Осеннее солнцестояние. Хроники Яромира

Сна не было. Было ощущение, будто его вытолкнули в чужое тело, не спросив имени. Холод — до костей. Не та аккуратная ночная прохлада спальни, а настоящий холод: сырой, злой, цепляющийся за кожу. Яромир резко вдохнул и понял, что дышит слишком часто. Так дышат после бега. Или перед ним. Он стоял. Не знал где. Но знал, как стоять. Это было странно. Перед глазами тянулась улица, тёмная, искалеченная, с домами без окон, будто кто-то выдрал им глаза. Она была знакомой и в то же время совершенно иной. И времени подумать, где он находится, почему-то не было. Воздух пах гарью и мокрым камнем. Где-то далеко глухо ухнуло , не громко, но внутри всё сжалось. Шаги отзвучали эхом, кто-то тяжело дышал рядом. — Быстрее… — сказал кто-то. Голос был чужой, но всё же не пугал. Яромир хотел обернуться, но тело уже двигалось. Один шаг. Второй. Он поймал себя на том, что знает, где скользко, где можно оступиться. Не вспоминал, просто знал. Так не бывает, — мелькнула мысль. И тут же исчезла, смытая новым звуком: металлический лязг, глухой стук по камню, скрип открывающейся двери. — Спокойно, — сказал тот же голос. — Рано. Рано для чего — Яромир не понял. Но тело отреагировало: он пригнулся, плечи сами нашли нужное положение, будто их долго учили этому, били за ошибки, а потом перестали бить, просто потому, что ошибки закончились. Внутри было пусто. Ни паники, ни ужаса. Только напряжение. Чужое. Не принадлежащее ему и оттого особенно пугающее. Это сон, — попытался сказать он себе. Но во сне не чувствуешь так отчётливо, как ремень врезается в талию. И как пальцы мёрзнут, даже когда сжаты в кулак. Яромир споткнулся. Перед ним лежало скрюченное тело. Он машинально, оценивающе коснулся шеи — мёртв. Напряжение возросло, и вместе с ним пришло ощущение досады и потери. Не его чувства. И вдруг он осознал: на нём какая-то странная, старая одежда. Рукав порван. Холод ощущался телом, но был привычен, почти родной. Он непроизвольно коснулся плеча — нет погон. Гражданский? Но какой-то… неправильный. Откуда и куда он бежал? Что за ерунда? И тут Яромир понял две вещи. Первая: рука не его. На коже свежие шрамы, слишком аккуратные, чтобы быть случайными. Следы пыток. Вторая: он не знает, чья это рука, но знает, что делать дальше. — Здесь, — сказал третий голос. — Дверь. Ломай дверь. Они с трудом протиснулись в пролом и едва не скатились кубарем с лестницы. Вернее, кто-то из спутников действительно сорвался вниз, а он чувствовал, как через плетение проходят разломы. Это отнимало силы, слишком много сил. С каждой секундой становилось труднее дышать. То ли из-за утечки магии, то ли из-за спёртого воздуха подвала. В поле зрения мелькнул белый лист. Бумага. Много бумаги. Слишком чистой для этого места. Кто-то тихо выругался, без злобы. Документы, — возникло слово. Не как мысль, как факт. Папки. Шорох страниц. Тихий звук бумаги, сдавленной пальцами. Он что-то искал. Не просто документы — что-то конкретное. Вот оно. Старые архивы. И тут всё пошло наперекосяк. За спиной послышались шаги. Тяжёлое дыхание. Стук сапог по булыжнику. Скрежет колёс. Он разобрал немецкую речь, ровную, металлическую. Странно. Он понял, где находится. Но ощущение было таким, будто его швырнули на восемьдесят лет назад без предупреждения и права отказаться. Он ощущал мир. Плетение. Силу — так, как никогда прежде. Тело само начало действовать. Всплеск энергии прошёл через руки. Мышцы напряглись, и его швырнуло о стену. Вокруг заскрипело, застучало, что-то с глухим треском рухнуло. И тогда произошло невозможное. Сквозь холод и хаос через тело Яромира