слишком многих, чтобы позволить твоей доблести, какой бы искренней она ни была, стать факелом, что подожжет пороховую бочку под устоями, что нас еще держат. Идти тебе навстречу — значит в дни грядущей войны подписать существованию народа гномов смертный приговор.       Клинок исчез в складках ее платья так же быстро, как и появился. Напряжение спало, и черты Дис вновь смягчились, обнажив усталую печальную мудрость, выстраданную у могил отца, мужа и братьев.       — Я — не твой враг, Zigrûn Grondâl. Мне бы очень не хотелось добавлять твое имя к спискам на погребальных стелах. Потому я даю тебе шанс уйти в историю.       В горле Зигрун встал ком, горький, как пепел. Поднимающийся в груди гнев смешивался с отчаянием. Ей хотелось кричать в лицо госпожи Дис, что ее жизнь — не разменная монета, а предназначение — не только в том, чтобы быть targûn... но как было спорить со знатной, умудренной опытом, дамой, измеряющей всю свою жизнь количеством могил родных и близких?       Взгляд Дис сделался твердым, как камень надгробия.       — Ты вернешься в Габилгатхол, убедив всех, что пресытилась войной до конца своих дней и предпочла Эребору родной дом. Ты заживешь прежней тихой жизнью в Синих горах. Быть может, твои боевые навыки еще послужат на благо твоего дома. Кто знает.       Зигрун смотрела ей в глаза, не отрываясь, чувствуя, как госпожа Дис удерживает ее взором, словно тисками.       — Ты не проронишь ни слова о нашей беседе ни Торину, ни моим сыновьям, ни кому бы то ни было. Со временем о тебе забудут. Ведь, если глядеть правде в глаза, ты — обычный наемник, исполнивший условия контракта и ушедший восвояси с честно заработанным золотом. Не взваливай на плечи ношу, которая раздавит не только тебя, но и тех, ради кого ты, как ты думаешь, сражаешься.       Зигрун выдохнула, чувствуя, как все внутри застывает, превращаясь в тот же камень, что и стены вокруг. Ее голос прозвучал тихо, но четко, без дрожи. Она не опустила глаз.       — Menu ziramu gamildul. Я услышала вас, госпожа. И выполню все так, как вы сказали.       Дис смерила ее долгим, оценивающим взглядом, будто в поисках следов обмана или вызова. Не найдя ни того, ни другого, она медленно кивнула.       — Нисколько в этом не сомневаюсь, — произнесла она, и в ее голосе вновь зазвучали светские обертоны. — Что ж, раз мы с тобою договорились, предлагаю вернуться к нашему пиру. Уверена, нас обеих уже заждались. Hurun ganat.       Развернувшись, госпожа Дис молча направилась в сторону зала. Ее черное платье на миг слилось с тенями колоннады. Зигрун сделала глубокий вдох, выравнивая дыхание, и последовала за ней, устраняя лишние мысли, как когда-то устраняла занозы из собственных пальцев.

