Dust and Stars

☢

                     Белый фургон «Додж», прозванный «Призраком», был их домом на колёсах уже две недели. Внутри царил творческий хаос: спальные мешки, разбросанная одежда, гитара, пачка сигарет на приборной панели и неуловимая пыль всех шоссе Америки. За рулём сидел Фума, его рыжие волосы были растрёпаны ветром из открытого окна, а на лице застыла вечная, озорная ухмылка. На пассажирском сиденье, прислонившись лбом к стеклу, сидел Юма и смотрел на убегающий горизонт. Они были частью одной компании — группы друзей, решивших проехать от побережья до побережья. Но в тесном пространстве фургона именно их противоречивые энергии сталкивались чаще всего. — Скучно, — протянул Фума, ломая двухчасовое молчание. — Если я ещё раз увижу это бесконечное кукурузное поле, я выброшусь из машины. — Никто не держит, — не поворачивая головы, пробормотал Юма. — О, а вот и наш милый пессимист проснулся! — Фума бросил на него быстрый взгляд. — О чём думаешь? О бренности бытия? О тщетности всех устремлений? Юма наконец повернулся к нему. Его тёмные глаза были полны спокойной усталости. — Я думаю о том, что если ты не сосредоточишься на дороге, мы врежемся в очередной придорожный мотель. — Расслабься, папочка, — Фума беззаботно похлопал по рулю. — Я веду эту консервную банку, как заправский гонщик. Кстати, следующая остановка — «Салун Ржавой Подковы». Я видел его в путеводителе. Говорят, там подают стейки, от которых плачут ангелы. — Ты веришь всему, что написано в путеводителях? — Юма скептически поднял бровь. — Я верю в приключения! А ты? Во что ты веришь, Юма? Кроме как в то, что мир — это серая, унылая масса? Этот вопрос висел в воздухе уже несколько дней. Они были знакомы заочно через общих друзей, обменялись парой фраз на вечеринке перед отъездом. Юма — тихий фотограф, ищущий «настоящую Америку» для своего проекта. Фума — бывший маркетолог, бросивший всё ради «ощущения свободы». В группе они были полярными точками притяжения: Фума — её энергетический центр, Юма — молчаливый наблюдатель на периферии. — Я верю в то, что можно увидеть, если выключить музыку и просто смотреть, — наконец ответил Юма. Фума выключил радио. Наступила тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя и свистом ветра. — Ну? И что ты видишь? — Я вижу… историю. В трещинах асфальта. В покосившихся заборах. В выцветших вывесках. Ты ищешь громкие впечатления. А я — тихие следы. Фума смотрел на него заинтересованно. — Знаешь, для парня, который ищет тишину, ты умеешь загнать человека в философский тупик. Они добрались до «Салуна Ржавой Подковы». Заведение полностью соответствовало названию. Но внутри была особая атмосфера — тёплая, пахшая жареным мясом и старым деревом. Их друзья устроились за большим столом, а Юма и Фума по старой привычке оказались рядом. После ужина и нескольких кружек пива группа разбрелась: кто-то играл на бильярде, кто-то болтал с местными. Юма вышел на задний двор салуна, где стояли одинокие столы, и закурил, глядя на бескрайнее, усыпанное звёздами небо Техаса. Через несколько минут к нему присоединился Фума. — Не могу поверить, что ты упускаешь всё веселье ради созерцания пыли, — сказал он, но в его голосе не было насмешки. — Иногда пыль интереснее людей, — ответил Юма, протягивая ему пачку сигарет. Фума взял одну и прикурил от его. — Я тебя не понимаю. Ты мог бы быть душой компании. У тебя есть… что-то. Какая-то глубина. Но ты прячешься. — А ты не прячешься? За этой клоунской улыбкой и вечной болтовнёй? — Юма посмотрел на него прямо. Фума замер с сигаретой на полпути ко рту. Затем медленно улыбнулся, но на этот раз улыбка была другой — более настоящей, уязвимой. — Притормози, детка. Может, мы оба просто боимся, что нас увидят настоящими? Их взгляды встретились в темноте, и напряжение, копившееся неделями, внезапно стало осязаемым. Оно витало в воздухе, густое и сладкое, как техасский воздух после дождя. — А каков ты настоящий? — тихо спросил Юма. — Испуганный, — неожиданно честно ответил Фума. — Испуганный тем, что, когда это путешествие закончится, мне некуда будет возвращаться. А ты? — Потерянный, — так же тихо признался Юма. — Я ищу ответы в каждом новом городе, но нахожу только новые вопросы. Фума сделал шаг вперёд. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. — Может, — прошептал он, — ответы не в городах. Может, они… здесь. И он поцеловал его. Этот поцелуй был нежным, почти робким. Это было прикосновение, проверка границ. Губы Фумы были мягкими и тёплыми, они пахли пивом и мятой жевательной резинки. Юма замер на мгновение, ошеломлённый, а затем ответил. Его рука сама поднялась и коснулась щеки Фумы, пальцы утонули в его рыжих волосах. Это было сладко. Это было страшно. Это было единственно правильным в этом безумном путешествии. Когда они разошлись, дыхание их было прерывистым. — Я… — начал Юма. — Если ты скажешь, что мы не должны, я придумаю что-нибудь очень остроумное и дерзкое, — перебил его Фума, но в его глазах читалась неуверенность. — Я собирался сказать, что мы, наверное, давно должны были это сделать, — поправил его Юма, и на его губах появилась редкая, настоящая улыбка.                     