прошёл чужой импульс силы, тихий, плотный, как если бы кто-то вложил в него часть себя. Он не понимал, что это. Не знал, как этим управлять. Но ощущение было пугающе знакомым , будто тело знало это лучше, чем он сам. Мгновение — и руки сами начали двигаться. Жёстко. Точно. Узнаваемо. Заклинание, которого Яромир никогда не учил, складывалось в жестах и потоках магии. Сила прошла через него, как через проводник. Стена задрожала. Доски скрипнули, осыпаясь. В груди что-то дёрнулось, не боль. Растерянность. Мир поплыл. Улица накренилась. Небо опустилось слишком близко. Шорохи, стук, дыхание, скрип — всё смешалось в хаотичный хор. В голове мелькнуло имя — даже не имя, а звук, ощущение края: Вейни. И сразу — пустота. Не забывчивость. Отсутствие. Слово не имело, за что зацепиться. Яромир попытался удержаться за реальность — и не смог. Он проснулся резко, как выныривают из ледяной воды. Сел на кровати, тяжело дыша, не сразу понимая, где он. Комната медленно возвращалась на место: стены, окно, ночная тишина. Сердце колотилось, руки дрожали. — Что за… — выдохнул он и замолчал. Это был сон. Наверное. Но почему тогда ощущение, будто он видел то, чего не должен был видеть никто? И почему где-то глубоко осталось чувство не тревоги даже, а растерянности. Не его. Всё было не его и при этом слишком реальным. И самое странное: он помнил формулу, применённую в критический момент. Он никогда её не знал. Такого просто не могло быть. Яромир вскочил и, как был, в одних трусах, полез на полку с конспектами. Вытащил два потрёпанных тома с формулами боевых заклинаний. Он оторвал взгляд от последних страниц, исписанных ровным, аккуратным почерком. Сквозь занавеску резанул солнечный луч. Рассвет? Сколько же он просидел… И впустую. Ничего даже отдалённо похожего на формулу, намертво впившуюся в память, не нашлось. Может, где-то видел, не придал значения, а мозг запомнил? Очень странный сон. А ещё страннее ощущение, будто он действительно провёл ночь в осаждённом Минске, в годы Второй мировой, на улице Бондарева. Он понял это только сейчас. И ещё он помнил приток чужой силы. Это было самым странным. Он нигде не читал, что можно делиться силой. Или получать её от других. В том сне он не ощущал магов рядом. Значит… с ним делился явич? О таком он раньше даже не помышлял. А сейчас это казалось почти естественным. Неужели когда-то так и было? И они просто что-то потеряли? Яромир тряхнул головой, отгоняя морок чужого сна, и пошёл умываться. На работу в Управление он прибыл к восьми, как положено. Но все обитатели кабинета были уже на месте. Судя по крайне неприязненным взглядам, брошенным на Яромира, едва он переступил порог, что-то произошло. Содержимое ящиков его стола было вывернуто наружу. Ящики выдвинуты до упора, словно там проводили обыск. Даже шкаф в углу был открыт, и там тоже явно что-то искали. — Слышь ты, сиятельство! — рявкнул Степан, подходя почти вплотную и перегораживая проход. — Сел за стол — не значит, что можно оттуда брать. Не успел появиться, уже скрысил. Вот дерьмо. — Погоди, Стёпка, может, это и не он, чего ты сразу орать, — вмешался третий член команды, имени которого Яромир так и не успел узнать. Выглядел он менее воинственно, но серые глаза смотрели всё так же неприязненно. — Что — не я? — Яромир с усилием удержал голос ровным. — Что у вас пропало? Я ничего не брал. И был бы рад, если бы всё, что было в этом столе, вернули владельцу. То, что он сказал что-то совсем не то, Яромир понял сразу — по взглядам. Горящим, злым. Все трое сомкнулись перед ним почти стеной. — Извините, Вадим Николаич, — бросил кто-то сбоку, — но этот