Тайный Санта: операция «Любовь»

      Бан Кристофер Чан не то чтобы не любил Рождество и Новый год. Нет, просто он… перерос их. Магия праздника, когда-то такая яркая и оглушительная, растерялась где-то среди бесконечных репетиций, графиков и ответственности взрослого человека. Снег, некогда казавшийся волшебной пылью, сыпавшейся с небес, теперь был просто холодным осадком, который мочил одежду и создавал пробки. Подарки под ёлкой потеряли налёт случайного чуда — теперь он сам был тем самым взрослым, в чьи обязанности входило дарить это чудо другим, особенно «малышне», смотрящей на него горящими от восторга глазами.       А ещё он был лидером. Старшим. «Отцом», как любя его называли мемберы. И долг, сидящий обычно тихо и глубоко, сейчас повелевал ему создать для своих «детей» ту самую сказку, из которой он, казалось, сам уже давно вырос. А что же гарантированно создаёт праздничное настроение? Конечно же, Тайный Санта!       С лёгким вздохом, в котором смешалась усталость и нежность, Чан достал с верхней полки шкафа красивую, чуть потёртую временем красную коробку — хранилище самых дорогих ему воспоминаний: безделушек и пожелтевших фотографий. Аккуратно вынув из неё свои сокровища, он наполнил дно маленькими, свернутыми в трубочку бумажками. На каждой — имя одного из его дорогих, шумных, таких родных «детей»-мемберов. Приготовления были завершены, и вскоре вся группа с гомоном и смехом заполнила гостиную их большой общей квартиры.       — Итак, друзья, — голос Чана прозвучал громко, но тепло, привлекая внимание всех, пока он обводил взглядом рассевшихся по всем возможным поверхностям парней. — Предлагаю окунуться в атмосферу чуда и сыграть в «Тайного Санту». Правила вы знаете, но я повторю ещё раз, — он театрально протянул перед собой алую коробку. — Каждый день, начиная с сегодняшнего и до самой новогодней ночи, вы тайно, в обстановке строжайшей секретности, делаете своему «подопечному» небольшие, но приятные сюрпризы. А в самую волшебную ночь года мы раскроем все карты и вручим главные подарки. Всем понятен план операции?       В ответ раздался одобрительный, весёлый гул. И Чан увидел это — ту самую искру, ту самую магию, которую как он думал потерял и искал, — в сияющих глазах Чонина, в азартном блеске взгляда Чанбина, в переглядываниях Хёнджина и Хана. И что-то дрогнуло в его собственной, слегка окоченевшей за долгие годы душе. Похоже, начало возвращению волшебства было положено.       Чан решил вытянуть имя последним — вернее, взять ту бумажку, что сама судьба оставит ему. Когда все, хихикая и подталкивая друг друга, разобрали свои записки и разошлись, в гостиной воцарилась тишина. Чан остался стоять один, и лишь тихий, слегка нервный выдох вырвался из его груди, когда пальцы коснулись последнего, одинокого свёртка с чьим-то именем.       «Чонин» — имя, выведенное его же собственным почерком, заставило уголок его губ дрогнуть в едва уловимой, таинственной улыбке. — «Так значит, мне выпал ты, мой самый любимый младший?» — пронеслось в голове. — «Судьба-злодейка, ты определенно что-то затеяла…».       Украдкой Чан бросил взгляд на Чонина. Тот сидел, отрешённый от всеобщего хаоса — Чанбин пытался заглянуть в чужие бумажки, Хан носился по комнате, а Феликс задумчиво смотрел в окно. Но Чонин… Он просто смотрел на свой клочок бумаги с какой-то тихой, ещё по-детски чистой улыбкой, не пытаясь участвовать во всеобщей суматохе. И Чана пронзило острое, щемящее любопытство: чьё же имя заставляет так сиять его малыша?       Поток мыслей в голове хлынул нескончаемым водопадом.       «Что же подарить Чонину? Перчатки… он недавно говорил, что потерял свои любимые. Нужны новые, тёплые. И свитер, он вечно мёрзнет… О, и экран телефона, он же разбил его недавно…» — Чан уже видел эти подарки, и чувствовал, как они дарят Чонину радость.       Вечером, уединившись в своей комнате, он открыл ноутбук, полный решимости найти не просто практичные, но и пронизанные заботой вещи.       