The Great Chicken Heist

✔

                     Идея украсть Сиро-сана возникла у Фумы в тот самый момент, когда босс Оябун, сжимая в руке разбитую чайную чашку, прошипел: «Без петуха — нет твоих почек в твоем же теле». Сиро-сан был не просто петухом. Он был белым, пушистым, медитативным существом, который будил Оябуна не криком, а деликатным постукиванием клюва по стеклу. И теперь он был похищен. Фума, чья карьера в клане ограничивалась взысканием долгов с особо несговорчивых, но слезливых бабушек, оказался на острие операции. Информатор, пахнущий дешевым саке и враньем, сбросил адрес: «Парень с фиолетовым капюшоном. Магазин «Кофе и Коты» на углу. Он забрал птицу». Фума, прикинувшись таксистом (что было несложно, ибо его Honda Odyssey была его такси-ассистентом аж до прошлого вторника), ждал. И вот он — фиолетовый капюшон. Худой, жилистый парень с торчащими во все стороны темными волосами и подносом с тремя стаканчиками кофе. Он что-то весело напевал. План был прост: открыть дверь, втащить в фургон, связать, отвезти на склад, допросить, вернуть петуха. План начал рушиться на этапе «втащить». Парень в капюшоне оказался неожиданно вертлявым. Когда Фума схватил его за шиворот, тот взвизгнул, не уронив ни единого стаканчика, и лягнул его коленом в бедро. — Эй! Мой латте с корицей! Ты кто такой? Социальный работник по борьбе с кофеиновой зависимостью? Я легально приобрел эту дозу! Фума, кряхтя, засунул его в фургон. Запахло кофе, цитрусовым одеколоном и паникой. — Молчи, — прорычал Фума, набрасывая на глаза парня повязку из той же изоленты, что он использовал для крепления бампера. — О, классика! А на ощупь у тебя руки… большие. И мозолистые. Это наводит на размышления. Ты пианист? Скалолаз? Или просто фанат домашних заготовок? Фума молча связал ему руки за спиной. Он уже ненавидел этого парня. — Слушай, если это о несданных книгах в библиотеку, то я готов признать, что «Искусство войны» Сунь-цзы я, возможно, прочел слишком буквально. Я верну, честно! — Заткнись, — снова сказал Фума, заводя двигатель. — Где петух? Наступила секундная пауза. — Петух? — голос парня стал заинтересованным. — Каков, простите, фенотип сего пернатого друга? Белый? Пушистый? С взглядом буддийского монаха? Фума резко свернул за угол, и пассажир с грохотом съехал с сиденья. — Ой! Ну ладно, ладно! Да, я видел такого. Он вчера зашел в магазин, устроился на стойке и смотрел, как я варю эспрессо. Я подумал, это новый тренд в зоотерапии. А потом он начал ритмично кивать головой под «Take Five» Дэйва Брубека. Серьезно, у него было чувство ритма! Я его прозвал Майлз Дэвис. Фума сгреб его обратно на сиденье. Его терпение лопалось, как перегретая шина. — Ты его украл! — Я его спас! От скуки! Он выглядел просветленным, но глубоко несчастным от отсутствия джазовых импровизаций. Я забрал его к себе. Мы слушали винил. Ему нравится Колтрейн. Они приехали на заброшенный склад. Фума втолкнул своего пленника в пустое помещение, усадил на стул и снял повязку. Парень моргнул, привыкая к свету. Его глаза были цвета темного шоколада, огромные и невероятно живые. Он оглядел Фуму с ног до головы: его плотное телосложение, квадратную челюсть, простую черную майку и взгляд, пылкий и полный отчаяния и злости. — Вау, — выдохнул он. — Ты выглядишь… как человек, который нечаянно сел на кактус и теперь ищет, на кого бы это списать. Я Харуа. А ты? — Фума. И тебе не повезло. — Фума… Звучит угрожающе. Как удар грома. А я — как весенний дождь. Мы могли бы быть идеальной парой, знаешь ли? В метеорологическом смысле. Фума подошел ближе, пытаясь напустить грозность, как учил Оябун. — Петух. Сейчас же. — Не могу, — Харуа вздохнул с наигранной печалью. — Он у моей бабушки. Она его обожает. Говорит, он кладет ей на колени и медитирует вместе с ней. Она теперь называет его «Сэнсэй». Ты же не отнимешь сэнсэя у пожилой женщины? Фума схватился за голову. Перед ним стоял не