***

      Возвращение в шумное пекло пира прошло незаметно. Дис растворилась в толпе с легкостью призрака, оставив Зигрун наедине с гвалтом, который теперь ощущался как оглушительная, горькая насмешка.       В такт музыке кружились пары, мелькали расшитые золотом и серебром кафтаны и пестрые юбки, а тяжелые сапоги отбивали сложный ритм.       Теплый камень согревал спину, но внутри у Зигрун было холодно и пусто. Ее глаза скользили по пирующим, не задерживаясь ни на ком, а в груди ноющей тяжестью отзывалась тоска. Она смотрела на гномов, чьи голоса сливались в хриплые песни, на тех, чьи тени плясали в свете факелов, и думала о том, что завтра, послезавтра или через пару дней покинет эти залы навсегда.       Стены, за которые она заплатила кровью, потом и кусками собственной души, оставшимися на поле боя вместе с павшими. Воздух, пропахший элем и табачным дымом. Звуки голосов, ставших за долгий поход родными. Все это станет воспоминанием, далеким, как песня, что пелась у истоков этого мира.       Она станет воспоминанием, призраком в памяти друзей, в летописях Эребора. Возможно, еще одной историей, которую будут рассказывать у огня. А этот пир, этот смех и музыка будут жить веками. Жить дальше без нее.       В сознание отравленной орочьей стрелой впилась одна-единственная мысль.       Что, если Дис права? Что, если все эти двенадцать месяцев — не подвиг во имя Торина, а выход за стену — не жертва жизнью во имя Эребора? Что, если Зигрун, дочь владельца таверны, сбежала из родного города, пресытившись рутиной, ярмом ожидаемого замужества, тесными стенами предопределенной судьбы и долгами брата, который научил ее стрелять из лука и обращаться с кинжалами, прежде чем кануть в пучину беспробудного пьянства?       Зигрун, дочь Гронда, жаждала применить навыки, которые тайком оттачивала годами, на благо чего-то стоящего.       Но что, если на самом деле она хотела всего-навсего свободы?       Гортанный хор гномов Железных Холмов подхватил древнюю боевую песню, и мощные голоса, сливаясь с рокотом барабанов, едва не заставили вибрировать каменные плиты под ногами.       Что, если долг, верность, жертва — лишь благородные личины обыкновенного бегства? Красивая легенда, которую она натянула на жажду свободы, как плащ с капюшоном, скрывающим взгляд. Как колчан с добротными стрелами, выданный Торином, как только «Брунор, сын Гронда» подписал контракт девичьей рукой в грубой походной перчатке?       Как кусок ткани, повязавший лицо, чтобы помочь безрассудной искательнице приключений с легкостью сойти за прокаженного и притвориться смертником.       Ufrak-hêl. Предательница.       Что, если госпожа Дис, говоря о предназначении targûn, хочет оградить свою семью от той, что с легкостью променяла сердца родных на дорожную пыль, свист летящих стрел, звон мечей и блеск чужого золота?       Взгляд, туманный от отчаяния, нашел в толпе своих. Бофур, сидя на столе, горланил песню, подпевая хору. Бомбура рядом не было — наверное, отвалился спать. Ори залихватски отплясывал с пышногрудой дамой, а Фили, хмурый от сосредоточенности, бросал кости с Глоином и Двалином.       Baruk-‘Abad...       Она снова вспомнила то утро на бастионе. Холодный ветер у стены. Свой собственный голос, тихий и четкий, обращенный к Фили:       «Если ты, Thane-ral, считаешь себя не в праве возглавить отряд Короля-под-Горой, я поведу отряд Торина Дубощита...»       Кто ты, Зигрун, дочь Гронда, чтобы ему такое говорить? Кем ты себя возомнила?       Стоя здесь, с душой, перепаханной словами госпожи Дис, она не могла понять — была ли та девушка за стеной настоящей?       Смахнув слезы тыльной стороной ладони, Зигрун похлопала себя по щекам и заставила себя сделать глубокий вдох. Ее взгляд упал на Кили, сидевшего за грубо сколоченным столом в компании воинов Железных Холмов. Он, как и Фили в другом конце зала, был сосредоточен на игре в кости. Беззаботность на его лице сменилась теперь напряженной гримасой, чем-то похожей на холодную яростную мину его матери.       Пожалуй, это лучшее решение, сквозь горечь мелькнуло в голове Зигрун. Кили занят игрой и потому не станет вглядываться в ее лицо и донимать расспросами.       Твердыми шагами подойдя к столу, Зигрун встала позади Кили, скрывшись в тени. Она прогнала желание опустить руки на его плечи, ощутить тепло ткани, сохранить в памяти одно из тех мгновений, что она поклялась унести с собой.       На столе лежали три кости, и ставки росли. Кили, похоже, был в проигрыше.       — Шесть очков! — провозгласил один из гномов, бородатый детина со шрамом, пересекающим глаз, сгребая к себе небольшую кучку серебряных монет. — Кажись, принц, твоя удача сегодня спит.       — Она просто разминается, Трор, — огрызнулся Кили, бросая кости. Они покатились и выпали: тройка, двойка и единица. Кили треснул кулаком по столу. — Id-ê malûn sulkhâj, ufrakhil!!       — Ха! «Журавль в грязи»! — засмеялся Трор. — Плати еще десятку!       Зигрун усмехнулась. Годы в «Каменном Молоте», где игра в кости была одной из вечерних традиций, научили ее кое-чему.       — Эй, — тихо сказала она на ухо Кили, наклонившись к нему. — Он блефует. У него слабая кость, он ее левой рукой поправляет. Скорее всего, сбитая грань. Пусть перебросит кости или сменит их все, тогда посмотрим.       Все гномы за столом повернулись к ней. Кили оглянулся, и на его лице мелькнуло удивление, а затем его губы изогнулись аркой. Трор нахмурился.       — Гляжу, ваша azag-hêl и в кости умеет играть? — беззлобно проворчал он. — Может, она еще и крестиком вышивать мастерица?       Другой гном, постарше, с добрыми, смеющимися глазами и сединой в темной бороде, вежливо кивнул Зигрун и протянул свою запасную кружку.       — Нарви, сын Нара, — представился он и дружелюбно добавил: — Выпьешь с нами за честную игру?       — С удовольствием, — Зигрун приняла кружку и, сев на свободное место рядом с Кили, сделала глоток. Эль был крепким и горьковатым, но он помогал прогнать мысли и остатки дрожи.       Нарви, улыбаясь, кивнул на шумную толпу танцующих.       — Не желаешь ли пройтись в танце? Я не прочь размять ноги, а то что-то засиделся за столом.       Зигрун покачала головой, глядя на стол, где Кили с новым азартом вглядывался в кости противника.       — Позже. Сейчас хочу посмотреть, как мой друг отыграется.       Нарви притворно вздохнул, принимая отказ. Трор подмигнул:       — Что, gatâna, предпочитаешь танцы с королевскими отпрысками?       Слова впились в самое сердце. Зигрун беззвучно выдохнула, сжимая пальцы в замок. Она поймала взгляд Кили, оторвавшегося от игры. В его темных глазах плясали искорки азарта. Короткий кивок будто говорил: «Давай, ответь им, как ты умеешь!»       Взгляд рассеянно скользнул по залу и зацепился за фигуру Даина Железностопа, статью и медной бородой выделявшуюся даже на фоне королевского стола. Он сидел, откинувшись в кресле, с массивной деревянной кружкой в руке, что-то негромко говоря Торину.       В какой-то момент глаза короля Железных Холмов, словно удар бича, быстрым движением очертили пространство зала. Всего на пару мгновений — не больше, чем требуется, чтобы опознать знакомую фигуру в суматохе пира — их взгляды встретились.       Он повернулся к Торину, но его внимание, как показалось Зигрун, все же задержалось на ней. Слушая кузена, он снова глянул в ее сторону, искоса, будто оценивающе. Его рука непроизвольно поднялась к лицу. Крупные пальцы с набухшими венами коснулись губ, а затем он медленно, задумчиво провел костяшками по ним, будто размышляя над сложной, но интересной задачей.       Горечь и отчаяние внутри Зигрун вдруг кристаллизовались в чистое, острое, безрассудное решение.       — Ты прав, — ее голос, обращенный к Трору с Железных Холмов, прозвучал громче и увереннее. — Мои стандарты высоки. Прошу простить меня, господа, но следующий мой танец — только с Uzbâdâ menu.       Трор поперхнулся элем. За столом на мгновение повисла тишина. Нарви, смеясь, присвистнул.       — Ишь ты, дерзкая, — произнес он, окидывая ее смешливо-недоверчивым взглядом. — Прямо вот так подойдешь и пригласишь на танец короля?       — И не какого-нибудь, а Thrâgùn Gâthol-Mornù, — подал голос сидящий по левую руку от Кили гном, который до этого молча ждал своей очереди отыграться.       — Предупреждаю: с наглецами у Даина разговор короткий, — Трор красноречиво ударил кулаком в ладонь, — а ваши женские штучки-дрючки, — он изобразил нарочито изящное движение ладонью, глядя на Зигрун, — для него что эльфийская рунопись.       — Думает, к Торину в отряд прибилась, пару-тройку орков уложила — так теперь все дозволено.       — Прикуси язык, — рявкнул Кили, кидая влево предупреждающий гневный взгляд.       — Ладно тебе, высочество, уже и пошутить нельзя, — миролюбиво усмехнулся его собеседник, поднимая ладони вверх.       — Еще одна такая шутка, — оскалился Кили, сверкнув глазами, — и отсутствие передних зубов станет твоей меньшей проблемой.       Гном хрипло рассмеялся, качнув головой.       Зигрун тем временем опрокинула кружку, допивая эль до дна. Горячая волна решимости разлилась по жилам. Она поставила пустую кружку на стол с таким видом, будто только что скрепила договор печатью.       Кили повернул голову и поднял на нее взгляд. В его карих глазах читалась смесь чувств: раздражение и одобрение, смешанное с растерянностью.       — Ты серьезно это сделаешь? — уточнил он, хотя по ее лицу и так все было понятно.       — А как иначе? — холодно отозвалась она, поднимаясь из-за стола. — С тех самых пор, как я втерлась в отряд и подстрелила пару-тройку орков, я только и жду удобного момента, чтобы лишиться головы.       — Фарин, вот кто тебя за язык тянул? — с досадой бросил Нарви, косясь на притихшего товарища.       Не проронив больше ни слова, Зигрун обошла стол и шагнула в гущу празднества. Гул голосов, смех, музыка — все это сливалось в оглушительный водоворот, сквозь который она пробиралась, как сквозь частый лес. Локти, спины, кружащиеся в танце пары. Один раз она едва не столкнулась с приземистой targûn, несшей поднос с дымящимися свиными ребрышками; та что-то сердито буркнула ей вслед, но Зигрун уже не слышала.       