князь вообще берега попутал. Удар был хорошо поставлен. И несомненно сбил бы княжича с ног, если бы тот инстинктивно не отклонился, почувствовав движение Плетения. Время привычно замедлилось. Яромир видел Степана, как тот медленно, нелепо рухнул, ударившись о дверь. Сцена странно напомнила птицу, врезавшуюся в стекло на самом взмахе крыльев. — Всем успокоиться и сесть по местам! — голос Вадима Николаевича звучал резко и властно. Он не просто числился начальником отдела, он им был. — Остудите головы. Клим, собери всё со стола. И хватит ерепениться — забыл, что он маг? Затем перевел взгляд на Яромира: — А вы, ваше сиятельство, ещё раз примените здесь магию, да ещё против своих, не посмотрю, кто вы и кто вас сюда пристроил. Отвечу, как положено. Может, уровень у меня пониже, но кое-что и мы умеем. И просто верните водку на место. В кабинете стало тихо. Слышно было, как от лёгкого сквозняка шуршат жалюзи у приоткрытого окна. Яромир сел за стол, наблюдая, как Клим сгребает вещи предшественника прямо перед его носом. Что-то было неправильно. Где-то княжич серьезно ошибся. Он взглянул на Степана. Тот упрямо сидел на столе. С разбитого носа капала кровь, и он вытирал её рукавом. Мысль мелькнула сама собой: нарушать приказы начальства не положено. Но Яромир ведь не его подчинённый… сам говорил вчера. Слегка поколебавшись, он встал и протянул Степану носовой платок. — Ого… — Степан хмыкнул, разглядывая ткань. — Гляди, с буковками. Испачкаю — не отстирается. А стоит, небось, ползарплаты. Но платок всё же взял. — А костюмчик видали? — продолжил он. — Как кадиллак, небось, стоит. В форме, значит, не комильфо? Как нищеброд? А на водку — денег нет? — Ему, наверное, мама не разрешает, — буркнул Клим без злости. В голосе была тяжесть и тоска. — Ты скажи, Радзивилл, мы скинемся. Только Гошину водку верни. Яромир подошёл к столу начальника, оставив зубоскалов за спиной. — Я ничего не брал. Тем более какую-то водку. Я не пью спиртное принципиально. Потрудитесь, пожалуйста, пояснить, что происходит и в чём вы меня подозреваете. Он был достаточно спокоен. Но голос всё равно предательски сорвался, стал тонким, почти подростковым. — А кто ж тут пьёт? — прогундосил Степан сквозь платок. — Тут все непьющие. Больше литра. Или двух. Принципиально. — Поясняю, — Вадим Николаевич поднял голову и посмотрел Яромиру прямо в глаза. — Стол, за которым вы сидите, принадлежал нашему товарищу и другу — Георгию Семашко. Он погиб на днях. В свой день рождения. Короткая пауза. — Водка теперь будет на поминки. Так что просто верните. Если вы действительно трезвенник. Или… воинственный трезвенник? Сами не пьёте и другим не позволяете? — Да нет, мне всё равно, — Яромир сглотнул. — Извините, я не знал про Георгия. Но я действительно ничего не брал. Я вернулся — вас не было. Потом пришёл пан полковник и приказал явиться в его кабинет. Назад я не возвращался. Кажется. — Кажется? — Степан криво усмехнулся. — А я тебе скажу, что тебя видели. Мокрого. Шатающегося. Не просто так мы к тебе привязались. Что, мундирчик попортил — костюмчик надел? Тут не салон пани Кальчинской. Яромир понял, что сболтнул лишнего. Про то, что привязка пошла не по плану, говорить было нельзя. Он вроде никого не встретил и в кабинет не возвращался, но полностью ручаться за себя не мог. — Я не заходил в кабинет после подвала, — медленно сказал он. — Я там явича привязывал. И… я вам сочувствую. Понимаю. У меня брат погиб недавно. Он решил, что если защищаться нечем — лучше говорить правду. Но не всю. Яромир посмотрел на свои ботинки и мысленно выругался на пана полковника за этот костюм. «Вы