Его любовь к их макнэ была особенной. Чан был в этом уверен — больше в группе его так никто не любил. Все эти годы Чан с замиранием сердца наблюдал, как Чонин преображается, сбрасывая «пух» неопытного утенка, чтобы явить миру изящного и прекрасного лебедя. Как открывает в себе новые грани, свою уникальность, свою… сексуальность.       Чан замер, палец завис над кнопкой, чтобы запустить браузер. На главном экране красовалась их общая фотография. Его взгляд оглядел всех, и, словно притянутый магнитом, остановился на Чонине. Что-то тёплое и тревожное сжалось в груди.       — Ох, о чём это я думаю? — прошептал он в гулкую тишину комнаты. — Это неправильно…       В итоге, он решил отправиться в обычные магазины, а не заказывать подарки онлайн. Казалось, что подарок, который можно потрогать, вдохнуть его запах, ощутить текстуру перед непосредственной покупкой, будет нести в себе гораздо больше тепла, чем безликая картинка на экране.       На следующее утро Феликс, сияя как новогодняя ёлка, уже хвастался игрушечным оленёнком — вестником начавшейся игры. И Чана, к его удивлению, кольнула лёгкая досада, что он не успел порадовать Чонина первым. Но вечером он обязательно наверстает упущенное. Скоро он увидит ту самую, сокровенную улыбку, которую Чонин показывает в редких случаях.       День прошёл хорошо. Тренировки, работа над новыми песнями… а для Чана — ещё и тайное, пристальное наблюдение за Чонином. Он мог делать это легко, не вызывая подозрений — ведь был лидером, и пользовался этим положением на все двести процентов. Поправить движение в танце, коснувшись талии Чонина? — Легко. Приблизиться вплотную во время вокальных упражнений, чувствуя его тепло? — Проще простого. Чан одновременно благоговел перед этими мимолётными касаниями и боялся их, словно играл с настоящим огнём. А когда Чонин, в порыве своей детской непосредственности, обвивал его шею руками или начинал дурачиться с ним, сердце Чана заходилось от сладкой боли, и он отвечал ему не сдержанно, а так же искренне и безудержно.       После репетиции, замаскировавшись под обычного человека, Чан отправился в торговый центр. Он нашёл для Чонина именно те перчатки, которые хотел — мягкие, пушистые, и невероятно тёплые. Купил свитер цвета кофе с молоком, на ощупь напоминающий облако. Прикупил ещё парочку небольших, но полезных вещей. А главным подарком решил сделать новый айфон. Чонин был так бережлив, так редко баловал себя, и Чан горел желанием осыпать его подарками, не ожидая ничего взамен.       Вернувшись домой, он застал в квартире непривычную, почти звенящую тишину. Сердце учащённо забилось — идеальное время для первого акта операции «Тайный Санта». С нежностью и точностью, достойной ювелира, он упаковал каждый подарок, обернув их в бумагу, которая казалась ему отражением Чонина — нежной и в то же время яркой. Прислушавшись к тишине за дверью, он, как тень, скользнул по коридору и оставил у порога комнаты Чонина небольшой свёрток с первым подарком — перчатками.       Позже, где-то через час, выйдя на шум в гостиной, Чан с облегчением обнаружил, что свёрток у двери макнэ исчез. Значит миссия выполнена. Но потом его взгляд упал на пол у его собственной двери… И он увидел её. Небольшую, изящную коробочку с надписью «Чану» печатными буквами, чтобы было нельзя разобрать почерк. Схватив её, так как будто он вор, а не она уже принадлежит ему, он ринулся обратно в свою комнату.       Сев на кровать, он с замиранием сердца положил коробочку на колени. Внутри, на бархатной подушечке, лежал изящный бутылёк с деревянной пробкой, стилизованной мордочкой волка. Стекло было холодным, но Чану почудилось, что он чувствует исходящее от него тепло. Он провёл подушечкой пальца по гладкой поверхности, откупорил крышку и почувствовал приятный сладковатый, но всё же мужской аромат, и по спине пробежали мурашки. Кто же его Тайный Санта, сумевший проникнуть в самую душу и выбрать нечто, что было ему так близко?       