Осеннее солнцестояние. Хроники Яромира

Улица встретила их не тишиной, а мягким, размытым гулом жизни — таким, какой бывает в местах, где день не делится на спешку и отдых, а просто тянется своим чередом. Воздух здесь уже не был таким тяжёлым, как возле хатки, но в нём всё ещё держался запах утреннего ливня, который прошёлся по этой улице с размахом. Стрелки часов добрались до трёх, и наконец плотный занавес из тёмных туч отпустил небо. Теперь солнце время от времени пробивалось сквозь облака, ложилось на крыши и мокрую землю, и от этого всё вокруг казалось чуть теплее, чем было на самом деле. Дома стояли плотной линией вдоль дороги — невысокие, разномастные, но ухоженные. Где-то краска была свежей, где-то облупившейся, но ни один не выглядел брошенным. У заборов лежали аккуратно сложенные доски, под навесами — инструменты, на верёвках висело бельё, тяжёлое от влаги, медленно подсыхающее на ветру. За домами темнели огороды — свежеразбитые после дождя, с глубокими бороздами, в которых ещё стояла вода. Земля там была густая, липкая, и по ней сразу было видно: если шагнёшь неудачно, вытащить ногу будет непросто. Несмотря на выходной, праздно шатающихся по улице взрослых они не увидели, зато дети после ливня наконец смогли выпорхнуть из домов на воздух. Они появились почти сразу, стоило машине Яромира остановиться. Сначала один — осторожно, с любопытством. Потом второй. Через минуту вокруг уже крутилась целая стайка — разного возраста, в поношенной одежде, кто в сапогах, кто босиком, с коленками, перемазанными той самой тёмной октябрьской грязью. Они не подходили вплотную, держались на расстоянии, но глаза у всех были одинаково внимательные, цепкие. — Смотри, какая… — А это что у неё светится? — Пан приехал, глянь… Костя стоял рядом с машиной и сначала пытался делать вид, что ему всё равно, но плечи у него постепенно втянулись, взгляд опустился. Его штаны, дорогие, плотные, ещё недавно почти новые, подарок Яромира, теперь были густо перемазаны глиной после падения у хатки. Грязь успела подсохнуть, потемнеть, но от этого выглядела только хуже, въевшись в ткань неровными пятнами. Он то и дело машинально проводил по колену рукой, будто надеялся хоть как-то это исправить. Яромир коротко бросил Вейни и Косте: — Подождите здесь, — и направился к ближайшему дому. За невысоким забором мужчина возился в огороде. Он как раз занимался тем, что после ливня делали все, у кого была земля: разбивал слежавшиеся комья, поправлял грядки, отводил лишнюю воду из борозд, чтобы та не застаивалась. Двигался он неторопливо, с той спокойной сосредоточенностью, которая приходит от привычки к такой работе. — Добрый день! Подскажите, — позвал Яромир, останавливаясь у калитки, — здесь поблизости есть где поесть? Магазин или кафе? Мужчина выпрямился не сразу, сначала закончил движение, потом уже поднялся, вытер руки о штаны и посмотрел на него прищурившись. — И вам доброго дня, если не шутите. Тут кафе? — переспросил он с лёгким удивлением. — Не, пане. Тут у нас только дома. Он махнул рукой куда-то дальше, за линию улицы. — В город надо. Через промзону. На машине, особливо такой, быстро доскачете. И, помолчав, добавил с привычным недовольством: — Это мы тут автобуса ждём, как милости. Редко ходит. Яромир кивнул, уже собираясь отойти, когда за спиной вдруг изменилось общее звучание двора — как будто разговоры сбились в один узел. — О, глянь… барчук какой важный. Он обернулся. Костя стоял в круге, который незаметно успел сомкнуться. Один из мальчишек, постарше, тянул его за штанину, с явным интересом разглядывая дорогую ткань, испорченную грязью. — В таких штанах — и в дерьме вывалялся, — с ухмылкой протянул он. Вокруг сразу раздался короткий смех. Костя дёрнул ногой, освобождаясь. — Отстань. — А чё? — шагнул ближе другой. — Не валялся, само налипло? Это было сказано вроде бы без злобы, но вся ватага разразилась смехом. Костя сжал челюсть так, что скулы на секунду заострились. — Не твоё дело. Кто-то снова потянул ткань — уже проверяя, как далеко можно зайти. Костя толкнул. Резко, сильнее, чем собирался. Парень отлетел назад, споткнулся и сел в грязь, мгновенно перемазавшись. И