Она шла вперед, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой, холодный ком.       Пусть. Пусть уже с рассветом ее вышлют с глаз долой, не дав как следует попрощаться. Но сегодня... катись оно все к carâg rùkhâsdul.       Толпа расступилась, открыв перед ней пространство перед высоким столом, где сидели короли и их советники. Воздух здесь казался гуще, а свет факелов — ярче. Она замерла в нескольких шагах, внезапно осознав безумие своего порыва.       Еще не поздно вернуться, мелькнула мысль. Вернуться и, с ухмылкой обведя взглядом сидящих за столом, произнести: «Что, перетрухнули? Думали, я и вправду перестала дружить с головой?»       Краем глаза она уловила движение: Торин повернул к ней голову. Затем, будто по незримой команде, на нее обернулись Даин и его советники. Шум вокруг словно стих, уступая место звенящей тишине.       Сердце Зигрун бешено заколотилось где-то в горле. Отступать было поздно. Ей отчаянно не хотелось встречаться взглядом с Торином, чувствуя на себе тяжесть его недоумения. Но она заставила себя, почтительно склонив голову в его сторону.       — Vemu, Thânu men...       А потом подняла глаза и встретилась взглядом с королем Железных Холмов. Глаза цвета расплавленного янтаря изучали ее без тени удивления, с ленивым интересом хищной птицы.       — Uzbâdù Dain, — голос ее прозвучал тихо, но четко, без дрожи. Она вложила в него всю свою гордость и все отчаяние. — Окажите мне честь. Примите мое приглашение на танец.       Тишина, упавшая на королевский стол, была оглушительнее грома. Один из гномов-советников, до этого оживленно беседовавший с Торином, замер с кружкой на полпути ко рту. Краем глаза Зигрун заметила, как пальцы Торина сжались в кулак так, что побелели костяшки.       Седовласый Балин подавился глотком эля и закашлялся, судорожно вытирая бороду. Его обычно добрые глаза округлились от неподдельного шока. Двалин, сидевший по левую руку от Торина, медленно повернул голову. Его густые черные брови сомкнулись в одну грозную линию, а взгляд, по-отечески тяжелый и неодобрительный, буравил Зигрун, будто взвешивая степень ее безумия.       — Ты чего это, 'Ibunê? — пророкотал он. — Эля хватила? Или проспорила кому?       Даин Железностоп был единственным, кто не изменился в лице. Он откинулся на спинку своего массивного кресла. Его ястребиный взгляд намертво сфокусировался на ней. В его глазах не было ни гнева, ни насмешки. Был лишь острый, животрепещущий интерес охотника, чья дичь по необъяснимой прихоти судьбы сама явилась к его ногам.       Зигрун стояла на месте, как пригвожденная, глядя в его лицо и ожидая вердикта.       Наконец, уголок рта под рыжими усами дрогнул, складываясь в едва уловимую усмешку. Он медленно, с наслаждением, как дегустатор, потягивающий дорогой эль, отставил массивную кружку. Гулкий стук металлической оправы о деревянный стол прозвучал как залп из десятка гномьих стрелометов.       Король Даин резко встал из-за стола и двинулся в обход. Его мощная фигура заслонила свет от камина. Зигрун с трудом заставила себя не отшатнуться. В тот же миг она увидела, как Торин резко поднялся с места.       — Dârâkh, khâganù! — прозвучало как приказ. Владыка Железных Холмов, обходя стол, лишь на мгновение задержался. Он был младше Торина, но гораздо дольше носил корону — и теперь его взгляд, короткий и неоспоримый, был взглядом умудренного опытом короля, принявшего решение, которое не подлежит дискуссии.       Торин грузно опустился в кресло, отведя взгляд. Его пальцы с такой силой впились в резные подлокотники, что тонкое дерево едва не затрещало.       В два шага преодолел оставшееся расстояние, король Даин остановился перед Зигрун. Он не кланялся и не церемонился. Его мощная ладонь, покрытая шрамами и мозолями, протянулась к ней в немом приказе.       — Руку, — прорычал он, и это не было просьбой.       Не мигая, Зигрун вложила свою руку в его. Железная хватка сомкнулась на ее кисти, обещая хруст костей, но боль не пришла. В этих тисках была лишь непоколебимая твердость закаленной стали, готовая выдержать любую бурю.       — Targbadûn! — громоподобный голос прорезал гул зала. — Вдарьте так, чтоб у каждого в этом зале борода встала дыбом!       Его крик подействовал как удар хлыста. Музыканты встрепенулись, засуетились. Толпа с гулом подалась назад, образуя широкий круг. И в этот самый миг, словно удар молота о наковальню, застучали барабаны. Ритм был диким, первобытным, отзывавшийся эхом в каменных сводах.       Зигрун, поворачиваясь за ведущей ее рукой, увидела, как Кили и его новые товарищи из Железных Холмов бросили кости и теперь энергично расталкивали толпу, прорываясь в первые ряды.       В мельтешении фигур взгляд Зигрун скользнул по знакомому темному силуэту, застывшему в стороне от общего движения. Она не стала всматриваться в лицо госпожи Дис, лишь ощутила на себе ее тяжелый безмолвный взгляд, холодный и зловещий, как камень надгробия, и поспешно отвела глаза.       — Дорогу! — крикнул кто-то из подданных Даина, сияя от возбуждения. — Наш Король танцует!       — Освободите площадку, Kheled-zâram!       В центре очищенного пространства они остались одни — он, Владыка Железных Холмов, возвышающийся над ней на целую голову, и она, чье место было в родной таверне за много миль отсюда. Он долго не отпускал ее руку. Хищные янтарные глаза сверкали в такт барабанному бою.       С первыми нотами флейты сапоги Зигрун забили дробь по камню, вышивая сложный, перекрестный ритм. Даин обходил ее тяжелым уверенным шагом, словно осматривал крепостную стену.       В резком повороте юбки Зигрун взметнулись бордовым и серым вихрем. Замирая, она поймала на себе взгляд Владыки — яростный и заинтригованный.       Толпа подхватила ритм. Резкие, громкие хлопки взрывались не в такт, а поверх музыки, и с каждым таким взрывом воздух в зале накалялся.       Они двигались по орбите друг друга. Сходились ненадолго, задевая друг друга лишь плечами, чтобы резко разойтись. Когда же Владыка Даин замирал, выставив руку-опору, Зигрун принимала вызов и, оттолкнувшись, вихрем уходила за его спину.       В висках стучало в унисон с барабанами, учащенно и гулко, будто перед решительной атакой. В какой-то момент движения, еще недавно такие разудалые, собрались, стали резкими и выверенными, словно клинок, извлекаемый из ножен.       В одном из резких выпадов правая рука Зигрун метнулась к поясу, и пальцы обрели знакомую шершавость рукояти кинжала, скрытого складками нижнего платья. Она будто вытянула лезвие из самого воздуха. Холодная сталь, сверкнув, выписала перед лицом Даина восьмерку. В один миг боевая стойка стала позой, а фехтование — частью танца.       Воздух в зале сгустился от гула — одни взрывались одобрительными криками, другие шипели от возмущения, но для Зигрун этот шум снова растворился в оглушительном биении сердца. Двигаясь в танце, она смотрела в жесткое лицо короля Даина, озаренное пламенем свечей, в глаза, пышущие яростным огнем, рожденным на стыке гнева и восхищения.       Его взгляд, пронзительный, пожирающий, с горящей в глубине искрой азарта, был красноречивее любых слов. Он словно говорил ей: «Да. Да, Mâhal-bazg. Продолжай».       Она вращала кинжал, то скрывая его, то вновь обнажая острие. Резкие, короткие выпады, и острие кинжала замирало на расстоянии пальца от его груди, шеи, пояса. Даин не отступал, следя за лезвием в ее руке, всем телом напоминая готовящегося к прыжку громадного зверя.       Она кружилась вокруг него по инерции. Теперь уже оба ее кинжала свистели в воздухе, создавая вокруг смертоносный ореол.       Мгновение — и мощная ладонь сомкнулась на ее запястье, рывком останавливая лезвие сбоку, на расстоянии ногтя от обнаженной кожи его шеи.       — Хватит? — его низкое рычание дохнуло обжигающе теплым воздухом на ее лицо.       — Нет, — выдохнула она, не в силах отвести яростный взгляд.       Уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке, а в глазах вспыхнул новый, еще более опасный огонь.       — Тогда продолжим.       Кинжалы Зигрун метались вразнобой, окутывая ее незримым щитом из стали. Она яростно скрещивала их возле его тела — сбоку у горла, за спиной, у пояса, — всякий раз останавливаясь на расстоянии ногтя от фатального касания.       В финальном движении она резко прыгнула через его выставленную, согнутую в колене ногу, и оба клинка, взметнувшись, рассекли воздух над его головой сплошной угрожающей дугой.       Задыхаясь от ярости, Зигрун приземлилась на одно колено, больно ударившись им о камень. Кинжалы, словно клыки разъяренного зверя, были направлены в его сторону. Ее грудь вздымалась под платьем, выбивая из легких свистящий звук. По щекам стекали струйки пота, смешавшегося с угольной подводкой глаз.       Пара выпадов, и Зигрун замерла в низкой стойке: один кинжал уперт в пол, второй — направлен вверх, в его сторону. Даин принял ее ураган, не сдвинувшись с места, не моргнув глазом. Ладони, которые могли бы в пару рывков выбить оружие из ее рук и свернуть ей шею за дерзость, остались сжатыми в кулаки у бедер.       Грянул финальный аккорд, и на один миг — одно биение сердца — воцарилась оглушающая тишина. А затем своды стен едва не содрогнулись от грохота. Аплодисменты, топот, восторженные крики и гортанные возгласы «Akârim Uzbadûn!» прокатились по каменным сводам, грозя обрушить потолок.       Зигрун медленно выпрямилась. Она не смотрела по сторонам. Ее взгляд, тяжелый и ясный, был прикован к Владыке Даину. Не опуская кинжалов, она с привычным лязгом вложила их в ножны, после чего, не отводя глаз, коротко, по-солдатски кивнула.       В ответ медленным, почти ритуальным движением Владыка Даин поднес руку к груди. Его ладонь, широкая и шершавая, раскрылась и прикоснулась к сердцу, замирая в немом клятвенном жесте. Взгляд, тяжелый и пристальный, словно высекал искру из воздуха между ними.       Собрав волю в кулак, Зигрун глубоко выдохнула, развернулась и зашагала прочь — спина прямая, плечи расправлены. Шаг за шагом, сквозь оглушительные аплодисменты и море чужих глаз.