На следующее утро, пока все ждали у подъезда микроавтобус, Чан заметил, что Чонин надел те самые перчатки, что он ему подарил. Макнэ то и дело трогал одну руку другой, или прикасался тыльной стороной перчатки к своей щеке, и на его губах играла лёгкая, почти незаметная улыбка. Он не рассказывал никому о подарке, как Феликс, но это тихое, тактильное удовольствие, что Чан увидел, говорило больше любых слов. Первый подарок попал точно в цель.       После очередной тренировки, вечером, в комнату Чана постучались Чонин с Чанбином, и вскоре они втроем устроились на широкой кровати Чана, смотря комедию. Чан сидел посередине, и в какой-то момент почувствовал, как тяжелеющая голова Чонина мягко уткнулась ему в плечо. Дыхание младшего стало ровным и глубоким.       — Разбудить его? Отнести в комнату? — прошептал Чанбин.       — Не надо, — так же тихо ответил Чан. — Пусть поспит. Я всё равно ещё буду работать.       Чанбин ушёл, когда они досмотрели фильм, и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием спящего Чонина. И тут в голову Чана закралась мысль, от которой стало одновременно стыдно и сладко… Медленно, почти не дыша, он повернул голову и сначала решил просто смотреть. Смотреть, как приподнимается и опускается грудь Чонина во сне, как ресницы отбрасывают тени на щёки, как чуть разомкнутые губы блестят.       Но вот, во сне, Чонин сделал нечто, от чего у Чана перехватило дыхание. Он придвинулся ближе, его голова опустилась на грудь Чана, а рука легла на его живот. Пальцы, которые ощущались как огонь даже через ткань, скользнули по оголённому боку Чана — футболка задралась когда он сдвигался по кровати ниже. И теперь этот контакт кожа к коже сводил Чана с ума… Он замер. Они были близки, они обнимались, дурачились, даже делали другу массаж, но это… Это было другим. Неосознанным, интимным, пронзительным до боли прикосновением во сне, которое навсегда теперь впилось в память Чана раскалённым железом. Его собственная рука застыла на плече Чонина, пальцы предательски подрагивали.       А после случилось нечто, чего Чан уж точно не ожидал.       — Чан-хён… — прошептал Чонин сквозь сон, так тихо, что это можно было принять просто за вдох или выдох. — Так тепло…       Сердце Чана провалилось куда-то вниз, отозвавшись глухим нереальным стуком где-то в районе пят. Он быстро, но осторожно закрыл ноутбук, отставил его в сторону и зажмурился, пытаясь унять дрожь. Убаюканный теплом и ритмом чужого дыхания и сердцебиения, он и сам вскоре провалился в спокойный, на удивление, сон.       Утро ворвалось в голову Чана криками и топотом в коридоре. Он открыл глаза и первое, что осознал — он один. Он был аккуратно укрыт одеялом, но место рядом было пустое и холодное. Чонин ушёл. Тихая, ноющая боль сжала сердце. Но ведь это только его — Чана — чувства, его призрачные надежды, которые никогда возможно и не увидят света. Он уснул так крепко, обняв Чонина, что даже не почувствовал, как тот ушёл, и даже проспал утренний будильник…       Внезапно в дверь постучали, и в комнату осторожно просунулась ухмыляющаяся физиономия Минхо.       — Чан-а, ты что, до сих пор спишь?       — Мгм, — хрипло пробормотал Чан, садясь на кровати и потирая лицо ладонями.       — Понимаю, выдохся уже за целый год… Держись, скоро передышка будет. Кстати, — Минхо вошёл в комнату и протянул подарочный пакет, — Это твоё. Висело на ручке. И нет, это не я, — он поднял руки в шутливом капитулирующем жесте, словно его поймали с поличным. — Вставай, ждём тебя.       — Хорошо, я быстро, минут десять, — кивнул Чан, а Минхо уже скрылся за дверью.       Чан сбросил одеяло и взял в руки пакет. Вчера вечером он сам, крадучись как настоящий шпион, подложил Чонину свой подарок — тот самый мягкий, уютный свитер. И сейчас, разворачивая свой собственный сюрприз, в его груди теплился робкий, но упрямый лучик надежды: а вдруг сегодня он снова увидит Чонина именно в своём подарке?       