☢

                     Они вернулись в мотель позже всех, притворившись, что просто гуляли. Их комната была стандартной: две кровати, потертый ковёр и запах дезинфектанта. Их сосед по комнате, Гаку, третий участник поездки, уже спал, громко похрапывая за тонкой перегородкой. Они стояли посреди комнаты, внезапно снова ощущая неловкость. — Ну что… — начал Фума, но Юма положил палец ему на губы. — Тс-с, — прошептал он и отвёл его в ванную комнату, единственное место, где можно было уединиться. Приглушённый свет лампочки над зеркалом отбрасывал жёлтые тени. Звук включённой вытяжки должен был заглушить их голоса. Здесь, в этом тесном, безликом пространстве, всё стало на свои места. Фума прижал Юму к двери и снова поцеловал, на этот раз с накопившейся за недели страстью. Это был поцелуй голода. Голода по близости, по пониманию, по чему-то настоящему в этом мире дорог и временных пристанищ. Его руки скользнули под футболку Юмы, касаясь горячей кожи его спины. — Ты такой… тихий, — прошептал Фума, целуя его шею. — Но под этой тишиной… такой огонь. — А ты такой… громкий, — ответил Юма, снимая с него куртку. — Но под этой громкостью… такая тишина. Они срывали с друг друга одежду — сначала футболки, потом джинсы. В тусклом свете их тела казались незнакомыми и в то же время бесконечно родными. Фума был подтянутым, с упругими мышцами, Юма — более стройным, почти хрупким. Контраст возбуждал обоих. Фума опустился на колени перед ним. Его губы и язык исследовали каждый сантиметр его тела. Он целовал его ключицы, сосок на его плоской груди, пупок. Он спускался ниже, и Юма закинул голову назад, уперевшись в дверь, чтобы не издавать звуков. Когда Фума взял его член в рот, ощутимо втягивая при этом его головку вглубь, мир для Юмы сузился до этого маленького пространства, до ощущения влажного тепла и виртуозного языка Фумы. Его пальцы впились в его рыжие волосы, он пытался сдержать стоны, превращая их в прерывистое, тяжёлое дыхание. — Фума… — его имя сорвалось с его губ как молитва. — Стой… я не хочу… чтобы это закончилось так… Фума послушно поднялся. Его глаза отражали тусклый свет ванной комнаты в полумраке. Он достал из своего туалетного мешочка маленький флакон с лубрикантом. — У меня это... — замялся Накакита, — впервые с мужчиной — тихо признался он. Фума зачем-то глупо и смущенно улыбнулся на данное заявление и быстро чмокнул Юму в губы. Эти слова наполнили Фуму странным чувством нежности и ответственности. Его пальцы, обычно такие порывистые, были на удивление нежны. Он смазал их и прикоснулся к его входу, до этого заботливо разворачивая Юму лицом к зеркалу для лучшей опоры и... остроты ощущения. Юма вздрогнул, когда первый палец вошёл в него. — Расслабься, — прошептал Фума, целуя его в шею, в ухо. — Я здесь. Я с тобой. Он готовил его медленно, терпеливо, как будто это был самый важный ритуал в его жизни. Он вводил один палец, потом второй, растягивая, подготавливая его тело. Юма постепенно расслаблялся, его тело открывалось, доверяясь