***

      Даин стоял неподвижно. Его пристальный горящий взгляд прожигал спину уходящей. По его губам скользнула тень странной, едва незаметной усмешки. Когда Кили понял, что Зигрун уходит, он рванулся было за ней, но мощная рука в кожаном наруче преградила ему путь.       — Стоять, — голос Даина пророкотал тихо, но с той неоспоримой интонацией, перед которой склонялись головы и отступали армии. Он следил лишь за тем, как фигура в бордовом платье тает в толпе.       Кили замер, недовольно сжав губы и кулаки, но не смея ослушаться повелительного тона дяди.       Тем временем на другом конце зала Фили рванулся было с места, всем существом устремляясь за уходящей фигурой, но вдруг ощутил на плече сдерживающую тяжесть. Рука госпожи Дис, легшая на его плечо с материнской нежностью, обладала несгибаемой стальной твердостью.       — Нет, Фили, — ее голос прозвучал тихо в шуме голосов, но в нем звенела отточенная сталь команды. Ее взгляд, темный и неумолимый, как глубины шахт, встретился с его горящим нетерпением взором, и в нем не было места для споров. — ‘Abad kholîn.       — Что ты имеешь в виду? — выдавил Фили, и сначала в его глазах читалось лишь недоумение. Но затем он резко развернулся к матери всем телом, и взгляд его стал осознанным. — Что ты ей сказала?       Дис лишь пожала плечами с нарочитой, холодной безмятежностью.       — Лишь то, что должна была сказать, — парировала она и, окинув сына оценивающим взглядом, добавила с легким презрением: — Как бы там ни было, принцу Эребора не пристало бегать за разнузданной dûs-ana из захудалой таверны.       — Не называй ее так, — Фили болезненно покачал головой.       Госпожа Дис холодно вскинула бровь.       — В самом деле? — ядовито протянула она. — Тогда как, скажи на милость, ты назовешь представление, которое она только что здесь устроила?       Фили собрался было парировать, но, не найдя слов, обернулся. Его взгляд скользнул по залу и наткнулся на Кили. Тот стоял рядом с Торином и Даином, чья беседа походила на напряженный спор.       Лицо Кили было мрачным, а взгляд — беспокойным. Точное отражение того, что чувствовал он сам. Поймав взгляд брата, Кили едва заметно кивнул в сторону дядей и с немым раздражением закатил глаза. Фили снова покачал головой, и гнев его внезапно сменился горькой растерянностью.       — Я не знаю, что сказать, — сдавленно признался он.       — Зато я знаю прекрасно, — голос Дис прозвучал с мрачным, почти торжествующим снисхождением. — Твоя Зигрун с самого начала похода мечтала лишь об одном — опутать Торина и занять место рядом с ним на троне Эребора.       Она сделала небольшую паузу, давая словам прочно осесть в сознании сына.       — В разговоре со мной она пыталась увиливать, лепетала о контракте, о долге и чести… Но по одному только ее взгляду, по тому, как она произносит его имя, мне все стало ясно как день.       — Ты ошибаешься, — Фили снова покачал головой, и в его глазах вспыхнул непокорный огонь. — Я знаю Зигрун, она не такая.       — Ох, Фили, — Дис покачала головой с видом усталого мудреца. — Вы с Кили еще так молоды. Вы смотрите на мир через призму юного пыла и не способны разглядеть то, что видит глаз, умудренный опытом. А уж женское сердце, — она усмехнулась, и в усмешке этой была ледяная горечь, — чует подобные намерения за версту. Ты знаешь ее всего несколько месяцев и видишь лишь kheled-râs, но не саму суть.       Фили сглотнул. Слово «маска, личина» обожгло память, вызвав в сознании яркие болезненные вспышки. Он снова увидел Зигрун — ту, что с обманчивой легкостью притворялась прокаженным смертником. Лишь ее глаза, те самые, что он запомнил еще со случайных встреч в таверне, не давали ему покоя, выдавая живую, знакомую душу под слоем грязи и отчаяния. А потом — каменистый островок на подступах к Аз-рагни, где она, стоя перед Торином и всем отрядом, с тихим, неподдельным достоинством призналась, кто она на самом деле.       На продуваемом ветрами утесе, среди холодных камней, Фили вместе со всеми внимал ее рассказу. Она говорила о бегстве из дома, о боли, которую причинила своей семье, — и в каждом ее слове звучала горечь искреннего сожаления. Она хотела лишь сделать в жизни нечто по-настоящему важное. Не для себя. Для других. И была готова безропотно повиноваться, если Торин прикажет ей вернуться.       С каждым новым словом, с каждым оттенком ее спокойного, ясного взгляда, где читались лишь суровая правда и принятие любой судьбы, в душе Фили все больше зрело понимание:       Пропал. Навсегда.       Пока Торин совещался с отрядом, Фили следил за его лицом, за той внутренней битвой, что бушевала в его чертах: ярость, страх — не за себя, за нее, — и тяжелое, неотвратимое сомнение. Фили чувствовал то же самое, но к его страху примешивалось острое, безмерное восхищение. Он понял тогда, что не зря запомнил эту девушку, — ту самую, что в ответ на его пьяное ухаживание в таверне вылила ему за воротник эль и отвесила звонкую пощечину.       В решении Торина, в том, как он — вопреки голосу здравого смысла, твердившему, что targûn следует немедля сопроводить в родные горы подальше от смерти — не захотел с нею расстаться, Фили увидел отражение собственных чувств. Ее тихая исповедь, меткая стрельба, лишившая Азога глаза, ее самоотверженность в бою и готовая, как натянутая тетива, жертвенность — все это зацепило Торина там, на Карроке. А его, Фили, покорила отважная сероглазая gatâna из таверны в Синих горах.       Он вспомнил, с какой яростной решимостью она рвалась за стену, наплевав на приказ Торина, обезумевшего от драконьего недуга. Она была готова выйти на поле боя и отдать жизнь за Эребор, прекрасно понимая, что ее одинокий подвиг ничего не изменит. Фили не мог этого допустить. Как не мог и Кили, привязавшийся к Зигрун как к родной сестре. Как не смог затем и весь их отряд.       Она поцеловала Торина — горячо, отчаянно, словно в последний раз. А он оттолкнул ее. В голове Фили тогда мелькнула дикая, нелепая мысль: казалось бы, вот оно, твое счастье, радуйся... Но, глядя на Зигрун — изможденную, истерзанную боем куда сильнее, чем любой из них, — он чувствовал лишь глухую, тлеющую злость на Торина. Возможно, еще и потому, что не смог до конца простить ему темную тень, что накрыла его в золотом бреду драконьей болезни...       — Этот ее спектакль, — Дис обвела зал властным взглядом, в котором читалось одновременно и презрение, и холодное удовлетворение, — лишь доказал, что я не ошиблась в своих догадках. Наглость этой авантюристки не знает границ, а ее проницательность и вовсе опасна. Она не осмелилась атаковать Торина в лоб — это было бы слишком глупо. Вместо этого, пользуясь добытой славой, она выбрала в партнеры не кого-нибудь, самого Даина Железностопа. Ты действительно не понимаешь, в чем здесь расчет?       Фили молчал, сжав кулаки. Его взгляд, полный боли и гнева, был прикован к матери.       — Все до неприличия просто, — ее губы искривила ядовитая усмешка. — Этот вопиющий танец — не что иное, как rukhs-fîk. Она надеялась разжечь в Торине ревность, заставить его вспыхнуть, увидев ее на глазах у своих же подданных в объятиях другого короля. Она не оставляет попыток завоевать его сердце обходным путем, раз уж прямое наступление не сработало.       Дис откинула голову, и в ее глазах вспыхнули стальные искры.       — Не смотри на меня так, — ее голос стал тише, но от этого лишь опаснее. — Зигрун наскучило играть роль Baruk-‘Abad, ведь эта маска не принесла ей желаемого. Торин оставался глух к ее уловкам. А потому она сменила тактику — и выбрала для этого самый публичный и унизительный для твоего дяди способ. Скажи мне, разве это не высшая форма наглости?       — Я не знаю, что значил этот танец, — голос Фили прозвучал тихо, но с неожиданной стальной твердостью, заставившей Дис приподнять бровь. — И какое отношение ко всему этому имеет Даин. Но я знаю одно: Зигрун любит Торина. Не так, как ты думаешь. А я... — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнуло бесстрашие. — ...amrâlê mên.       — Ох, Фили, — устало выдохнула Дис. Во взгляде ее плескалось снисхождение, смешанное с досадой. Она отвела глаза, и ее синий, холодный взгляд застыл где-то вдали. — Впрочем... может статься, я действительно ошибалась на ее счет. Вернее, неправильно истолковала ее намерения. После нашего разговора она прекрасно поняла: путь к трону Эребора для нее лежит только через мой труп. Какой бы бесстрашной она ни была, она прежде всего умна. Безмерно умна.       Взгляд Дис вернулся к сыну, и в нем зажглась новая, ледяная уверенность.       — Возможно, после провала с Торином, она просто сменила мишень. Она выбрала короля Даина. И, Kheled-zâram, — ее губы искривила ядовитая усмешка, — какой же это гениальный ход. Браво.       — О чем ты? — Фили смотрел на мать с нарастающим недоумением.       — О том, мой мальчик, что ей, дочери трактирщика, в сущности, все равно, какого короля заполучить, — Дис усмехнулась, и в ее глазах заплясали опасные искры. — Может статься, что Торин после всей этой истории с драконьим недугом слегка... потускнел в ее глазах. Она сообразила, что его авторитет пошатнулся, и обратила взор на того, кому Эребор обязан спасением. На того, чья власть, сила и достоинство не подлежат сомнению. На более опытного правителя и, — она многозначительно приподняла бровь, — что уж греха таить, куда более... пылкого короля.       — Мама, — Фили покачал головой, и в его голосе впервые прозвучало тихое, но твердое возмущение. — Прошу тебя, остановись. Это уже чересчур.       — Разве? — Дис с деланным весельем удивленно всплеснула руками и жестом указала на зал. — Взгляни.       Фили обернулся. Его взгляд скользнул по шумному веселью, уже вовсю кипевшему в зале. Он увидел Торина — тот стоял с советниками, лицо его было мрачнее грозовой тучи, а взгляд, тяжелый и острый, раз за разом возвращался к колоннаде. В сердце Фили тревожно и болезненно екнуло.       — Где Даин? — тихо, почти бессознательно, вырвалось у него, пока он лихорадочно искал глазами могучую фигуру рыжебородого Владыки.       — Недавно удалился, — с подчеркнутой небрежностью ответила Дис и, едва заметно пожав плечом, добавила с блеснувшим в глазах мрачным торжеством: — Думаю, его намерения предельно ясны.       Фили замер, пытаясь осмыслить услышанное, а затем медленно повернулся к матери. К горлу подкатил ком. Его захлестнула смесь ужаса и глубочайшего омерзения.       — Ты что, шутишь?       — Нисколько, — Дис равнодушно скрестила руки на груди. В этот момент за спиной Фили послышались торопливые шаги, и на его плечо опустилась тяжелая ладонь.       — Мама, — Кили, слегка запыхавшись, натянул улыбку, но, встретившись взглядом с братом, мгновенно сменил выражение лица и заговорил тише: — Фили, там... в общем, полный ishkakhfê ai'd durgnul, — прошептал он беззвучно, одними губами. Фили почувствовал, как ледяная волна страха и ярости сдавила ему горло.       — Даин? — тут же выдохнул он. Кили кивнул торопливо и мрачно.       — Я слышал, о чем он говорил с Торином. Каждое слово. Похоже, он пошел за ней.       Дис с отчаянием фыркнула, закатив глаза к потолку.       — Mâhal, Кили, и ты туда же! Умоляю, оставьте это.       — Но мама! — воскликнули братья в унисон, повернувшись к ней. Дис рассмеялась — коротко и без тепла.       — Мои дорогие, — она покачала головой, переводя взгляд с одного сына на другого. — Умоляю, остыньте и подумайте: если даже Торин не счел нужным всерьез вмешаться, стоит ли вам бросаться напролом? Неужели эта девица значит для вас так много, что вы готовы бросить вызов своему дяде?       — Девица? — лицо Кили исказилось от изумления. Он переглянулся с Фили, затем с возмущением уставился на мать. — Зигрун — наш друг! Еще вчера ты говорила, что ее подвиг достоин уважения!       — Я не отказываюсь от своих слов, — холодно согласилась Дис. — И отдаю должное ее стальной хватке. Вам не стоит в это лезть. Вы не только разозлите Даина, но и помешаете ей получить то, чего она хочет.       — И чего же она хочет, по-твоему? — в голосе Кили звенело возмущение.       Дис снисходительно рассмеялась.       — Стать Azbadân, — произнесла она так, будто это было самой очевидной вещью на свете, и развела руками. — Неважно, Эребора или Железных Холмов... Так или иначе, — ее взгляд стал мрачным и язвительным, — я с величайшим интересом посмотрю, как очередная безумная затея нашей очаровательной бунтарки закончится грандиозным провалом.       — Мама, ты просто... — Кили яростно сжал кулаки, слова застряли в горле комом ярости и обиды. Он с силой махнул рукой, словно отсекая бесполезный спор, и решительно хлопнул Фили по плечу. — Пошли. Нужно с этим разобраться.       — Вы оба ослеплены желанием верить в сказку о верной подруге и несчастной любви, — голос Дис прозвучал низко и грозно, словно подземный гул. Ее взгляд, темный и неумолимый, переходил с одного сына на другого. — Я же вижу суровую правду, что смотрит на нас с этих каменных стен. Вы — принцы Эребора! Ваше место — не в свите беглой шинкарки, а здесь, с семьей. С народом, который на вас рассчитывает.       Фили сделал шаг вперед с таким лицом, что Дис невольно отступила. В его голубых глазах пылала не знакомая ей упрямая искра, а целая кузница — раскаленная, готовая к ковке стали.       — С тех пор, как Zigrûn Grondâl встала на нашу защиту, она стала частью нашего народа, — его голос прозвучал тихо, но с несокрушимой, поистине королевской твердостью. — Если ты не поняла этого, матушка, то это твоя трагедия, а не ее вина. Идем, Кили.       Он резко развернулся и без колебаний шагнул в гущу толпы, заставив ее расступиться. Задержавшись, Кили бросил на мать взгляд, полный горького разочарования, и шагнул следом за братом.       Госпожа Дис осталась одна посреди шумного веселья. В ее холодных синих глазах бушевала буря. Она смотрела на удаляющиеся спины сыновей, и впервые за долгие месяцы на ее лице, помимо железной воли, снова читалось нечто похожее на страх. Не за трон, не за власть, а за них — ее мальчиков, бегущих навстречу очередному урагану.