злодей, а сумасшедший бариста, укравший петуха якудзы для джаз-вечеринки с бабушкой. — Ты понимаешь, что из-за этого пернатого дзен-мастера мне сейчас отрежут почки? — Выглядишь крепким, пара почек должна быть, — оптимистично заметил Харуа. — Шучу! Не надо так смотреть, у меня сейчас сердце застучит, как тот самый петух под бибоп. Ладно, слушай. Я верну твоего Майлза Дэвиса. Но при одном условии. — Какое еще условие? — Фума был готов разорвать его на части. Или заплакать. Или и то, и другое сразу. — Ты отпускаешь меня. А завтра в семь вечера приходишь в «Кофе и Коты». Я работаю до шести. Ты покупаешь мне ужин. Ну, или я тебе. Как договоримся. А после ужина… мы едем к бабушке. И забираем сэнсэя. Фума смотрел на него, не веря своим ушам. Это был самый абсурдный шантаж в истории криминала. — Ты… предлагаешь мне свидание? — Я предлагаю дипломатическое решение международного, ну или межорганизационного, конфликта, — поправил его Харуа, сияя. — Заодно посмотрим, есть ли в тебе что-то кроме угроз и похищений. Может, ты и чай умеешь заваривать. Их взгляды встретились. Глаза Харуа смеялись, но в их глубине была сталь. Он не боялся. Он вел свою игру. И по какой-то неведомой причине Фума, чья жизнь состояла из приказов и долгов, почувствовал щемящий интерес. Интерес к этому хаосу в человеческом обличье. — И если я откажусь? — на всякий случай спросил Фума. — Тогда я расскажу Майлзу Дэвису, что его хозяин — человек без романтики в душе. И он разочаруется в тебе навсегда. Ты же не хочешь разочаровывать просветленное существо? Фума понял, что проиграл. С самого начала. — Ладно, — он прохрипел. — Свидание. Но только чтобы вернуть петуха. На следующий день Фума, чувствуя себя полным идиотом, стоял у «Кофе и Котов». Он был в своей лучшей (и единственной) темной рубашке. Харуа вышел ровно в шесть, все такой же взъерошенный и улыбчивый. — Ты пришел! — обрадовался он. — Я боялся, ты предпочтешь сохранить почки, но потерять шанс на незабываемый вечер. Ужин прошел в пиццерии. Харуа говорил без остановки: о кофе, о джазе, о своей бабушке-хиппи, которая учила его йоге. Фума в основном молчал, изредка вставляя «ага» или «серьезно?». Но это было странное, комфортное молчание. Он ловил себя на том, что смотрит, как двигаются губы Харуа, как он закатывает глаза, рассказывая о капризном клиенте, как его длинные пальцы ломают корочку пиццы. — Ладно, — Харуа отпил колу. — Ты прошел проверку. Ты не сбежал, когда я рассказывал про астрологическую карту того самого кота, что живет у нас в магазине. Поехали к бабушке. Бабушка Харуа оказалась маленькой, сморщенной женщиной в батниковой кофте. Сиро-сан сидел у нее на коленях и действительно выглядел глубоко медитирующим. — А, это тот самый грозный молодой человек? — улыбнулась она Фуме. — Не волнуйся, сэнсэй отлично провел время. Забрав петуха (который равнодушно клюнул Фуму в ботинок), они вышли. — Ну что, — сказал Харуа, когда они остались одни на тихой ночной улице. — Миссия выполнена. Твои почки в безопасности. Мы расстаемся и больше никогда не увидимся? Фума смотрел на него. На этого сумасшедшего, который ворвался в его черно-белую жизнь криминала и абсурда, и раскрасил ее во все цвета радуги. Он не хотел, чтобы это заканчивалось. — Нет, — тихо сказал Фума. — Нет? — Харуа поднял бровь. — Я… хочу еще одно свидание. Харуа рассмеялся, и этот звук был похож на колокольчик. — Ну наконец-то! А то я уже думал, тебя только почки волнуют. Он подошел ближе. Запах кофе и цитрусов был теперь знакомым, желанным. — Знаешь, за похищение людей полагается серьезное наказание, — прошептал Харуа, его губы были в сантиметрах от губ Фумы. — Какое? — с трудом выдавил из себя Фума, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Пожизненное. Со мной. И он поцеловал его. Это был не тот грубый захват, что практиковал Фума. Это был поцелуй-исследование. Сначала легкое, почти невесомое прикосновение. Затем