не на параде, нечего постоянно ходить в мундире. Детектив ходит в обычном гражданском костюме». Может, ему вообще на службу голым ходить — тогда всем понравится. Или надеть байку с джинсами. Маму, правда, инфаркт хватит. Его слова вызвали бурный словесный поток, сразу у всех и по разным поводам. Клим со Степаном наперебой заговорили о том, что в Управлении теперь будет настоящий явич. Настоящий. Живой. Его, оказывается, можно будет увидеть. А может, даже… потрогать. И он будет сидеть с ними в одном кабинете. Этот почти детский восторг неожиданно смутил Яромира. Вадим Николаевич отреагировал куда холоднее и быстро остудил энтузиазм: — Успокойтесь. Вы зеркального явича от обычного человека не отличите. Нечего там трогать. Всё, закончили базар. Работаем. Фразы были ровные, безэмоциональные. Но Яромиру почудилось в них нечто лишнее — холодное недоверие, приправленное завистью. Зато начальник оказался единственным, кто действительно зацепился за сказанное. — Брат, значит… — задумчиво повторил он. — Интересно. От чего же погибают члены таких благородных фамилий в наше, казалось бы, мирное время? В его взгляде не было насмешки, только искреннее удивление. И Яромир решил ответить честно. Заодно мысленно выругал себя: давно надо было самому расспросить про Яна. — Ян Белозерский — ваш брат? — Клим обошёл Яромира с разных сторон, словно проверяя, не мираж ли это. — Но он же не Радзивилл… Он нормальный парень ... был. Вы ничего не путаете, Ваше сиятельство? Яромиру стало одновременно горько и приятно. Он справился с голосом: — Не просто нормальный. Самый лучший. И я здесь не сиятельство. Просто Радзивилл. Или Яромир. Дальше говорить он не мог. — Мне нужно проверить явича, — добавил княжич уже сухо. И, не дожидаясь новых реплик, пулей вылетел из кабинета. Явич сидел в подвале на том же стуле, что и при первой встрече. Словно время здесь не двигалось вовсе. Яромир ещё на лестнице был уверен: после привязки всё лишнее исчезнет, форма выровняется, и перед ним окажется аккуратный, обученный явич первого класса или хотя бы что-то близкое к привычному с детства Ратмиру. Как это обычно бывает при полной уверенности, он ошибся. — Когда видишь меня утром, надо говорить: «Приветствую вас, господин», — произнёс Яромир с досадой. Он уже знал, что все надежды на готовый результат рассыпались. Тут, похоже, с нуля начинать придётся. Совсем. Неужели вообще ничего не помнит? А если не обучаем? Вот будет позорище. И как Крушевскому потом в глаза смотреть… Однако всё оказалось не так уж плохо. Вейни повторил формулу — неуверенно, но без ошибок, — склонил голову и даже попытался встать. Тут же сел обратно. Его руки мелко затряслись, как у человека с тяжёлого похмелья. Яромир отметил это машинально. Последствия вчерашнего обряда привязки — вполне вероятно. Никто не знает, сколько лет Вейни пробыл в Зеркальном отражении, и возможно ли вообще полное восстановление. И всё же, почти автоматически, он спросил: — Ты что, водку пил? Он совершенно не ожидал ответа. — Да, господин. Взял здоровье поправить. Она стояла в вашем столе. Вы приготовили её себе? Вот… осталось. Простите, что не дождался вас. Если мало — я могу докупить. Под столом действительно стояла пустая бутылка. И ещё две полные. Вот это да. Крушевский, оказывается, знатный шутник. Княжичу-трезвеннику достался явич-алкоголик. Сюрприз, так сюрприз. Яромир знал, как это работает. Зеркальные явичи, принимая человеческий облик, получают не тело — форму. Она полностью повторяет человека внешне и функционально, но остаётся плетёной по своей природе. В ней нет усталости, нет потребности во сне, нет