этого хватило. На секунду повисла тишина, а потом они двинулись сразу, всей кучей — как это бывает у детей, когда вдруг появляется общий противник. Яромир уже шёл обратно быстрым шагом. Вейни оказался рядом раньше, чем можно было ожидать. Дальше всё произошло быстро, но без лишнего шума. Один мальчишка вдруг оказался мягко отведён в сторону, другой потерял равновесие и сел рядом с первым, третьему аккуратно перехватили руку и развернули так, что он сам сделал шаг назад. Никаких ударов, никакой грубости — только точные, уверенные движения, которые рассыпали возникшую драку, не дав ей разгореться. — Хватит, — спокойно сказал Яромир. Этого оказалось достаточно. — Это что тут творится?! Голос донёсся с крыльца дома напротив. Дверь распахнулась, и на пороге появился мужчина, широкоплечий, с густыми усами, в рабочей рубахе. Он быстро оценил ситуацию, задержал взгляд на Косте, потом на Яромире. — Ваш? — спросил он. — Наш, — Яромир улыбнулся. — Если виноват — извинимся. Костя стоял, тяжело дыша, но уже не рвался вперёд, только хмуро смотрел в сторону, всё ещё сжимая кулаки. — Батя, он первый драться начал, мы ток поговорили. — Тот самый темноволосый парнишка, что первый начал цепляться, резко поник и втянул голову в плечи. Мужчина хмыкнул, провёл ладонью по усам. — Разберёмся, — сказал он и махнул рукой к дому. — Заходите, пане. Поснедаем — и там посмотрим, кто прав. И вы все марш домой, мати обед сготовила. Запах они почувствовали ещё на пороге — густой, тёплый, домашний. Драники с лёгкой поджаренной корочкой, от запаха которых сразу сводило желудок. — Не побрезгуйте, пани, — добавил хозяин с лёгкой усмешкой. — Еда простая, ну, вы может к такой не привыкшие. У нас тут редко такие высокие гости бывают. Яромир чуть наклонил голову. — С чего это мы — высокие? Тот пожал плечами. — Видно. Машина, да и сами вы… из благородных, не спутаешь. Дом встретил их теплом и шумом. Здесь жила большая семья, и это ощущалось во всём сразу. У двери стояло столько обуви, что приходилось переступать, чтобы пройти дальше. На лавке лежала сложенная одежда, на столе — посуда, в углах — игрушки, какие-то самодельные вещи. Детей с улицы набежало столько, что дом на мгновение показался теснее, чем был: десять — не меньше, почти все — мальчишки, очень похожие друг на друга и на отца. Такие же коренастые, темноволосые. С детской непосредственностью они ещё пару минут таращились на гостей, но надолго их не хватило. Уже через пятнадцать минут кто-то бегал, кто-то спорил, кто-то тянул младших за руки, кто-то смеялся, перекрикивая остальных. Костю почти сразу утащили обратно в эту круговерть. Он сначала попытался держаться отстранённо, но быстро сдался — начал отвечать, спорить, даже улыбнулся. Только иногда всё равно машинально проводил рукой по своим перепачканным штанам, будто не мог до конца забыть, как они теперь выглядят. После их усадили за стол. По тому, как быстро все расселись, стало понятно, что каждый имеет своё место. Им освободили три стула возле хозяина. С двух сторон хозяйка, высокая ловкая женщина в цветастом фартуке, поставила огромные миски с драниками — горячими, с золотистой корочкой, от которых поднимался пар. Им, как гостям, положили каждому на тарелку отдельно. Яромир только сейчас понял, насколько вымотан: усталость после хатки никуда не делась, она просто притихла на время дороги, а теперь снова дала о себе знать. Но, похоже, проголодались не только они. Драники исчезали так быстро, что хозяйка едва успевала подносить новые, и только редкий стук ложек да приглушённые смешки выдавали, что за столом сидит не трое гостей, а целая орава. Но стоило отцу бросить короткий взгляд в сторону лишних звуков, как суета мгновенно стихала — словно кто-то невидимый одним движением приглушал весь этот шум. А у них за этим столом шла своя, куда более тихая возня, почти незаметная среди общего движения. Даже Яромир не сразу уловил, в какой момент Вейни, не меняя выражения лица и продолжая есть с тем же спокойным видом, начал понемногу сдвигать свою порцию. Ложка двигалась так же размеренно, жесты оставались теми же, но часть драников каким-то образом оказывалась уже