Чан почти не дыша, достал из пакета шелестящую бумагу и развернул её. И вот он видит подарок — кепка. Не простая вещь из магазина, а сделанная на заказ специально для него, в единственном экземпляре. Ткань белого цвета была приятной и плотной, а на лицевой части, где обычно красуется логотип бренда, была вышита стилизованная морда волка, а сбоку его псевдоним CB97. Он прижал подарок к груди, и на лице расплылась широкая, бесконтрольная улыбка. Это был не просто подарок. Это было послание: я знаю тебя достаточно хорошо. Кто-то вложил в этот подарок не просто деньги, а внимание, то самое, которого так жаждет душа. Вот оно, то самое волшебство! Он перебирал в уме всех мемберов, гадая кто же мог быть его Сантой. Практичный Минхо? Нет, скорее купил бы что-то функциональное и готовое. Оригинальный Хан? Нет, он бы выбрал бы что-то более яркое и замысловатое. Чанбин? Возможно… Но… Тайна обретала вкус: сладкий и дразнящий. Поскорее хотелось узнать, кто же из друзей настолько серьёзно подготовился, чтобы каждый подарок задевал струны души.       С лёгким сердцем и новой кепкой на голове, которая, к слову, села идеально, будто была частью его самого, Чан направился умываться. Проходя через гостиную, он застыл на пороге гостиной. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь шторы, освещало фигуру Чонина, свернувшегося калачиком в большом кресле. Он был погружён в телефон, а на нём… На нём был тот самый свитер — цвета кофе с молоком, мягкий и объёмный. Он сидел на нём чуть мешковато, как и задумывалось — чтобы было уютно. Чонин стянул немного рукав, прижимая мягкую ткань к щеке, пока скроллил ленту. Зрелище было таким домашним, таким бесконечно правильным, что у Чана сжалось сердце от прилива нежности. Он прошёл мимо в ванную, стараясь не привлекать внимания, но улыбка от увиденного не сходила с его лица весь день. Каждый взгляд, брошенный в сторону младшего, каждый кивок головы — всё наполнялось особым, тайным смыслом. Его малыш был согрет его подарками. Большего ему сейчас и не было нужно.       Следующие два дня стали для Чана игрой. Он подложил Чонину набор дорогих ароматических масел для ванны («Чтобы расслаблялся после тренировок», — гласила записка) и редкое, раритетное издание книги его любимого автора, которое Чан искал по букинистам почти месяц до праздника, ещё даже до того как придумал игру в Тайного Санту. Каждый раз, обнаруживая исчезновение подарка, он ловил себя на том, что ищет в поведении Чонина хоть намёк, хоть искорку особенной радости. И он их видел: в том, как Чонин задержался в ванной дольше обычного, а после вышел оттуда расслабленный, источая лёгкий аромат лаванды, или как вечером, укутавшись в плед, с благоговением листал страницы старой книги.       В одну из таких ночей, пробираясь обратно в свою комнату после очередной тайной миссии, Чан стал свидетелем странной, но интересной картины. Из полумрака коридора к двери Феликса, крался Хёнджин. Он оглянулся по сторонам, но Чана не заметил, а потом скрылся за дверью комнаты. В голове Чана мелькнула вполне себе обычная мысль: «Ага, Феликс же говорил что у него «два Санты». Видимо, вот кто один из них…». Но эта мысль растворилась так же быстро, как и появилась, уступив место более насущным, важным размышлениям. Потому что в голове у Чана, как навязчивый мотив, звучало только одно имя.       Чонин. Чонин в подаренном им свитере. Чонин, распаковывающий его подарки. Чонин, спящий на его плече.       Кто бы ни был Тайным Сантой самого Чана, эта игра уже подарила ему нечто большее — возможность легально, без стыда думать о Чонине, заботиться о нём, наблюдать за каждой его реакцией. И этот подарок был дороже любой, даже самой идеальной, кепки.       