Я знaю, как тебе страшно одной

Волны с шумом разбиваются о рваный галечный берег. У Оксаны равнодушные стеклянные глаза, как у куклы. Как из фильмов ужасов, где эти игрушки добавляют для антуража, лишь бы в очередной раз заставить зрителя покрыться неприятными мурашками. Вот и Оксана похожа на одну из таких кукол. Только она совсем уж ломанная-переломанная, даже искусственные глазки давно потускнели. Не осталось ни надежд, ни стимулов к жизни. Она вообще не понимает, чего хочет. Стоит наверное сделать шаг вперед в сторону бушующих волн, чтобы это наконец закончилось. Серое море так и тянет к себе, заманивает своей необузданной красотой. Поет для нее, исполняя только им двоим понятные мелодии. Отчаяние накатывает сильнее любой прибрежной волны. Оно накрывает с головой и не позволяет думать ни о чем другом. И это единственный способ заставить его замолчать. Это единственный способ заставить их всех замолчать. По крайней мере Оксана других выходов не видит. А так она избавится ото всех проблем разом: забудет о Рауле, о том, что произошло, о семье, которой плевать на ее, о тренировках этих проклятых. Всем плевать на нее настоящую, на ее желания, мечты и стремления. Семью, заставляющую слушать невнятный гундеж про поиски нормальной работы, нормального спутника в жизни. Ага, мама тоже вон нашла нормального, и что с того? Мысли о семье заставляют неуклюже споткнуться, зачерпнув ботинком соленой воды. Холод обжигает ногу, пропитывает носки с веселым ярким принтом, а в кроссовке начинает неприятно хлюпать. Оксана ругается сквозь зубы и останавливается, тяжело выдыхая. Ветер дует прямо в лицо, заставляя дорожки от слез понемногу подсыхать. Девушка совсем уж не красиво шмыгает носом и понимает, что не может. Просто не может этого сделать, потому что дома ждет мать с младшим братцем. Мама с ума сойдет от горя. Про Борю и говорить нечего. Он и так в последнее время сам не свой. Отец тоже вряд ли справится. Как бы с ним не было сложно Оксана все равно его любит. Наверное. Не может она так с ними поступить. Только не с ними. Она слышит отдаленный шум колес, увязших в песке. Оксана торопливо трет щеки от остатков морской воды и пролитых ненароком слез. В очередной раз она шмыгает покрасневшим носом, понимая, что продрогла до самых костей. Да так, что ее колотит всю с ног до головы. — Девушка! — веселый знакомый голос заставляет обернуться, — Сейчас несезон — купаться нельзя. Гена Зуев — буйство красок, мальчик-катастрофа и самый большой идиот в их городе. По крайней мере только полный придурок будет и дальше барыжить после того, как был пойман на горячем. Оксана смотрит на него и ловит диссонанс. Зуев выглядит, как плюшевый медвежонок в этой куртке и яркой панаме — дурацкий, шитый-перешитый сто раз, но все равно очаровательный. Не новый и дорогой, а тот, который прошел не через одно поколение хозяев, сделанный с любовью и этой самой любовью наполненный. Оксана вынуждена напомнить себе, что это просто глупо — в конце концов он дилер. Кто знает, что от него вообще стоит ждать? — А я не собиралась, — кричит в ответ, перебивая шум ветра и волн. Гена спускается по песчаному склону, придерживая панаму с ярким принтом — ветер так и норовит ее сорвать с кудрявой головы. «И зачем он только тащится сюда?» — задается вопросом Оксана, наблюдая за парнем. Как будто бы у нее и так мало проблем, как будто бы ей нужен еще кто-то, особенно такой, как Зуев. — Да я смотрю, ты уже занырнула малость, — останавливается неподалеку, сверкая щербатой улыбкой, — Как водичка? — Чего тебе надо, Зуев? — Грубиянка, — беззлобно замечает Гена, не переставая улыбаться. Вечно позитивный, весь из себя горящий красками и жизнью — вот таким он всегда и был, даже в школе. Тогда Оксана не обращала никакого внимания на шабутного Генку. Но сейчас не может отвести от него взгляда. Оправдывает это тем, что на берегу-то и смотреть не на что: тут либо Гена, либо оголодавшее жестокое море, либо серая депрессивная линия берега. Оксана разглядывает парня с любопытством. На секунду ей кажется, что он прямо сейчас под кайфом — нельзя все время быть таким счастливым на трезвую голову. У нее вот в последнее время не выходит вообще. — Прям в батю вся. Строгая такая… Упоминание отца заставляет что-то неприятное заворочаться в животе. Оксана невольно морщится, не в силах сдержать эмоций. По идее ничего серьезного и страшного между ними с отцом не произошло, просто она откровенно устала от чужих поучений. Оксана холоднеет, натягивая очередную маску — привыкла, в Приморске иначе не выжить. Гена естественно это все видит, одним видом говорит: «Понял, понял». — Извини. Оксана в ответ кидает в него острым взглядом — могла бы кинула булыжником или еще чем потяжелее. Привыкла уже так делать: всегда в позиции обороны, всегда готова наброситься первой. В последнее время это особенно актуально. Болезненные воспоминания заставляют ощутимо вздрогнуть. Слишком свежи чужие отпечатки ладоней на собственной коже, как и живо ощущение тяжелого шумного дыхания, разбивающегося о затылок. Зуев замечает и это — хотя сложно наверное не заметить, ее колотит от макушки до пяток. — Продрогла поди вся? Так пойдем, хотя б в машину — отогреешься, — он протягивает ей руку, зазывая с собой. Оксана подозрительно косится на непрошенного ухажера. Этого еще не хватало. А Гена с неожиданной прозарливостью замечает ее недоверие. Он