не у него, а на тарелках Яромира и Кости — будто сама собой, без лишнего внимания, без малейшего намёка на демонстративность. Со стороны это выглядело так естественно, что можно было и вовсе не заметить, как одна тарелка пустеет медленнее, чем должна, а две другие — чуть быстрее наполняются. И только когда Яромир поймал себя на том, что ест больше, чем рассчитывал, он на мгновение остановился, скользнул взглядом по столу и понял, что происходит. Вейни в этот момент даже не посмотрел на него — продолжал есть, как ни в чём не бывало, будто так и было задумано с самого начала. После еды всё произошло спокойно и почти буднично, как будто так и должно быть. Хозяин поднялся из-за стола, вытер ладони о край полотенца, перекрестился и негромко, без лишней торжественности, прочёл короткую молитву благодарности. Дети, сначала ещё лениво притихшие, сразу уловили этот привычный сигнал. Лавки заскрипели, кто-то уже тянулся к двери, кто-то на ходу доедал последние куски, и через минуту весь шум, ещё недавно заполнявший комнату до краёв, потёк наружу — в двор, в сырой воздух после дождя. Комната опустела неожиданно быстро. Даже Костю утащили с собой — он только успел бросить на Яромира короткий взгляд, будто проверяя, можно ли, и тут же исчез в дверях, растворившись в детской суете. Остались трое: Яромир, Вейни и хозяин. Хозяйка не задержалась ни на мгновение — уже собирала со стола ловко, привычно, так, будто делала это всю жизнь и одновременно могла делать ещё десять дел. Миски, тарелки, ложки, вилки исчезали со стола так же естественно, как и появлялись минутами раньше. И в этом было что-то почти удивительное — одна женщина двигалась так уверенно, будто весь дом держался именно на ней. Яромир поймал себя на том, что смотрит на это чуть дольше, чем нужно. Не из любопытства даже — из простого человеческого удивления. Одна женщина управлялась не хуже нескольких слуг. Голод после дороги и усталость после хатки делали своё дело: драники действительно оказались слишком хорошими для такой простой, на первый взгляд, кухни. И вдруг в памяти всплыло своё — не то чтобы навязчиво, скорее как лёгкая тень. Дом, в котором еда почти никогда не была «простой». Повара из разных стран, блюда, которые менялись так часто, что вкус не успевал стать привычным. Это считалось правильным — учить будущих книжичей и княжон не теряться за чужим столом, не выглядеть чужими там, где от них ждут уверенности. И всё же именно такие моменты — простые, тёплые, без правил и протоколов — почему-то оставались в памяти куда дольше. Он чуть задержал взгляд на пустеющем столе и, когда поблагодарил хозяйку, это действительно прозвучало очень искренне — без привычной выученной вежливости, без дистанции. Хозяин некоторое время молчал, будто прикидывая, стоит ли вообще начинать разговор, потом всё-таки посмотрел на Яромира внимательнее и, понизив голос, спросил: — Ничего, если спрошу? Вы как тут… случайно забрели или по делам? Вопрос прозвучал осторожно, но в нём чувствовалось не праздное любопытство, а что-то более настороженное, как будто он уже заранее ожидал ответ, который ему может не понравиться. Яромир чуть кивнул, принимая сам факт вопроса, и ответил так же спокойно: — По службе были рядом. Проголодались — вот к вам зашли. Спасибо вам большое, выручили. Хозяин на секунду задержал на нём взгляд, потом хмыкнул и отвёл глаза. — А-а, по службе… — протянул он, и в этом «по службе» уже сквозила тень недовольства. — Так вроде ж уже ваша служба тут всё закончила. Сколько же уже всех поспрашивали… что, опять по новой пойдёт? Он почти сразу осёкся и бросил быстрый взгляд на жену. Та, стоя у стола, даже не обернулась, но резким, коротким движением руки показала ему — хватит. Яромир это заметил и понял правильно. Он не стал играть в недосказанность и сказал прямо, без нажима, но достаточно ясно: — Если вы о Государственной Страже, то мы не оттуда. Хозяин чуть нахмурился, хозяйка на мгновение замерла, но ничего не сказала. — И никаких секретов, — спокойно продолжил Яромир. — Раз вам сказали молчать, мы выведывать не собираемся. Если что-то нужно будет, нам скажут и так. Вы же о пожаре, да? Теперь