Наконец наступил тот самый день, вечер и та самая ночь. Всё было готово: гирлянды мерцали, стол ломился от угощений, а под ёлкой выросла гора ярких коробок — главные подарки. Всеобщее волнение витало в воздухе. Чан ловил себя на том, что его взгляд раз за разом находит Чонина, который, казалось, был сегодня особенно тих и задумчив, но он замечал, что в его глазах горели те же самые огоньки, что обычно есть в новогоднюю ночь у детей.       — Ладно, пора раскрывать карты! — объявил Чан, прерывая свои же размышления. — Пора узнать, кто у кого был Тайным Сантой! Кто хочет начать?       Начался весёлый хаос признаний. Сантой Феликса был Хан, он подарил ему новые наушники. У Сынмина был Хёнджин, который тоже смог угадать вкусы своего подопечного.       И вот очередь дошла до Чана. Он почувствовал, как сердце забилось сильнее. Взяв в руки красиво упакованную коробку с новым айфоном, он встал перед ребятами.       — Чонин-а, — сказал он мягко, и все взгляды сразу обратились на макнэ. — Моим подопечным был ты.       В комнате на секунду повисла тишина, а потом раздались одобрительные возгласы и аплодисменты. Чонин, слегка покраснев, принял коробку. Его глаза округлились, когда он открыл её, а на губах появилась та самая чистая, детская улыбка, ради которой Чан готов был на всё.       — Хён, спасибо! Но это… Это слишком! Ты не должен был! — воскликнул он, и его взгляд, сияющий и тёплый, встретился со взглядом Чана. — И вообще… все подарки, что ты мне дарил, перчатки, свитер… Мне так понравились. Они такие тёплые. Сразу чувствуется, что подобраны с любовью.       Эти слова, сказанные так искренне, прозвучали для Чана как самое дорогое признание. Он едва успел унять волнение, как Чонин, всё ещё держа в руках коробку со своим подарком, поднял глаза, смотря прямо на него и произнёс слова, от которых у Чана мгновенно вспотели ладони.       — А моим подопечным… был ты — Чан-хён.       Всё вокруг для Чана на мгновение потеряло чёткость, звуки приглушились. Он видел только Чонина, который смотрел на него с лёгкой, немного виноватой улыбкой.       — В смысле… я? — выдохнул Чан, не веря своим ушам.       Это был он. Чонин. Тот, кто угадал и подарил аромат, тронувший его душу. Тот, кто подарил особенную кепку, о которой Чан мечтал. Тот, чьё внимание и память о мелочах, которые нравятся Чану, согревали его всё это время сильнее любого свитера.       — Да, ты, — кивнул Чонин, и его улыбка стала чуть увереннее. Он протянул Чану небольшую, изящно упакованную коробочку. — А это мой главный подарок для тебя. Но… — он понизил голос почти до шёпота, так, чтобы слышал только Чан, — открой её, пожалуйста, позже. Когда будешь один в комнате.       Чан автоматически взял коробку и прижал её к себе, будто защищая от других. Его ум отказывался обрабатывать информацию. Его Тайным Сантой, мастером таких точных и проникновенных подарков, человеком, который так тонко его понимает и знает… был Чонин. Тот самый Чонин, о котором он так часто думал.       Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и слишком правдиво на данный момент, чтобы в это можно было не поверить. В глазах у Чана плясало множество эмоций, а в груди бушевал ураган из невероятного счастья.       Бой курантов, смех, крики «С Новым годом!», объятия, летящий в потолок конфетти — всё это прошло для Чана как в тумане. Он обнимал всех, отвечал на поздравления, улыбался, но его мысли и всё его существо уже были там, в своей комнате, с той маленькой коробкой от Чонина, которая жгла ему ладонь.       Что же там?       Когда первые восторги немного улеглись и ребята начали расходиться — кто-то звонить родным, кто-то отдыхать, — Чан, наконец, направился в свою комнату. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он сел на кровать, положил коробочку на колени и несколько секунд просто смотрел на неё, боясь разрушить чары.       