биологической необходимости в пище. И всё же явичи, живущие среди людей, почти всегда перенимают человеческий распорядок: едят, пьют, ложатся спать, участвуют в бытовых ритуалах. Не потому что нужно, а потому что так легче удерживать форму и не выпадать из образа. Пища внутри явича не переваривается и не даёт энергии. Она растворяется в структуре формы: часть рассеивается, часть идёт на поддержание облика, остальное исчезает без следа. Сытости нет. Отходы возможны если форма полностью закреплена, но они минимальны и нерегулярны. Опытные явичи обходятся и без этого. Алкоголь — совсем другое. Он не отравляет тело. Он ослабляет фиксацию в настоящем. Мир становится мягче, границы размытее, старые привязки начинают звучать громче. Внешне это выглядит как рассеянность или расслабленность, но внутри происходит смещение: явич частично уходит из текущего момента в отражения прежних связей, имён, образов. Под алкоголем явич может залипать, говорить фразы не из этой жизни, реагировать на то, чего здесь и сейчас нет. Это не бред и не забывчивость — это память формы, всплывающая без фильтра. Поэтому многие явичи избегают алкоголя: он опасен не телу, а целостности образа. Он может смешать настоящее с прошлым, заставить назвать человека чужим именем или замолчать, будто слушая кого-то невидимого. Есть и другие. Те, кто пьёт сознательно. Для них алкоголь — способ ослабить боль привязки, заглушить прошлое или утонуть в отражениях. Они не напиваются, они исчезают внутрь себя. Интересно, что пытается заглушить Вейни, если он ничего не помнит. От чего он бежит? Хотя… нет. Этот навык, как ни странно, остался. Видимо, они пили вместе с прежним магом. Может, и прямо на работе. Придётся ломать. Вот уж о чём Яромир не думал, получая первого в жизни явича, — так это о том, что придётся отучать его от алкоголизма. — Значит, так. Водка не моя. Сейчас мы пойдём, и я извинюсь перед коллегами. Из-за тебя. — Это точно был ваш стол. Я не мог ошибиться. Значит, ваша. Вейни не склонил голову. Он посмотрел Яромиру прямо в глаза. Это уже был вызов. — Ничего нельзя брать без моего разрешения. Это раз. Алкоголь — под запретом. Это два. И нельзя смотреть мне и другим людям в глаза. Это… — Яромир осёкся. — Это обязательно. — Пить нельзя в рабочее время, — резонно возразил Вейни. — В другое вы не можете меня ограничивать. Как восстанавливаться я решаю сам. Вы ушли, меня оставили и не оставили задачу. Значит, работа закончена. Простите за дерзость. В глаза смотреть больше не буду. Извиняться перед чужими — не должен. Он смотрел в пол. Голос был слабый, поза покорная, но под всем этим всё равно чувствовалось неповиновение. Упрямое, тихое, вежливое. Яромир колебался. Если не наказать — перестанет уважать и слушаться. Это недопустимо. Если наказать — будет жестоко. Явич и так выглядел плохо. Слишком плохо. А будущее, как назло, уже смотрело на него и молчало, ожидая решения. Яромир не стал повышать голос. Он вообще ничего не стал делать сразу и именно это оказалось самым неприятным. Он молча подошёл, вытащил из-под стола одну из целых бутылок, посмотрел на неё, будто прикидывал вес, и так же молча поставил обратно. Потом отодвинул её ногой, не пряча, не убирая, просто смещая из поля досягаемости. — Ты прав, — сказал он спокойно. — В рабочее время пить нельзя. В нерабочее… мы ещё обсудим. Вейни чуть заметно напрягся. Он ждал удара. Приказа. Боли. Любого чёткого действия, за которое можно было бы зацепиться. Но Яромир продолжил ровно тем же голосом: — Сейчас будет другое. Он сел напротив. Не сверху, не сбоку — на уровень глаз. — Ты говоришь, что работа закончена, потому