ему полностью. — Я готов, — выдохнул Юма, его глаза были полны доверия и желания. — Фума, пожалуйста. Фума занял позицию. Он смотрел в его глаза, и в этот момент не было фотографа и беглеца. Были только Фума и Юма. — Смотри на себя, — мягко приказал Фума. Юма послушно открыл глаза. И в тот миг, когда Фума наблюдал за лицом Юмы через зеркало, их взгляды встретились, Фума медленно вошёл в него. Юма застонал, глухо, прикусив губу. Ощущение было всепоглощающим. Наполненность, тепло, невероятная близость. Фума замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как его собственное тело трепещет от этого соединения. — Всё хорошо? — тихо спросил он. — Да, — выдохнул Юма. — Теперь… двигайся. И Фума начал двигаться. Его толчки сначала были медленными, осторожными. Но скоро ритм захватил их. Его движения стали глубже, сильнее, увереннее. Он держал Юму за бёдра, его тело двигалось в ритме, который был древнее любых дорог. Звук вытяжки заглушал их тяжёлое дыхание и приглушённые стоны. Юма отвечал ему, его тело двигалось навстречу, насаживаясь на член Кёсуке так глубоко и хорошо; Накакита сильнее упирался о раковину, кусал собственные губы, не в силах сдерживать позывы сильнее подать голос. Он не мог говорить, но его глаза говорили за него — в них были и боль, и наслаждение, и облегчение, и та самая глубина, о которой говорил Фума. — Юма… — Фума не мог сдержать стон. — Ты… нереален. В ответ Юма притянул его к себе и поцеловал, заглушив его слова. Этот поцелуй был полон соли — от их обшего пота и, возможно, слёз. Фума ускорил ритм, его движения стали более отчаянными. Он чувствовал, как приближается к краю, и видел по глазам Юмы, что тот тоже. — Вместе, — прошептал Фума. Юма кивнул, не в силах вымолвить и слова. Оргазм накрыл их почти одновременно. Это была не просто разрядка. Это было землетрясение, стиравшее все границы. Юма кончил с беззвучным криком, его тело затряслось в конвульсиях. Фума, почувствовав его пульсации внутри себя, с глухим стоном достиг пика, заполняя его. Он рухнул на Юму, стараясь удержать вес на локтях, и зарылся лицом в его шею, вдыхая его запах — дорожную пыль, мыло и их общий, животный дух. Они стояли так, прислонившись к двери, их сердца постепенно успокаивались. Снаружи доносился храп их соседа Гаку. Юма первым нарушил тишину. — Что теперь? — прошептал он. Фума поднял голову и посмотрел на него. В его глазах не было ни намёка на прежнюю браваду. — Теперь, — тихо сказал он, — мы едем дальше. Вместе. Они вернулись в свои кровати, но всё было иначе. На следующее утро, когда «Призрак» снова выехал на шоссе, Юма смотрел не на горизонт, а на профиль Фумы за рулём. А Фума, вместо того чтобы включать громкую музыку, иногда просто протягивал руку, и их пальцы сплетались на центральной консоли. Дорога была всё той же, но путешествие обрело новый смысл. Они всё ещё ехали в неизвестность, но теперь делали это вместе, и пыль под колёсами, и звёзды над головой казались частью их новой, общей истории.                     

☢