Осторожно развернув бумагу, он увидел обычную картонную коробочку. Под крышкой лежал сложенный пополам листок бумаги и… ключ. Обычный ключ. Руки Чана слегка задрожали, когда он стал разворачивать записку. Почерк был знакомым, ровным, аккуратным — почерк Чонина.       «Приходи ко мне в комнату, когда все разойдутся. Буду ждать. Дверь откроешь ключом сам».       Ни подписи, ни объяснений. Только слова, от которых кровь ударила в виски и почему-то в пах… Чан ничего не понимал, мысли метались в голове: что это может значить? Что может ждать его в комнате Чонина? Он же не мог подшутить над Чаном… Или… Нет, Чан боялся даже думать об «или»…       Чан встал, зажав ключ во вспотевшей ладони, и прислушался. В коридоре было тихо. Чанбин и Хан что-то громко обсуждали в гостиной. Это был его шанс прокрасться незамеченным.       Чан вышел, стараясь ступать бесшумно. Дверь комнаты Чонина была в самом конце коридора. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно всем в радиусе пары километров. А вдруг ключ не подойдёт? Чан уже готов был развернуться и пойти обратно к себе в комнату… Но всё же решил сначала вставить ключ. Он плавно вошёл в замочную скважину, замок щёлкнул, когда Чан повернул его. Он глубоко вздохнул, толкнул дверь и зашёл внутрь.       Комната была в полумраке, горел только маленький ночник у кровати. И на краю этой кровати сидел Чонин.       Он сидел, опершись ладонями о край матраса, и был…       Чан забыл, как дышать…        Чонин был только в одних боксерах. Алых, как спелая вишня или как рождественские ягоды омелы. А на его шее был повязан красный шёлковый бантик, концы которого лежали на ключицах. Чонин смотрел на Чана широко раскрытыми, тёмными в полутьме глазами, в которых читалась и робость, и решимость, и что-то невыразимо тёплое.       — Сюрприз, — прошептал Чонин, и его голос прозвучал очень тихо.       Чан стоял на пороге, парализованный. Его разум отказывался верить в реальность происходящего. Это был сон, самый прекрасный и безумный из всех. Механически, словно и правда во сне, он потянулся назад, закрыл дверь, нащупал защелку на дверной ручке и щёлкнул ей. Этот звук будто разбудил в нём что-то. Чан сделал шаг вглубь комнаты, потом ещё один, медленно приближаясь к кровати. К этой невероятной, заставившей его мир перевернуться, картинке.       Чонин не опускал глаз. Его щёки пылали румянцем, но он не отводил от Чана взгляда.       — Я видел, как ты смотришь на меня, — снова заговорил он, и слова его были похожи на признание, на раскрытие тайны. — Все эти дни особенно… и раньше тоже смотрел. Я всё понял, хотя что тут понимать, я ведь тоже…       Чонин медленно поднялся с кровати и сделал шаг навстречу к Чану, сократив дистанцию между ними до минимума. Теперь они стояли так близко, что Чан чувствовал исходящее от Чонина тепло, вдыхал его знакомый запах. Чонин медленно поднял руку, коснулся кончиками пальцев щеки Чана, заставив последнего вздрогнуть от прикосновения.       — И я надеялся, — добавил Чонин, его дыхание стало чуть сбивчивее, — что ты… ты тоже поймёшь. Что… это не просто игра в Тайного Санту… Между нами…       Глаза Чонина сверкнули, а после лицо приблизилось к лицу Чана, веки прикрылись. Чан смотрел на всё это как в замедленной съёмке. И прежде чем он успел что-то сказать, что-то спросить, что-то осознать — мягкие, чуть прохладные губы Чонина коснулись его губ.       Это был не поцелуй, от которого в глазах разгораются искры, не поцелуй мимолётное прикосновение. Он был мягким, но уверенным. Как утверждение: «понимаешь? я знаю что ты чувствуешь, и я чувствую то же самое». Как вопрос, на который уже был готов ответ. И в этом прикосновении было столько нежности, доверия и скрытого желания, что все барьеры, все страхи в душе Чана рухнули в одно мгновение.       Он застонал прямо в губы Чонину, его руки сами нашли его талию, притягивая ближе, ощущая под пальцами горячую обнажённую кожу. Чан ответил на поцелуй не сдерживаясь, не думая о правильном и неправильном, как делал раньше. Он просто отдался потоку чувств, который наконец-то вырвался на свободу.       