***

      Он нашел ее не в галереях и не в пустых залах. Инстинкт привел его вниз, к глухим подземельям, ведущим в шахты, где воздух пах древним камнем и холодной пылью. Она сидела на полу в глубокой нише, скрытой от посторонних глаз свисающими с потолка сталактитами. Сидела, прислонившись спиной к стене, подтянув колени к подбородку. Она не плакала. Парадное платье было испачкано в пыли, а в глазах, поднятых на него, по-прежнему бушевала смесь вызова и холодной ярости.       Преодолев сталактиты, могучая фигура заполнила собой вход в нишу, поглотив свет факела. Голос прокатился низким гулом, будто сама гора заговорила.       — Представление закончилось? Или это антракт?       — Пришли добить меня, Владыка? — прозвучало не вопросом, а выдохом, хриплым и обрывистым. Медленно, будто каждое движение причиняло боль, она поднималась на ноги. Взгляд серых глаз, полный отчаяния и готовности к последней схватке, был устремлен на него, словно взгляд загнанного в угол зверя.       Тихая усмешка прозвучала, как шелест стали. Даин поднял бровь, отчего острый угол руны на его лбу слегка исказился.       — А нужно?       Ее губы исказила гримаса, в которой было все — отчаяние, злоба и вызов.       — Уже плевать. Только знайте, — она с лязгом выхватила оба кинжала из-под платья. — Я буду сопротивляться.       Он окинул лезвия коротким взглядом, и тихий, хриплый смешок вырвался из его груди.       — Значит, вот какое мнение обо мне у тебя сложилось.       Вместо ответа она на миг опустила глаза к его сапогам, под которыми хрустнули осколки сталактитов, после чего резко дернула подбородком, смахивая со лба непослушную темную прядь.       — Кто бы мог подумать, — ее голос прозвучал прерывисто, с горькой усмешкой, — Uzbâd Khâzâdul, Демона Железных Холмов, заботит мнение трактирной крысы. Не многовато ли чести?       Он медленно окинул ее взглядом — с ног до головы, будто разглядывая диковинный артефакт, найденный в своей же сокровищнице. Внезапно из его груди вырвался сдержанный смех — негромкий, но такой глубины, что каменные своды, казалось, вторили ему приглушенным эхом.       — Знаешь, что меня всегда забавляло? — произнес он с легкой насмешкой в голосе, делая шаг в нишу. — Все шепчут мое прозвище за спиной, боясь, что оно мне не понравится. Хотя именно я его придумал и распространил среди своих же подданных.       — Как трогательно, — криво усмехнулась Зигрун, не сводя с него мрачного взгляда. — И часто ли вы забавляетесь тем, что придумываете прозвища для самого себя?       — Не так часто, как хотелось бы, — ответил он. Зигрун выдохнула, выжидающе глядя ему в лицо. Даин протянул ей руку ладонью вверх. — Ну так что? Сдаешься? Или выходим на второй раунд?       Ее взгляд метнулся с его лица на протянутую руку. В глазах еще несколько мгновений бушевала война. Гордость против отчаяния, ярость против потребности. .       С глухим лязгом вложив кинжалы в ножны, она сократила расстояние между ними. Его протянутую руку она проигнорировала. Вместо этого пальцы впились в грубую кожу его куртки, и, резко поднявшись на носки, она с силой притянула его к себе.       Это был не поцелуй, а столкновение. Его губ, обветренных и твердых, и ее, горячих и безжалостных. Даин не удивился, не отпрянул. Руки — могучие, как ветви дуба, — легли на ее спину, прижимая ее тело к себе с такой силой, что у Зигрун перехватило дыхание. Он отвечал с той же дикой энергией, поглощая ее гнев, принимая вызов.              Даин оторвался, чтобы перевести дух. Его дыхание и жесткие волосы бороды жгли ее кожу, как наждак.       — Ai-‘uznu, — выдохнул он сдавленным рыком, рожденным в недрах груди. Его рука молнией метнулась к ее поясу. Лезвие ее собственного кинжала сверкнуло в мощной ладони. Два точных, почти церемониальных движения, пара резких рывков — и ткань ее платьев с треском разошлась, обнажая спину.       Сталь едва задела кожу, и по телу пробежала волна жгучего жара. Зигрун резко выдохнула, прикрыв глаза, словно пытаясь удержать внутри пламя, рвущееся на свободу.       Одним резким движением он стянул с нее оба платья. Соскользнув, они обнажили стройное сильное тело, закаленное в походе и спаянное в битвах. Упругие мышцы живота, узкая талия, бедра, хранящие память о долгих переходах. В полумраке ее кожа отливала бледностью, скулы были отмечены размытыми тенями угольной подводки, а темные соски набухли от желания и острых ощущений.       Отбросив в сторону ее одежды и оголенный кинжал, Даин левой рукой обхватил ее спину, а правой взял ее под колени и легко поднял на руки, прижимая к своей груди. Зигрун не сопротивлялась, лишь вцепилась пальцами в его плечи. Серые глаза, еще недавно пустые и бездонные, как сгоревшая шахта, теперь бушевали холодным огнем, пробивавшимся сквозь полумрак ниши.       Сделав шаг, он опустил ее на груду звериных шкур, оставленных здесь кем-то из стражников. Затем он сбросил с себя куртку — под ней оказалась простая льняная рубаха, насквозь пропотевшая и прилипшая к мощному торсу.       Он был старше ее на сотню лет. Его тело, испещренное рунами, было картой былых битв. Шрамы — застарелые и недавние — пересекали закаленные мышцы плеч и рук. В его движениях была неукротимая сила зрелого, могучего воина.       Он накрыл ее своим телом, и этот вес был не тяжестью, а обещанием надежности. Его шершавые ладони скользили по ее бокам, исследуя каждую мышцу, каждый изгиб, каждый шрам, будто читая летопись ее жизни. Его губы и язык нашли ее грудь, и она вскрикнула, впиваясь пальцами в его волосы, едва не вырывая туго стянутые пряди, грозя распутать сам узел.       Он не был нежен, его прикосновения были такими же требовательными, как и ее поцелуй, и в этой грубости была полная, безоговорочная честность.       — Uzbâdù... — ее голос сорвался на стон, когда его пальцы скользнули между ее ног, обнаруживая там готовность, жаркую и влажную.       — Молчи, — прохрипел он ей в шею.       Он вошел в нее одним мощным, уверенным движением, заполнив ее до предела. Она выгнулась с тихим, сдавленным криком, ее ноги обвились вокруг его мощных бедер, впиваясь пятками в его поясницу. Он не дал ей опомниться, не спросил, больно ли ей. Он начал двигаться с тем же неистовым, почти яростным ритмом, что задал их танец.       Волны нарастающего удовольствия смешивались с болью и остатками бешеной энергии, ищущей выхода. Когда один из его особенно сильных толчков вогнал ее глубже в шкуры, ее голова откинулась, и губы оказались у его плеча. Без единой мысли, повинуясь чистому животному инстинкту, она впилась в него зубами. Не игриво, не нежно — по-настоящему. До хруста натянувшейся кожи, до соленого привкуса пота и металлического —крови на языке.       Он не оттолкнул ее. Не вскрикнул. Из его груди вырвался низкий, глубокий стон — не боли, а чего-то более дикого и первозданного. Он на мгновение замер, и она почувствовала, как каждый мускул его тела напрягся, словно готовясь к решающей схватке. А затем ладонь, лежавшая на ее бедре, сжалась с силой, обещающей оставить синяк. Он ответил ей еще более яростным, почти свирепым толчком.       В этом не было наказания, было лишь полное, абсолютное одобрение. Он не пытался ни укротить, ни уничтожить, ни утешить. Он отвечал ей на том же языке. И тогда она позволила себе сломаться — не в слабости, а в высшем проявлении силы. Она снова впилась в то же место, чувствуя на губах влагу проступившей крови. Ее крик, смешавшийся с его хриплым рычанием, был полон не ярости, а освобождения.       Он смотрел на нее, не отрываясь. В янтарных глазах бушевал огонь, которого она никогда раньше не видела. Это был не просто огонь желания. Он видел ее. Всю. С ее силой, яростью и бесконечной болью.       Его ритм ускорился, становясь все более неистовым. Она чувствовала, как внутри нее нарастает неудержимое давление. Она закрыла глаза, но его грубый окрик заставил вновь открыть их.       — Смотри! — рыкнул он. — Смотри на меня!       И она посмотрела. Впилась взглядом в его лицо, в горящие глаза, в разметавшуюся рыжую бороду. Когда волна удовольствия накрыла ее с головой, заставив все тело содрогнуться в немом крике, она увидела, как его черты исказились гримасой высшего наслаждения, и почувствовала, как он изливается в нее, горячий и безудержный, завершая их битву.       Он рухнул на нее всем своим весом, и она приняла его, обнимая ногами бедра, а ладонями — широкую спину. Воздух в каменной нише был густым и тяжелым, пропахшим потом, кожей и чем-то острым, почти звериным, что остается после схватки.       Он со стоном откатился на бок и лег рядом с нею на шкуры. Его могучая рука, влажная и тяжелая, осталась лежать на ее животе.       Зигрун закрыла глаза, прислушиваясь к бешеному стуку сердца, которое постепенно успокаивалось. В ушах стоял звон, груди вздымались, выравнивая дыхание. Пустота и ярость, пожиравшие ее изнутри, отступили. Их вытеснила новая, необъяснимая, но успокаивающая тяжесть...