что я ушёл и не оставил задачу. Значит, ты понимаешь, что такое задача. Молчание. — Тогда твоя задача начинается сейчас. Без срока. Без результата. Ты просто… — он сделал короткую паузу, подбирая слова, — остаёшься здесь. Вейни медленно поднял взгляд, тут же снова опустил. — Вы… запираете меня? — Нет. — Яромир едва заметно усмехнулся. — Запирают тех, кто хочет выйти. Он поднялся. — Ты не наказан. Ты не прощён. Ты не ограничен. Просто с этого момента я не держу тебя в человеческом режиме, если он тебе не нужен. Он щёлкнул пальцами — не как маг, а как человек, принимающий решение. — Можешь не есть. Не спать. Не говорить. Можешь сидеть, сколько выдержишь. Алкоголь здесь есть, ты видел. Я его не забираю. Он наклонился чуть ближе: — Но если ты снова уйдёшь внутрь себя, я не буду вытаскивать. Это было сказано тихо, буднично. — Ты сам выберешь, кем оставаться: явичем среди людей или отражением, которое никому не нужно вытаскивать на свет. Он сделал шаг к выходу, потом остановился: — И ещё. Ты не смотришь мне в глаза не потому, что нельзя. А потому, что хочешь проверить, есть ли за ними кто-то живой. Яромир обернулся. — Проверил? Ответа не было. Он вышел и не запер дверь. В коридоре пахло пылью и холодным камнем. Где-то наверху шумела обычная жизнь Управления. Люди спорили, шутили, работали, не зная, что внизу сейчас происходит самое настоящее испытание привязки. И Яромир вдруг понял: если Вейни выдержит это — он будет опаснее любого учебного явича. Если нет — никакие наказания всё равно не помогли бы. Он вернулся в кабинет. Клима и Степана уже не было, и это неожиданно принесло облегчение. Воздух стал тише, просторнее. Яромир подошёл к столу Вадима Николаевича и выложил из кармана десять талеров. Немного поколебался и добавил ещё десять. — Это что ещё такое? — прищурился начальник. — Взятка? — Нет, — честно сказал Яромир. — На новую водку. Извините. Я виноват. Вадим Николаевич встал, медленно расправил плечи и хмыкнул: — Значит, всё-таки взятка. Ты же не пьёшь. Зачем комедию ломаешь? — Недавно вы в этом сомневались, — медленно закипая, ответил Яромир. — Что изменилось? Я прошу прощения и хочу исправить ситуацию. Что я опять не так делаю? — Садитесь, Радзивилл. И деньги свои уберите. Он кивнул на стол. — Если бы вы пили, знали бы, что на эту сумму можно купить два ящика водки. Вы что, вообще никогда ничего сами не покупали? Или только водку? Яромир замялся. — Сладости… в буфете Академии, — пробормотал он. Он ожидал насмешки, но Вадим Николаевич лишь устало усмехнулся и неожиданно сказал совсем другое: — Зачем вы вообще сюда вылезли? В этот кривой, несовершенный мир. Жили бы в своём — красивом, правильном, богатом. Честно, не понимаю. Вы же здесь утонете. Он махнул рукой. — И с чего вы извиняетесь, если не брали? Отвечать на первый вопрос Яромир не хотел. Поэтому ответил на второй: — Явич взял. Он решил, что раз стол мой — значит, можно. Я отвечаю за него и хочу исправить. — Не надо за меня исправлять, я сам, господин. Дверь открылась. Вейни вошёл тихо, встал справа от Яромира и склонил голову, глядя в пол. В руках он держал две оставшиеся бутылки. Вадим Николаевич сначала замер, потом медленно моргнул — и расхохотался, от души. — Вот это да… Явич первого класса. В нашем Управлении. Плут и алкаш. Он вытер выступившую слезу и покачал головой: — М-да, Радзивилл. Не знаю, как вы… а ваш подопечный сюда впишется. Как родной. Смех ещё звенел в воздухе, но Яромиру вдруг подумал: это не шутка. Пророчества почти всегда звучат именно так, между делом, вполголоса, с усмешкой. Поэтому они и опасны.И поэтому неизбежно сбываются.