Чонин обвил руками шею Чана, его пальцы запутались в его волосах на затылке. От этого Чан непроизвольно прижал Чонина к себе ещё крепче. Когда они оторвались от губ друг друга, чтобы перевести дыхание, их лбы на секунду соприкоснулись, а потом Чан чуть отстранился. Чонин смотрел на него и его глаза сияли в полумраке.       — С Новым годом, хён, — выдохнул Чонин, и в этих словах звучало столько всего: новое начало не только года, но и новое начало для них самих.       — С Новым годом… — хрипло прошептал в ответ Чан, снова притягивая Чонина к себе, целуя уже не только губы, но и уголки его рта, щёки. — Мой малыш. Мой удивительный… мой самый главный подарок.       — Но у меня для тебя есть ещё кое-что… — прошептал Чонин, едва отрывая своё зацелованное лицо от губ Чана. В его голосе звучала тихая, почти робкая дерзость, смешанная с нежностью.       Чонин мягко высвободился из крепких объятий. Руки Чана безвольно опустились по бокам, а в тишине комнаты, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием, раздался его хриплый, тяжёлый полувыдох-полустон от того, что в следующее мгновение сделал Чонин. В этом звуке, вырвавшемся из горла Чана было всё: и шок, и капитуляция, и сладкое ожидание.       В этот миг Чонин — почти обнаженный и бесконечно прекрасный с этим алым бантом на шее, что казался теперь не просто украшением, а символом всего запретного и желанного, — медленно опустился перед Чаном на колени. Мягкий свет очерчивал плавные линии его тела, делая этот жест одновременно и покорным, и властным.       — Что ты… — начал Чан, но голос предательски сорвался на хрип, он кашлянул, пытаясь проглотить ком в горле. Его мозг отказывался обрабатывать происходящее в реальности. Но тело среагировало мгновенно — он почувствовал это: легчайшее, почти воздушное прикосновение ладони Чонина через ткань брюк к его уже возбуждённому, напряжённому члену. Прикосновение, от которого всё нутро сжалось в тугой узел предвкушения.       — Ты… я… не… — слова превращались в бессвязный шёпот. Чан не мог мыслить, мог только чувствовать.       Чонин, не теряя ни секунды, но и не торопясь, с сосредоточенностью принялся расстёгивать брюки Чана. Тихий щелчок пуговицы прозвучал громче любого салюта, язычок молнии пополз вниз с жужжанием, разрывающим тишину. И вот — Чан сфокусировался на взгляде Чонина, устремлённом на него снизу вверх. Его глаза, всегда такие ясные и открытые, теперь были затуманены желанием, в них плясали отблески ночника, луны и глубокое, бездонное понимание, и ни капли стыда и смущения. От этого взгляда у Чана окончательно перехватило дыхание. Все слова просто испарились из его головы. Осталось только лихорадочное, жадное запоминание каждого мига происходящего перед ним.       Когда Чонин высвободил его твёрдый, горячий член из боксеров, воздух коснулся кожи прохладой, тут же сожжённой волной жара от дыхания Чонина. И прежде чем Чан успел опомниться, он почувствовал тёплое, влажное прикосновение языка. Чонин не взял его в рот сразу, он облизывал — медленно, изучающе, растягивал наслаждение и доводил до грани безумия. Стон, низкий и сдавленный, вырвался из груди Чана, и он на секунду откинул голову назад, прикрыв веки, пытаясь удержать в сознании это головокружительное падение в чувства.       Но Чонин не давал ему расслабиться ни на секунду. Его губы обхватили член, тепло и влага рта поглотили плоть, а рука скользнула под рубашку. Его рука стала отдельным инструментом возбуждающей пытки. Короткие ногти царапали напряжённые мышцы живота, заставляя Чана напрягаться и вздрагивать, а следом мягкие, бархатные подушечки пальцев сглаживали это жгучее ощущение нежными поглаживаниями. Контраст был невыносимым и восхитительным, по коже Чана побежали мурашки, а тело содрогнулось в новой судороге наслаждения.       