уверенное, настойчивое давление. Губы Харуа были мягкими и умелыми. Он отводил Фуму в сторону, к стене дома, его руки скользнули по его плечам, шее, в волосы. Фума, ошеломленный, ответил с той же неумелой страстью. Его большие, грубые руки обхватили тонкую талию Харуа, прижимая его к себе. Он слышал его сдавленный смешок прямо у своих губ, чувствовал, как бьется его сердце. — Пойдем ко мне, — выдохнул Харуа, прерывая поцелуй. — У меня есть винил Колтрейна. И никаких петухов. Обещаю. Квартира Харуа была таким же хаосом, как и он сам: книги, пластинки, разбросанные скетчбуки. Дверь едва закрылась, как они снова слились в поцелуе. На этот раз Фума был инициатором. Он прижал Харуа к двери, его поцелуи стали глубже, отчаяннее. Он срывал с него куртку, затем футболку, обнажая гладкую, горячую кожу. Его губы спустились на шею, ключицу, оставляя влажные, горячие следы. — Ты… очень быстрый ученик, — прошептал Харуа, запрокидывая голову, его пальцы впились в мышцы спины Фумы. Фума в ответ только зарычал и поднял его, как перышко. Харуа обвил его ногами вокруг талии, смеясь прямо ему в губы, пока Фума нес его в сторону спальни, спотыкаясь о разбросанные журналы. В спальне царил тот же творческий беспорядок. Фума опустил его на кровать, снимая с себя рубашку. Его мощное, покрытое шрамами тело контрастировало с хрупкой стройностью Харуа. Тот смотрел на него с обожанием и голодом. — Ты просто… боже мой, — пробормотал Харуа, проводя ладонями по его груди. — Ходячее произведение искусства в жанре «нео-брутализм». Фума снова накрыл его собой, его руки скользнули вниз, расстегивая джинсы Харуа. Каждое прикосновение было открытием. Каждый стон, который он вырывал из его губ, был победой. Он снимал с него всю одежду, медленно, почти благоговейно, а потом просто смотрел, завороженный. — Ну? — Харуа улыбался, хотя по его щекам разливался румянец. — Соответствую ожиданиям похитителя? В ответ Фума наклонился и поцеловал его в самое чувствительное место на внутренней стороне бедра. Харуа ахнул, выгнувшись. Его уверенность на секунду сменилась чистой, беззащитной чувственностью. Это свело Фуму с ума. Он достал из своего кармана маленький флакон (старые привычки умирают с трудом, а презервативы и смазка входили в стандартный «набор для выбивания долгов» — никогда не знаешь, что пригодится). Его пальцы, такие неуклюжие с чайными чашками, были на удивление ловкими и нежными, когда он готовил его. Он смотрел в глаза Харуа, когда входил в него, медленно, давая тому привыкнуть. Лицо Харуа исказилось гримасой боли и наслаждения. Он обхватил Фуму ногами, притягивая глубже. — Да вот же… так… не останавливайся, Фума… И Фума не остановился. Он двигался с той же мощной, неукротимой силой, что характеризовала его всю жизнь, но теперь эта сила была направлена не на разрушение, а на соединение. Харуа принимал каждый его толчок, отвечая ему, подыгрывая ему, его стоны и смешки смешивались в единую, пьянящую мелодию. Он шептал ему на ухо безумные, нежные слова: «Ты великолепен», «Сильнее», «Да, мой грозный похититель, именно так». Когда пик настиг их, это было похоже на взрыв. Фума, с низким, сдавленным стоном, впился лицом в шею Харуа, заполняя его теплом. Харуа кончил между их тел с криком, в котором смешались имя Фумы и что-то очень похожее на «браво». Они лежали, тяжело дыша, в полном хаосе простыней и одежды. Где-то заиграл Колтрейн. Харуа первым нарушил тишину. — Знаешь, — сказал он, поворачиваясь на бок и глядя на Фуму сияющими глазами. — У моей бабушки есть подруга. У нее пропал ручной хорек. Не хочешь заняться этим делом? Партнерство у нас, я смотрю, получается плодотворное. Фума просто засмеялся. Тихим, глухим, счастливым смехом, которого не слышал от себя много лет. Он обнял Харуа и притянул к себе. Он подумал, что, возможно, Оябун никогда не простит ему этот вечер. Но одна почка, он был уверен, того точно стоила.                     

✔