***

      Эхо их собственных торопливых шагов отдавалось в пустых переходах, будто за ними крался невидимый призрак. На одной из бесчисленных развилок Фили резко остановился, опершись ладонью о холодную стену. Грудь его вздымалась, выбивая из легких свистящий звук.       — Mâhal-bazg, куда они могли подеваться? — выдохнул он, и в голосе его читалась не просто усталость, а нарастающая паника.       Кили, остановившись чуть поодаль, с силой провел рукой по лицу и шумно выдохнул. Его пальцы судорожно сгибались.       — В жилых галереях мы были. В трапезной. В кузнечных рядах... Id-ê kalam-dum! — его голос сорвался на низкое рычание. — Куда он мог ее...       Фили зажмурился, с силой проводя ладонью по лицу, стирая с него и пот, и отчаяние.       — В голове не укладывается. Неужели Даин и впрямь... и Торин просто взял и позволил?! Что-то здесь не так. И о чем она только думала? Зачем?       Кили мрачно покачал головой. Его взгляд, утративший обычную живость, был устремлен в сырую темноту коридора, но видел он не камни, а лишь горькие картины собственных догадок.       — Она надорвана, — слова вырывались сквозь стиснутые зубы, словно он с трудом выплевывал отраву. — Поход сломал ее, а вся эта кровавая мясорубка у стен — добила... Я слышал, как Торин говорил об этом. А Даину хоть бы хны! Я, говорит, разберусь с этим. Menu gamutun. Так он сказал.       — И как это прикажешь понимать? — спросил Фили, окидывая брата взглядом. — Моя забота... неужто он ей мстить собрался? Счел вызов gatânâ за личное оскорбление? Не похоже это на Даина. Слишком низкий поступок для него.       Фили в отчаянии окинул взглядом расходящиеся тенистые коридоры. Перед его внутренним взором встало лицо матери — холодное, непроницаемое, предвещавшее беду, от которой сжималось сердце.       — Четыре сотни его воинов полегли, чтобы эти камни снова стали нашими, — голос Фили дрогнул, в нем звучали и ярость, и неверие. — И он посмеет взять и плюнуть на их память? Зигрун шла умирать плечом к плечу с его воинами! Одна из Baruk-'Abad!       — Uzgarù shatuz, — с глухим стоном ярости Кил и развернулся и с силой ударил кулаком по стене. Глухой удар, словно погребальный колокол, раскатился эхом по коридору. — Ufrakhil! Не прощу! Никогда!       Фили, резко преодолев разделявшие их шаги, впился пальцами в плечо брата.       — Без паники, — его голос прозвучал резко, но в нем слышалась не злость, а отчаянная попытка вернуть хоть крупицу здравомыслия. — Так мы делу не поможем. Остался только спуск в шахты.       Выйдя из прохода к головокружительным лестничным пролетам, они оба замерли, прислушиваясь и вглядываясь в зияющую пасть холодного тоннеля, уходящего в непроглядную тьму подземелий.       — Думаешь, они... — начал Кили, не заканчивая фразы.       Фили лишь горько дернул плечом, отвечая на его немой вопрос. Кили нервно облизнул пересохшие губы.       — В этих подземельях сам Mâhal с пути собьется! Лабиринты, завалы, древние штольни... Одно радует, спрятаться можно на века.       Фили с горечью фыркнул, уставясь на брата взглядом, в котором плескалась усталость и ясное, холодное знание.       — Ты и вправду думаешь, что Даин не найдет ее там? Он видит в темноте, как сыч. Каждый камень этой Горы для него что мать родная. В детстве он бывал здесь часто. Он каждый проход здесь знает, каждую трещину. В отличие от Зигрун, — его тяжелый взгляд снова устремился на брата, — и от нас с тобой. Так что скорее мы там заблудимся.       — Не заблудимся, — отрезал Кили, и в его голосе впервые прозвучала не ярость, а твердая, как камень, решимость. Он устремил взгляд в подступающую тьму. — Это и наши стены. И ее тоже. Она за них душу отдала.       Повисшее молчание было внезапно разорвано. Снизу, из чрева тоннеля, донесся отдаленный, но неумолимо приближающийся звук — тяжелые, мерные шаги, отбивавшие четкий ритм по каменным ступеням. Ни спешки, ни суеты. Лишь уверенная, властная поступь, заставлявшая вибрировать воздух.       Взгляды братьев встретились на мгновение, в них вспыхнула одна и та же мысль — смесь надежды и ужаса. Не сговариваясь, они ринулись вперед, вниз по широким, крутым ступеням, ощущая сердцебиение в такт этому гулу.       За одним из поворотов, в тусклом свете одинокого факела, они увидели его.       Даин поднимался навстречу. Его мощная фигура занимала почти всю ширину пролета. На руках он нес большой сверток из грубых звериных шкур, из которого свисала одна безвольная, бледная рука. Из-под края шкуры виднелись растрепанные темные волосы, слипшиеся на бескровном виске.       Братья замерли, словно вкопанные, преграждая путь. Воздух вырвался из легких Фили свистящим звуком. Кили издал сдавленный стон, будто ему нанесли удар ниже пояса.       Даин остановился в двух шагах от них. Его лицо не выражало ни гнева, ни торжества. Оно было подобно высеченной из гранита маске — усталой, непроницаемой и страшной в своем спокойствии. В его глазах, холодных, как глубины Kheled-zâram, не было ничего, кроме тяжелой ясности.       — Отойдите, — его голос, низкий и глухой, пророкотал в каменном подземелье, не оставляя места для споров.       — Что с ней? — начал Фили, голос его предательски дрогнул. — Она жива?       — А с чего бы ей мертвой быть? — прозвучало как удар хлыста, коротко и неоспоримо.       Даин сделал шаг, заставляя их инстинктивно отпрянуть к стенам, и прошел между ними, неся свою ношу. От него пахло элем, потом, табачным дымом и чем-то еще. Кили, опомнившись, рванулся было за ним.       — Что ты с ней сделал?! — его крик, полный ярости и отчаяния, отозвался эхом. — Mâhal-bazg, отвечай!       Даин не обернулся. Он продолжал свой путь вверх, и в том, как он нес ее, было странное благоговение — будто на его руках покоилась не targùn, а драгоценная пыльца, что вот-вот рассыплется от неверного движения.       — Не ори, — донесся его голос, уже из следующего пролета. — Разбудишь.       Кили застыл на ступени, будто сквозь его сапоги проросли корни дерева. Его кулаки разжались, а в глазах бушевала буря из облегчения, стыда и невысказанных вопросов.       — Думаешь, она жива? — выдавил он тише, обращаясь к Фили. Тот, все еще прислонившись к стене, сглотнул ком в горле. Его взгляд был прикован к удаляющейся спине Даина.       — Он сказал «разбудишь», — прошептал он, кинув взгляд наверх. — Значит, она просто спит.       Кили издал короткий, нервный смешок, больше похожий на хрип.       — Ага, конечно. Просто решила поспать. В ледяных подземельях. Завернувшись в вонючую шкуру, потому что ее праздничное платье вдруг взяло и испарилось!       Фили попытался найти логичное объяснение.       — Она много выпила... Была не в себе... Могла снять...       — Снять и куда деть? — голос Кили сорвался на визг. — Съесть?! Mâhal, Фили, очнись! На ней нет ни-хре-на! Сапоги, и те исчезли!       Фили промолчал, сжав губы, не в силах найти возражений. Ужасающая правда, которую он отчаянно пытался игнорировать, настигла его, холодная и неоспоримая. Он видел то же, что и Кили: бледную кожу, бездыханное тело и полное отсутствие платья.       — Ладно, — прошептал он, и в его голосе зазвучала та же сталь, что и у брата. — За мной.       Они устремились вверх по лестнице. Их тяжелое дыхание и гулкий топот сапог по камню нарушали звенящую тишину. Они нагнали Даина уже в просторном переходе, ведущем к королевским покоям. Он шел тем же неспешным, неуклонным шагом.       — Даин! — выкрикнул Кили, его голос, хриплый от бега и ярости, гулко отозвался под сводами. — Даин, стой!       Могучая фигура короля остановилась. Он не вздрогнул. Сперва братья услышали негромкий, хриплый смешок, а затем Даин медленно, с театральным вздохом, развернулся к ним. В его ястребиных глазах плескалась не ярость, а странное веселье, будто он застал племянников за попыткой стащить из кладовой кусок копченой буженины.       — Что происходит? — выдохнул Фили, сокращая расстояние на шаг. Его собственный голос дрожал, но уже скорее от смущения, чем от ярости.       Даин поднял бровь, поправляя ношу, и тут же получил неоспоримый аргумент в свою защиту: рука Зигрун вдруг потянулась и обвила его шею, а она сама, прижавшись к нему, тихо застонала, шевелясь во сне. Он поднял на братьев безмолвный, но красноречивый взгляд.       — Твои предположения? — молвил он почти шепотом, когда она затихла. В уголке его рта плясала усмешка.       Братья переглянулись. На мгновение посреди каменных стен повисла тягостная пауза, нарушаемая ровным дыханием Зигрун. Кили, не в силах сдержать ярости, прошипел, глядя в лицо напротив:       — Иди ты... знаешь куда!       Даин весело сверкнул глазами, будто ждал именно этой реплики.       — Куда? — его голос прозвучал притворно-любопытным. — В кузницу? В погреб? Или, может, к ùzgarù rùkhs?       Кили, побагровев, выдавил:       — Metùn menù cârâgu!       Даин покачал головой, издав негромкий, сочувствующий щелчок языком — точь-в-точь как старый мастер, наблюдающий, как подмастерье снова роняет молоток на ногу.       — Вот так учишь их руну «гнев» высекать, а они, один хер, каракули выводят.       Покряхтев, он бережно поправил ношу в своих руках, глядя на нее, как на бесценный груз. Этот простой жест поставил последнюю, вескую печать на их спорах, словно раскаленное королевское клеймо на слитке стали.       — Что встали, как два соляных столба? — рявкнул он, бросая на них взгляд. — Место тут присмотрите уютное. Вернусь — по душам потолкуем. Если, конечно, вы не придумаете, в какие еще дивные места меня отправить.       С этими словами Даин скрылся в арке, ведущей к лестницам в жилые отсеки, унося с собой разгадку и саму причину их ярости. Его тень, громадная и неспешная, поглотилась тьмой, а братья остались стоять в гробовой тишине. Звук его шагов окончательно растаял, и тогда, будто повинуясь одному сигналу, они медленно повернули головы друг к другу.       — Он же ее не... — начал Кили, и голос его сорвался, не в силах выговорить ужасное предположение.       — Не смей, — резко оборвал его Фили.       — А ПЛАТЬЕ ТОГДА КУДА ДЕЛОСЬ?! — Кили внезапно взорвался, вновь теряя контроль над собой.       Оба замолчали, содрогнувшись от одной и той же невысказанной мысли.       — Нет, — прошептал Фили, тряся головой, словно отгоняя саму тень подобной идеи. — Нет, этого не может быть.       Кили нервно провел рукой по подбородку, его пальцы дрожали. Он сделал неуверенный, отрывистый жест — сжал кулак и несколько раз быстро тряхнул им у своего виска, словно пытаясь встряхнуть и выбросить из головы непристойную мысль, которая, однако, уже прочно засела внутри.       — А что, если... — его голос сорвался на шепот, полный отвращения и любопытства одновременно, — он ее просто успокоил? Ну... этим способом? — он сделал неловкий, грубый жест, явно намекая на нечто непристойное.       — Gabil-shâp! — рявкнул Фили, и его лицо исказила гримаса чистого, почти физиологического омерзения. Дословно это звучало как «троллья пасть», но означало нечто куда более резкое. — Заткнись, Кили! Сейчас же!       На губах Кили дрогнула знакомая ухмылка — очередная попытка бравады, тщетно пробивавшаяся сквозь оцепенение.       Фили выругался с таким надрывом, будто слова раскаленными углями жгли ему губы. В тишине, повисшей после ругательств, его настигла леденящая мысль: что, если еще там, за стеной, они стали свидетелями зарождения слепой и неумолимой силы, что старше всех их королевств и всех условностей? Силы, перед которой годы и здравый смысл — всего лишь пыль...