Единственной связью с реальностью для Чана, его якорем в этом море потрясающего безумия, стала его собственная рука, которую он положил на макушку Чонина. Чан не давил, не направлял, просто касался мягких волос, чувствуя под ладонью движения головы Чонина, каждый его вздох, каждый стон, которые вибрировали сквозь его плоть.       — Даже в своих… самых смелых мечтах… — выдохнул Чан, его голос звучал чужим, — я не представлял такого…       Чонин усмехнулся прямо вокруг его члена, и лёгкая вибрация прошла по нему, как разряд, ударив прямо в основание позвоночника и растекаясь по всему телу жидким огнём.       Чонин отпустил его, член выскользнул из влажных губ с тихим звуком. Он смотрел на Чана снизу, его губы блестели, а в уголках играла хитрая улыбка. Его рука продолжала ритмично двигаться по стволу, ловко и уверенно.       — А я… представлял, — прошептал Чонин, и в этих словах была целая история: тоски, наблюдений и тайных надежд.       — Ох, блять… Чонин… что ты делаешь со мной… — рука Чана в волосах напряглась, пальцы вцепились в пряди, не столько управляя, сколько ища опоры. Всё его тело натянулось как струна, низ живота горел от переполняющего возбуждения, скрученного в тугой узел. — Я почти…       Чонин, не говоря ни слова, снова наклонился, приняв его в рот глубже, решительнее. Его вторая рука теперь не ласкала живот, а крепко сжимала ягодицу Чана, притягивая его навстречу своим губам, контролируя ритм, глубину. Он брал его жадно, но с какой-то невероятной, сводящей с ума притягательностью, и каждый толчок, каждое скольжение было и дарением, и взятием.       Ещё несколько таких движений — и всё. Чан почувствовал, как всё внутри сжимается в спазме. Живот под ладонью Чонина напрягся до каменной твердости. Чан издал хриплый, громкий стон, его пальцы сильнее впились в волосы Чонина, и он кончил в его горячий рот долгой, пульсирующей струёй. Чонин стонал, подавая вибрацию вокруг плоти Чана, но не отстранялся, послушно сглатывая, а взгляд, полный удовольствия и удовлетворения, был прикован к лицу Чана, запечатлевая каждую гримасу наслаждения, каждый миг потери контроля.       Когда последняя судорога отпустила Чана, Чонин медленно выпустил его изо рта, облизал губы, смазывая оставшуюся невидимую каплю с уголка. Его глаза сияли ярче, чем любая звезда.       — Это… — Чан отдышался, его голос был грубым и хриплым от только что высвобожденной страсти, — самый лучший Новогодний подарок, малыш…       Чан протянул дрожащую руку, помог подняться на ноги своему макнэ, своему… внезапно обретённому чему-то бесконечно большему, чем ему могло было позволено раньше — уже не другу, не просто товарищу, но ещё и не совсем любовнику. Он пока не знал каким словом мог бы назвать Чонина, но обещал себе подумать об этом. И только потом, с запоздалой скромностью, Чан поспешно поправил брюки.       Чонин, всё ещё обнаженный, с бантом, чуть сползшим набок, сначала просто смотрел на Чана, а потом вдруг рассмеялся. Раздался лёгкий, счастливый смех, который кольнул Чана в сердце.       — Получается, айфон я получил не просто так? Я буду всем говорить «не насосал, а подарили»… — прищурился Чонин.       Чан сначала только приподнял брови на эту наглую шутку, но вскоре и сам не выдержал — тихий смех вырвался из его груди, смесь облегчения и счастья. Он потянул Чонина в объятия, уже не для страсти, а для покоя, чувствуя, как его обнажённое, горячее тело прижимается к нему, как его сердце бьется в унисон с его собственным. И в этом объятии было начало чего-то нового, что уже не было игрой.       За окном, в зимней ночи, тихо падал снег, укутывая город в белую тишину. А в этой маленькой тёплой комнате, где только что закончилась одна игра и началось что-то настоящее, не нужны были ни чудеса, ни магия. Чудо уже было здесь, в биении двух сердец, наконец-то нашедших друг друга под шум праздника только начавшегося нового Нового года.