уже скрывать было бессмысленно. Хозяин чуть смутился, потеребил край стола, хозяйка недовольно поджала губы, но кивнула: — О нём. Яромир тоже кивнул, принимая это. — Не стану скрывать, — сказал он чуть тише. — Нас этот пожар тоже интересует. Там горел и едва выжил мой двоюродный брат… Павлик. Он сделал короткую паузу, давая им время осознать сказанное, и добавил уже мягче: — Но я понимаю: если Стража велела молчать, значит, так надо. Нам лишние проблемы тоже ни к чему. Спасибо вам огромное, что накормили. В комнате на мгновение стало тише, чем прежде. Разговор коснулся того, о чём здесь старались не говорить вслух, и все неловко замолчали. И в этот момент дверь резко распахнулась. В дом снова влетели дети — с тем же напором, с каким его только что покинули. Впереди всех оказался Костя. Он был уже в других штанах — простых, тёмных, чуть великоватых, но чистых. А за ним, сияя совершенно искренней, почти победной улыбкой, ввалился тот самый парнишка, с которым всё началось, — и на нём теперь были Костины дорогие, перемазанные, но всё ещё явно не из этого двора штаны. — Мы помирились! — почти одновременно заявили они, перебивая друг друга. — Ага, — подхватил второй, — всё нормально! Костя даже чуть расправил плечи, как будто это было чем-то важным, чем стоило гордиться. — Мы тут слышали, вы вроде ругались, выясняли из-за драки, — начал он, кивая в сторону взрослых, где ещё витал отголосок недовольного разговора. — Так вот, всё уже. Мы поменялись. И помирились совсем. Хозяйка замерла с тарелкой в руках, хозяин перевёл взгляд с одного на другого, явно не до конца понимая, что именно произошло. И только Яромир обратил внимание на другое. В карманах у Кости что-то заметно топорщилось. Он чуть прищурился. — Что это у тебя там, покажи, — сказал он спокойно, но со стальной ноткой. Костя на секунду замялся, взгляд его метнулся к мальчишкам, потом обратно, но спорить он не стал. Медленно засунул руку в карман и вытащил два небольших предмета. На стол легли два шара. Гладкие, блестящие, с позолоченным орнаментом тонкой ручной работы. Они были слишком дорогими, нарядными и совсем неуместными для этой комнаты. Яромир почувствовал, как внутри что-то холодно и чётко встаёт на место. Он вспомнил, где уже видел такие: на фотографиях со свадьбы дочери Бойко. Там их было много — они украшали зал, ими были декорированы автомобили, на которых подвозили молодых. Вейни тоже поднял взгляд, и этого оказалось достаточно, чтобы подтвердить — он не ошибся. Костя покраснел, заметив их реакцию, и поспешно заговорил: — Я поменялся… это Вовке… и Алекс… Александре. Жалко, Павлику нет, я бы и ему подарил, — он сбился, торопясь объяснить, путаясь между «ты» и «вы». — Не ругайся, пожалуйста. Я потом стипендию получу и куплю штаны. Да и… в лицее всё равно форма. А это им… ну… на память. Он говорил быстро, сбивчиво, стараясь оправдаться заранее, но Яромир почти не слушал. Его внимание уже полностью переключилось на другое. — Где вы это взяли? — спросил он, глядя не на Костю, а на того самого мальчишку. Тот сразу насторожился. И тут вмешались родители. — Ты что, украл где?! — резко рявкнул хозяин, шагнув вперёд. — Ты что ж нас позоришь! — почти одновременно всплеснула руками хозяйка. — Отдай сейчас же, где взял! И штаны верни, слышишь?! Она уже потянулась к сыну, но тот отступил на шаг, сжавшись. — Да не крал я! — вырвалось у него, но голос прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. — Вот я тебе сейчас… Ворья в доме Черновиленко никогда не было и не будет, — начал отец, и в голосе у него уже звенела настоящая злость. — Я же говорила! — перебила его мать, переходя почти на причитание. — Надо было с лета его к куму отправлять, в мастерскую! Пусть там учит его уму-разуму, а то тут совсем от рук отбился! Комната снова наполнилась шумом — тяжёлым, вязким, с примесью стыда и раздражения. — Погодите, пожалуйста, — вмешался Яромир. Он говорил уже спокойнее, без давления, но голос всё равно удержал внимание. — Я такие уже видел. В одном месте. Только я не совсем понимаю, как они могли попасть сюда. Скажи честно… ты взял их не здесь? Не бойся. Это важно. И я обещаю — слово