***

      Воздух в королевской приемной Эребора был густым и тяжелым. Закатный луч, пробивавшийся сквозь узкое окно, пылился в пустоте огромного зала, ложась на плечи Короля-под-Горой, восседавшего на каменном троне. Он казался изваянием — величественным и бесконечно одиноким.       Зигрун медленно шла ему навстречу, словно преодолевая невидимое сопротивление. На ней не было доспехов или походной одежды — только простое платье из темно-серой шерсти, подпоясанное узким кожаным ремнем.       Ни украшений, ни оружия. Лишь следы усталости под глазами и легкая дрожь в пальцах, спрятанных в складках ткани. За долгий месяц, прошедший с того безумного пира, ее фигура словно истончилась, а в серых глазах плескалась усталость, доходившая порой до полного опустошения.       Порой она чувствовала, как кости делались ватными, а мышцы отказывались держать. Даже чтобы поднять кружку с питьем, требовалось усилие. Голова была тяжелой, мутной, будто ее выпотрошили, оставив лишь хрупкую оболочку.       Боль от желания вернуться домой, в Габилгатхол, сжимала горло комом. Она чувствовала себя надорванной, израненной, искалеченной. Она не была воином, не была героиней, а лишь смертельно уставшей gatânâ в огромном мире.       Все происшедшее казалось сном, случившимся не с ней. Она не прикасалась ни к кинжалам, одиноко лежавшим в ножнах, ни к луку, стоящему у стены. Мысль о них вызывала отчего-то тошнотворную слабость.       Ей хотелось видеть родные улицы, до слез хотелось к отцу и матери, в душную, теплую, пахнущую пивом, жареным мясом и хлебом таверну «Каменный Молот».       Она проспала двое суток в покоях, отведенных Даину, и потому не застала его отъезда. Она помнила, как проснулась одна в чужих, аскетичных покоях. Как выяснилось позже, его волей, одобренной Торином, было оставить ее там до ее собственного отъезда.       Ее не трогала даже прислуга. Лишь добрая, почти безмолвная targûn приносила еду. Однажды, расставляя на столе миски с хлебом и мясной похлебкой, она вдруг замерла и тихо проговорила, глядя куда-то в сторону, словно выдавая великую тайну:       — Говорят, госпожа... Uzbad Dâin после пира тут такое устроил, что даже камни в стенах затаили дыхание. Нам болтать об этом не велено, однако... — она понизила голос до шепота, — говорят, будто он лично распорядился, чтобы вас берегли пуще глаза и ни один волосок на вас не дрогнул, пока вы в этих стенах, — Она украдкой оглянулась и добавила уже совсем тихо: — Наш Король... он многим ему обязан. Очень многим.       И, словно испугавшись собственной смелости, targûn поспешно вышла, оставив в воздухе витать недосказанное.       Мир плыл вокруг как в тумане.       Единственным проблеском жизни в тех днях, похожих на долгое затмение, были визиты Фили и Кили. Они приходили ненадолго, словно боясь нарушить хрупкое спокойствие, царившее в покоях Даина. И в их глазах — обычно таких ясных, полных бравады и озорства — Зигрун читала не осуждение и не любопытство, а нечто иное: смущенное, почти стыдливое понимание всего того, что случилось. Они видели то, чего не могли вместить, и молчали, уважая эту тайну.       Чуть позже ее начали навещать и остальные.       Первыми, нарушив тишину громоздким топотом и приглушенным перешептыванием, явились Бофур с Бомбуром. Они не несли слов утешения. Вместо этого Бофур торжественно вручил ей резную деревянную свирель, а Бомбур, краснея, положил на стол огромный, идеально пропеченный мясной пирог, пахнущий тмином. Их визит был краток и неловок, но в нем была простая, грубая забота, понятная без лишних слов.       Затем пришли Нори, Дори и Ори, словно единый, несколько растерянный организм. Они выстроились у порога, и Ори, заливаясь румянцем, протянул ей аккуратный сверток — новую пару прочных дорожных перчаток, тонко отороченных мехом.       — Это тебе для обратной дороги, — пробормотал он. — Чтобы не мерзли руки.       В их визите и этом практичном даре читалось самое искреннее признание: ты все еще одна из нас.       Последним, в одиночестве, пришел Балин. Он не нес даров, только себя — седого, мудрого, с глазами, видевшими слишком много падений и возрождений. Они немного поговорили. Он сидел рядом с Зигрун, и его спокойное, ровное дыхание было красноречивее любых речей. Перед уходом он мягко положил свою руку на ее голову, и этот жест говорил сам за себя.       Твоя война окончена, 'Ibunê. Ты почтена.       В конце концов они пришли все — шумной, нестройной, но безмерно родной толпой, заполнившей покои громоздкой теплотой своих тел и гулким гомоном. Они говорили все сразу, вспоминая дорогу, шутя, споря о давно минувших стычках, и в этом хаосе не было ни капли жалости — лишь полное, безоговорочное принятие.       Не было среди них лишь Бильбо. Хоббит, чье сердце всегда тянулось к дому, отбыл в Шир на рассвете, последовав за своей собственной тоской по очагу. Но и в его отсутствии Зигрун чувствовала некую правду. У каждого из них была своя битва, своя рана и свой путь к исцелению.       Никто из них не спрашивал. Не требовал объяснений. Вместо этого они говорили о дороге, о первом дожде в Ривенделл, об эльфийской пище, больше похожей на подножный корм, о том, как Бомбур уснул прямо в их фонтане в чем мать родила, о пении Зигрун у костра, за которое Кили грозился ее придушить, и о том, как пахли яблоки и вишни в саду у Беорна.       Они вспоминали хорошее и плохое, улыбались и хмурились, и в этих рассказах Зигрун понемногу возвращалась к жизни. Ненадолго в ее глазах снова вспыхивал прежний холодный огонь, а на губах появлялась тень улыбки — хрупкой, как первый осенний лед, но настоящей.       Она снова становилась их боевой подругой, Baruk-'Abad. И в эти мгновения тяжелый камень на сердце становился чуть легче.       Спустя неделю после отъезда Даина и его воинов, в Эребор прибыл гонец из Железных Холмов. Среди дипломатических свитков для Его Величества обнаружилась пара свитков для Zigrûn Grondâl, отмеченных королевской печатью.       В документе, составленном канцелярией короля, была лишь краткая сухая выписка из приказа:

      «По распоряжению Его Величества Даина II, Короля Железных Холмов, отрядами расчищена и укреплена дорога до перевала, ведущего в Синие горы. Путь признан безопасным для перемещения».

      Второй свиток сообщал о партии лучшей стали, отправленной в Габилгатхол. Рунная подпись. Королевская печать. Ни намека, ни лишнего слова. Однако, читая их, Зигрун отчего-то ловила себя на том, что ощущает твердую почву под ногами.       И теперь она стояла перед Торином.       — Thânu men, — тихо начала она, склонив голову. — Я пришла за наградой, как вы просили.       Она не опустила взгляд. Торин кивнул, и в этом движении была вся горечь признания. Он сидел на своем каменном троне, но его поза была будто позой пленника — пальцы с белыми от напряжения костяшками сжимали подлокотники, выдавая отчаянную попытку сохранить остатки самообладания.       — Я знаю, что подвела тебя, — продолжила Зигрун. — И прошу прощения... — она сделала небольшую паузу и продолжила тише: — за то, что тебе пришлось взять на себя ответственность за решение дать мне шанс.       Торин медленно поднялся. Его тяжелые шаги отдавались эхом в пустом зале. Он подошел к ней так близко, что она увидела в его синих глазах не гнев короля, а глубокую, неизбывную усталость воина, несущего бремя своих ошибок.       Она смотрела на него и видела Торина Дубощита. Того, с которым поклялась идти хоть к дракону в пасть, хоть под топоры орков, хоть в саму бездну.       — Счастлива думать, — голос Зигрун дрогнул, — что смогла помочь исполнить твою мечту.       Она замолчала, дав ему время, а потом произнесла самое простое и самое горькое.       — Я не вернусь.       — Прости меня, — выдохнул он, и два коротких слова прозвучали тяжелее целой горы сокровищ. В них слышалось эхо темных дней, гул пустых тронных залов, где он был пленником собственной жадности, и горькая ясность, наступившая слишком поздно.       В душе Зигрун что-то дрогнуло в последний раз — не боль, не обида, а светлая, пронзительная грусть по тому, что могло бы быть, но не случилось.       — Atrâst nal tunshâ, Thorin Thrâinul, — прошептала она.       В этом прощании не было ни боли, ни упрека — лишь светлая грусть воспоминаний, измождение, выскоблившее душу дочиста, и легкость, что приходит постепенно, когда, наконец, складываешь с плеч неподъемную ношу.       Взяв из его рук мешок с наградой, она развернулась и пошла прочь по пустынному залу. Ее шаги в легких женских ботинках были почти беззвучны на отполированном камне.       Лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь узкие окна, тянулись за ней, как золотые нити, связывающие ее с прошлым, и одна за другой обрывались.       Она не обернулась, уходя за колоннады, за которыми оставался Король, его трон, тяжелый взгляд и не менее тяжелое молчание.