князя: проблем у тебя не будет. Он на секунду перевёл взгляд на родителей мальчика. — Вы разрешаете его спросить? Только сейчас, будто со стороны, он сам отметил, что перед ним по сути ребёнок. И напор в голосе чуть осел, стал мягче, точнее. Отец тяжело выдохнул, медленно опускаясь на лавку и не сводя недовольного взгляда с сына, который уже весь сжался в комок. — Спрашивайте, чего уж, — буркнул он. — А потом мы с ним сами поговорим. Он резко махнул рукой в сторону двери: — А вы все — марш отсюда. Нечего тут уши греть. Узнаю, что подслушали — уши оборву. И дверь притворите! Топот, скрип половиц и быстро стихающий гомон подтвердили, что желающих попасть под его настроение не было, даже несмотря на любопытство. — И ты выйди, пожалуйста! — Яромир заметил недовольное лицо Кости и даже попытку возразить. — Поверь мне: меньше знаешь — лучше спишь. Когда стало тише, Яромир снова посмотрел на парня. — Назар, тебя ведь так зовут? Повторяю: скажи, ты их здесь нашёл? Где-то поблизости? Или в городе? Это очень важно. И мне соврать не получится. А ему, — он кивнул на Вейни, — тем более. — Правду говори, чтоб чего не вышло, — протяжно добавила хозяйка. Она стояла чуть в стороне, вытирая руки о фартук, и теперь смотрела уже иначе — не как на детскую шалость, а как на что-то, к чему ей самой неприятно прикасаться даже взглядом. — Они не простые, — тихо продолжила она. — Они колдуны. Особенно тот, старший. Она чуть прищурилась, будто всматриваясь в Яромира не глазами, а каким-то старым, внутренним чутьём. А на Вейни боялась даже поднять глаза. — Такие, как те, со Стражи… я их с детства чую. От тётки научилась. Яромир отметил для себя между делом: бывает такое. Редко, но бывает. Видимо, где-то в роду у неё затесалась старая кровь — дальняя, неучтённая: то ли незаконная ветка от какого-нибудь мелкого аристократа, то ли просто след от того, о чём в семье предпочитали не говорить и забыть. и забыли наверняка. И что забавно — сама она этого, похоже, даже не понимала. Живёт себе, думает, что просто «чувствует людей». Но сейчас его интересовало совсем не это. — Нашёл тогда, месяц назад, когда горело, — начал мальчишка, не поднимая глаз. Голос у него был уже не дерзкий, а какой-то сбитый, как у человека, который сам не до конца уверен, что имеет право это рассказывать. — Я в промзоне копался… металл искал. Ну, как все. Что найдёшь — сдаёшь, деньги какие-то. Он поёрзал, будто хотел отступить от собственных слов. — Задержался тогда. Думал… куда спрятать. Ты ж ругаться будешь. Он виновато глянул на отца и продолжил: — Там темно уже было, ночь совсем. Я хотел потом вернуться, проскользнуть домой тихонько… Назар запнулся. В комнате стало тише, чем было до этого. Даже хозяйка перестала греметь посудой. Яромир не перебивал, но взгляд у него стал собраннее. — Где именно? — За дорогой… дальше, где промзона. Мальчишка сглотнул. — Я сначала шёл за машиной. — За какой машиной? — сразу уточнил Яромир. Мальчишка снова замолчал. Губы у него дрогнули, будто он пытался удержать в себе то, что уже начало всплывать. — Я… сначала вышел, — сказал он медленно. — Я их увидел. Он поднял глаза на мгновение — и тут же отвёл. — Ну, машина была. Такая… не наша. Я таких не видел, на вашу похожая, только другая. А потом мужчина нёс кого-то. Очень быстро, почти бежал. Я тогда испугался. Пошёл за ними… Он сглотнул. — А потом… вспыхнуло. Слово прозвучало неуверенно, как чужое. — Свет был… резкий. И дымом запахло. Ну, и я побежал назад. Он показал рукой в сторону, будто заново прокладывал путь. — Спрятался в промзоне. Долго сидел. Пальцы у него чуть сжались. — Потом вышел осторожно… думал, всё уже прошло. И нашёл это. Шары такие красивые на земле лежали. Он кивнул на стол. — Я хотел спрятать их. Потом обменять или продать. Он говорил уже быстрее, но всё ещё обрывками — как будто память шла рывками, не целиком. — Я там сидел… в укрытии… И тут он запнулся. Вейни чуть изменил положение головы, совсем немного, как будто подхватил нить в нужной точке. И мальчишка продолжил: — Я видел ещё одну машину. Подъехала. Там было… много людей. Он нахмурился, пытаясь собрать образ. — Мужчина. Женщина. И