Эпилог

      Возвращение в «Каменный Молот» было похоже на вхождение в давно забытый, но до боли родной сон. Запах пива, жареной дичи и воска для дерева обволакивал Зигрун, как одеяние. Родители встретили ее не упреками, а молчаливыми, крепкими объятиями, в которых дрожали едва сдерживаемые слезы.       Позже, украдкой, мать рассказала, что тот самый гном, от свадьбы с которым Зигрун сбежала, нашел себе другую targun и отныне славился тяжелой рукой.       — Каждый день, Ibunê, мы зажигали свечу с одной-единственной просьбой, — голос Гунхильд был тихим, как шелест занавески. — «Пусть ее дорога, куда бы она ни вела, будет мягче, чем порог его дома».       Она видела в дочери и тень былой резвости, и новый, горький налет опыта, и понимала — их свеча горела не напрасно. Дорога, сколь бы тяжкой она ни была, привела ее вновь к родным стенам.       Зигрун не рассказывала ни о чем. На вопросы о тяжелом мешке с золотом отвечала односложно: «Это моя одна пятнадцатая доля по контракту». И замолкала, словно спуская тяжелый занавес.       Выпытать что-либо большее не получалось. Она не отмалчивалась и не грубила. Лишь отвечала взглядом, в котором плескалась вселенная чужих ветров, далеких битв и невысказанных историй, но ни одно слово не срывалось с ее губ. Она была как запертая шкатулка с потаенным механизмом, и ключ к ней остался там, далеко, в дыму сражений и под сводами стен Эребора.       Она снова надела простой фартук, снова начала разносить кружки, мыть полы и улыбаться гостям. Возвращение к будням было спасением. Рутина затягивала раны, как чистая повязка.       По ночам ее по-прежнему душили тени. Во сне Зигрун видела лезвия, летящие в лицо, слышала рев орков и отзвуки ледяного ветра у Стены. Иногда, посреди шумного дня, ее взгляд вдруг мутнел, а руки сами тянулись к луку за спиной или кинжалу у пояса, которых не было.       Она замирала на мгновение, сжимала тряпку или край стола, пока мир не возвращался на круги своя.       На вторую неделю после ее возвращения ей снова вручили свиток с королевской печатью Железных Холмов. Свиток гласил:

«В преддверии зимы королевским указом в Синие горы будет направлен обоз с углем и зерном. Конечная станция — Габилгатхол».

      Печать. Знакомая подпись.       Зигрун улыбнулась и покачала головой, сворачивая свиток. А потом положила ладонь на низ живота, где уже несколько дней чудилась странная, наливающаяся тяжесть — тихая, как первый снег, и неотвратимая, как смена времен года.       Вскоре стали появляться немые посланники. Гном-торговец, вручивший ее отцу мешок с провизией, внезапно обернулся к ней и коротко бросил:       — Zigrûn Grondâl. Uzbâd Dâin велел передать: kâmin undu zâram.       И, выйдя из таверны, растворился в уличной толчее. Гронд взглянул на дочь вопросительно, но Зигрун ничего не ответила. Лишь странная, как тающий на весеннем солнце лед, улыбка тронула губы, пока она вытирала стойку — медленно, тщательно, вкладывая в движение всю накопленную за месяцы тишину.       Спустя еще месяц купец из Железных Холмов, отыскав ее на рыночной площади, молча всучил ей в руки сверток. Внутри свертка лежал кусок полированного каменного угля, усеянный кристаллами пирита, что искрились на тусклом солнце, как россыпь звезд в ночном небе.       Зигрун на пару мгновений застыла, ощущая под пальцами шершавую, холодную поверхность. Камень оказался неожиданно тяжелым, словно в него вложили не просто породу, а целый пласт земли, добытый из самых глубин королевских владений. Она сжала камень в ладони, и эта тяжесть была удивительно успокаивающей, реальной, как обещание, которое нельзя сломать или унести ветром.       Она подняла взгляд, чтобы поблагодарить купца, но его уже и след простыл. Растворился в рыночной сутолоке, будто его и не было. Она бережно убрала камень в складки своего платья, и ее пальцы еще какое-то время чувствовали его твердый, неровный контур.       Под конец зимы заезжий путешественник, осушая кружку в таверне, разболтался:       — Слышал, в Железных Холмах король Даин новый зал заложил. Назвал его «Зал Отдыхающих Кинжалов». Говорят, сам чертежи рисовал. А на стене в том зале приказал высечь надпись: «Той, чья война окончена». Странно, а?       — Шепчутся, будто король наш невесту присмотрел и на исходе осени за ней ехать собрался, — говорил спустя время заезжий гость из Железных Холмов.       Зигрун, подававшая ему эль, замерла. Нося под сердцем двойную тяжесть — двоих его детей, — она все поняла.       Он явился на закате осени. Не в королевских одеждах, не с почетным караулом. В длинной и грубой походной куртке, наброшенной поверх кольчуги. В одиночестве, обретшем весомость личного выбора.       Шагнув с улицы в сумрак таверны, Даин Железностоп на мгновение остановился, давая глазам освоиться. Сквозь тусклый свет, заставленный полками с посудой, его взор безошибочно выхватил фигуру за стойкой.       Зигрун стояла, опираясь спиной о полки с посудой, глядя на него. В ее позе не было ни страха, ни подобострастия, лишь усталая ясность и новая, зрелая, тихая уверенность.       — Пора, Azbadu men, — прозвучало в тишине, и знакомый тембр опалил ее изнутри, словно глоток крепкого эля, согревая и обжигая одновременно, пробуждая давно уснувшие чувства и воспоминания: звон стали, запах дождя в горах и тяжесть его взгляда в полумраке подземелий Эребора, ведущих в шахты.       Она почувствовала, как под ладонью, лежавшей на стойке, задрожала полированная древесина. Или это дрожала она сама? Сердце забилось в такт его шагам, знакомый и давно затаенный страх смешался с чем-то новым — не с покорностью, а с горьким торжеством.       Он пришел. Не как завоеватель, а как сдвиг тектонических плит — неотвратимый, меняющий ландшафт навсегда, но несущий не разрушение, а новую твердь. Как первый удар кирки в новой жиле — суровый, но несущий богатство, которое перечеркивает все предыдущие лишения.       Взгляд Зигрун упал на его левую руку — могучую, покрытые сетью бледных шрамов, — и ей с внезапной ясностью представилось, как они снова касаются ее кожи, и по спине пробежала странная колючая дрожь, в которой не было места страху, лишь забытое чувство принадлежности.       Она не ответила, лишь скользнула взглядом к широкой колыбели, стоявшей в углу за стойкой, куда родители убирали ее на время работы.       В колыбели, укутанные в мягкие одеяла, лежали две малышки — уже не хрупкие новорожденные, а крепкие младенцы с ясными, живыми глазами. Одна — с уже проступающим пушком рыжих волос, вторая — с темными, как смоль. Обе спали, что само по себе было событием, достойным записи в семейной летописи. Обычно хоть одна из них бодрствовала, громко требуя внимания.       Даин на мгновение замер. Его дыхание будто прервалось, а затем участилось. Он медленно сделал шаг вперед и, опустившись на одно колено перед колыбелью, словно перед величайшим чудом, стянул с правой руки перчатку. Его шершавый, покрытый шрамами, палец с невероятной бережностью коснулся сначала рыжей головки, а затем —темной. Обе малышки по очереди открыли глаза, но отчего-то ни одна из них не заплакала.       Он поднял на Зигрун взгляд, и в его глазах отразилось изумление, яростная гордость и то самое древнее, что было сильнее возраста и условностей.       — Две, — только и смог выдохнуть он.       Зигрун кивнула, и в ее улыбке наконец-то не было ни усталости, ни грусти — лишь спокойное торжество.       — Они ждут.       Он поднялся во весь рост. Его ладонь легла на ее щеку, сильная и теплая, а затем переместилась к колыбели. В его движении была не просто нежность — была многовековая тяжесть ритуала, долгого, как сама история рода.       Он склонился над первой, рыжей девочкой, чьи ясные глаза уже смотрели на мир с его собственной, орлиной зоркостью.       — Fûrga Dâinâl, — имя прозвучало как удар молота о наковальню, весомо и навеки. — Вырастешь и устроишь такой ufrak-hâsh, что все поймут, кто настоящий Демон Железных Холмов.       Затем он, смеясь, обратился ко второй, темноволосой, чей спокойный взгляд был полон глубины материнских серых глаз.       — Ingird Dâinâl, — его голос смягчился, стал подобен гулу в глубине шахты. — Тишина в сердце бури. Вылитая мать. Такой же взгляд, будто скалу насквозь видишь. Вы — две горные вершины, что держат небо над моей головой.       Он выпрямился, и в повисшей тишине таверны его слова обрели силу закона. Не просьбы, не предложения. Это был акт признания, обряд, освященный древним обычаем. Отец, давший имена дочерям. С этого мгновения они были не просто младенцами — они были признаны, вписаны в летопись его рода и под защитой его имени.       Его взгляд медленно обошел замершую таверну, выхватывая из полумрака пораженные лица ее родителей, и намертво застыл на Зигрун. Прежний взгляд — острый, ястребиный, лишенный суеты. В нем не было ни капли сомнения, ни тени просьбы. Это был взгляд полководца, видящего верное решение, взгляд горного короля, оценивающего прочность породы. В янтарной глубине читался не вопрос, а окончательный вердикт, вынесенный много месяцев назад.       — Ну что, собирайся. Пора показывать принцессам их настоящий дом. В «Зале Отдыхающих Кинжалов» их ждет целая гора игрушек. Правда, — он усмехнулся. — Все они были для мальчишки.       Уголки губ Зигрун дрогнули, а затем ее лицо озарила та самая ухмылка, которую Даин помнил еще по Эребору — дерзкая, живая, с легким вызовом.       — Сперва посмотрим, не разнесут ли они к Балрогам твой новый зал, пока ты не опомнился.       В голосе Зигрун звучала шутка, но за ней чувствовалась глубокая, безоговорочная готовность. Готовность последовать за ним. На этот раз — домой.