ещё… третий. Тоже мужчина, только старше всех. Голос стал тише. — Я видел, как тот, который нёс другого… его вытолкали из другой машины. И он был без сил. Потом… эти трое что-то сделали. Он сжал пальцы. — И тот мужчина… он упал. Просто упал. Не было ни крови, ни драки… я не понял как. Наверное, потерял сознание. А тот, кого несли, лежал на земле, и на него женщина кричала. Он замолчал, будто снова видел это, но не мог назвать. — Потом его… их обоих… затащили в машину. И вот тут голос стал совсем глухим: — И меня увидели. Он поднял взгляд. — Мужчина посмотрел… странно. Долго, потом женщина тоже. Он сглотнул. — И всё поплыло. Хозяин шумно выдохнул. — И ты не сказал никому? — голос у него уже был жёсткий, тяжёлый. — Я не мог… — мальчишка сжался. — Я сначала не помнил. — Как это не помнил? — резко спросила мать. И вот тут повисла тонкая, неприятная пауза. Яромир не смотрел на неё. Он смотрел на мальчишку. И понимал: Назар точно говорит правду. — Он не врёт, — голос Вейни в голове подтвердил его мысли. Яромир чуть кивнул, не отрывая взгляда. — Вижу. Вырисовалась очень странная вещь. — Стража тебя проверяла? — спросил он уже у родителей. — Проверяла, — отрезал отец. — Приборы их были. Всех проверяли. Всё как положено. Такие странные приборы, я вспоминал всё, что, казалось, уже не помнил, и соврать никак. Вейни чуть наклонился к Назару: — Когда ты это вспомнил? — спросил он мальчишку. Тот замер. И вдруг вздрогнул, как будто сам испугался ответа. — Сейчас… — тихо сказал он. — Только сейчас. Точнее, про шары, когда дрались. А это сейчас. Яромир на секунду прикрыл глаза. И тогда в голове всплыло простое, неприятное понимание: Это Костя вернул то, что не смогла Стража и специальные приборы. Слабый, случайный импульс — злость, обида, вспышка резонанса. Вейни это уже поймал первым. И подтвердил в голове Яромира: «Это Костя» Вот для этого и лицей, чтобы таких импульсов не было. К людям нельзя применять магию таким образом как попало, это преступление. Яромир пододвинулся ближе к Назару. И тогда мальчишка, уже быстрее, словно боялся, что у него снова отнимут это воспоминание, заговорил, сбиваясь: — Я тогда хотел штаны… очень. Давно такие хотел, они самые крутые. Вы же такие не купите. Вспомнил про шары и попросил Костю… ну… поменяться. Мы сбегали туда, где я прятал. Я уже знал, где лежат. Он глотнул воздух. — И мы взяли. И обменялись. Всё. Яромир чуть кивнул, уже почти не цепляясь за последние слова мальчишки. Не потому что они были неважны, а потому что в голове у него уже складывалась цельная картина, в которой отдельные детали начинали вставать на свои места с неприятной точностью. Он быстро сопоставил услышанное с тем, что рассказывал отец. И чем больше он складывал эти куски, тем яснее становилось: либо тот умолчал о чём-то важном, либо вырисовывалась куда более неприятная картина, чем хотелось бы признавать. Одно становилось очевидным почти сразу: мальчишке действительно наложили забвение — точечное, выверенное, профессиональное. Не грубое стирание, а аккуратная работа по связям памяти, чтобы разрушить цепочку событий и оставить только безопасные обрывки. Так, чтобы он не смог собрать увиденное в цельную картину и при любом давлении выдавал лишь то, что уже не имеет значения. И, судя по всему, на это и рассчитывали. Либо он вообще не вспомнит, либо даже при попытке восстановления память рассыплется на фрагменты, которые легко оспорить и обесценить. Это было проще, чище и безопаснее, чем убить его и потом возиться с последствиями. И в этом заключалась главная ошибка всей конструкции. Если там не было чего-то ещё. Что-то еще неправильное, но Яромир пока не понимал что. Потому что обычно приборы Стражи всё же вытаскивали хотя бы зацепки: следы, обрывки, точки входа. Но здесь слой оказался искажён. Его уже трогали до этого, грубо, неровно, с перекосом, который ломал структуру восстановления. Вопрос в том, кто и как. И поверх этого наложился чужой импульс, случайный и слабый, но попавший точно в разрыв. Он не восстановил память — он её сорвал, как сорванный край плохо зашитой ткани. Память выдернул мальчишка-маг, который просто разозлился из-за грязных штанов.