опускает руку и отступает, хотя в этом нет необходимости — не так уж близко они стояли. — Да че ты, я девушек не обижаю. — Ну кого-то получается все же обижаешь. — Нет, это я так для оборота речи. Посмотри на меня — кого я вообще могу обидеть? Оксана не верит. Опасается — даже если это приятель Бори, не значит, что он нормальный. Боря и с Кисловым общается, а у него вообще крышу снесло еще в глубоком детстве. Да и в целом вся их компания сумасбродная, безумная и без каких-либо тормозов. Оксана молчит, думает, сжимая кулаки, лишь бы скрыть дрожь. Слишком все складно, слишком удачно, как будто бы это какой-то спектакль. А потом выдыхает, вспоминает обо всем произошедшем с ней за последнее время. «В конце концов, хуже уже некуда, » — делает вывод Оксана и посылает это все к чертям собачьим. Может и стоит поостеречься, подумать лишний раз, но ей не хочется превращаться в вечную жертву. Она Хэнкина, а Хэнкины, как известно, ничего не боятся. Но тем не менее все равно ныряет руками в карманы куртки и сжимает в кулаке связку ключей. Гена правда не выглядит, как человек, который может навредить. Он вообще, как только Оксана разворачивается и подходит к нему, загорается улыбкой. Да такой яркой и широкой, что можно разглядеть ряд неровных зубов во всей красе. Почему-то щербинка между его передними зубами кажется особенно очаровательной. Оксана тушуется от собственных нелепых мыслей и быстро говорит: — Ну пошли что ли? Гена спохватывается, кивает, в очередной раз прибивая панаму к голове, и торопливо поднимается к машине. Оксана следует за ним, заодно разглядывая это странное полу-развалившееся нечто. Удивительно, как эта колымага на самом деле подходит Зуеву. В салоне тепло, да так, что кончики пальцев начинает покалывать. Да и пахнет здесь на удивление приятно. Оксана внезапно для себя понимает, что если бы она еще немного по берегу так походила — могла бы слечь с чем-то серьезным. Гена не дает ей развить мысль: шумно ерзает на водительском сидении, заставляет ожить авто и хватается за руль. — Ну что, принцесса, куда едем? Она может напроситься к подруге, но у той личная драма с парнем недотепой, и Оксана там сейчас совершенно не к месту с ее проблемами. Домой тоже ехать не хочется, там отец ходит грозной тучей, Борька сидит в комнате, как сыч, мама кружится по кухне, нацепив розовые очки, и старательно не замечает, как их семья разваливается. — Не знаю… — пожимает плечами Оксана, поворачиваясь к парню. — Ладно, — кивает Гена в ответ, трогаясь с места. Едут они в полной тишине. Оба молчат: Оксана слишком устала для разговоров, а Гена, судя по всему, слишком нервничает. Оксана это замечает сразу, по тому как часто он бросает на нее беглые взгляды, как пальцами выстукивает неизвестный девушке бит, и порывается то и дело начать разговор. Ей бы стоило сказать ему смотреть на дорогу, осадить как-то, но ей совершенно не хочется грубить ему. В конце концов, Зуев пытается помочь (ей очень хочется верить в то, что никакого другого умысла у него нет). Гена неуверенно ерзает на месте, то и дело тянется к магнитоле, пытаясь видимо ее оживить. Пальцы неуклюже соскальзывают с кнопок, он что-то неразборчиво бурчит себе под нос. Оксана, к собственному удивлению, понимает, что почти готова улыбнуться. Такое волнение, абсолютно искреннее, не может не умилять. За стеклом проплывает безграничный простор степи, как всегда серый и мрачный. Грязноватый пейзаж кажется идеальным отражением Оксаниной жизни: такой же вымерший, пустынный, одинокий. Несмотря на дурные мысли, девушка чувствует, как глаза начинают слипаться. Она прислоняется виском к дверце. Веки наливаются свинцом, и ей так хочется наконец-то уснуть. Выспаться спокойно, без кошмаров, без воспоминаний, без всей этой грязи. Радиошум грубо нарушает тишину, повисшую в салоне. Он заставляет Оксану вздрогнуть, вскинувшись в кресле, и кинуть гневный взгляд в сторону водителя. От помех начинает гудеть в голове так, что девушке приходится зажать ноющий висок. Гена быстро щелкает кнопками, добиваясь от магнитолы сдавленного предсмертного писка, после чего вновь наступает приятная тишина. — Извини, — тихо бросает он, одаривая ее сочувствующим взглядом, и сосредотачивается на дороге. Оксана переводит дыхание, плотнее запахивая куртку, и откидывается на спинку сидения. А потом понимает, что узнает местность (еще бы не узнавала, она тут еще в глубоком детстве облазила каждый уголок). Девушка фыркает себе под нос, когда Гена останавливает машину у ДК. — Кино смотреть будем? — спрашивает Оксана, захлопывая за собой дверь. — Ага, как только отогреем тебя. Она непроизвольно улыбается. Это ее немного выбивает из себя: Оксана не привыкла к таким качелям, когда сначала хочется убиться, а уже через час тянет веселиться и смеяться. Она торопливо прячет улыбку, заставляя себя успокоиться, и только после этого следует за Геной. А тот весело вышагивает, придерживает для нее дверь, выпуская поток тепла. Внутри пахнет, как всегда, пылью, чем-то ветхим, но менее уютным помещение не становится. Оксане нравится их ДК, с ним связаны хорошие воспоминания: семейный поход на дурацкий мультик, добрую половину которого отец проспал, а маленький Борька цеплялся пальцами за ее ладошку и все повторял: «Оксан, Оксан, смотри!»; первая самостоятельная вылазка с подружками на ночной сеанс за собственные скрупулезно скопленные деньги; первое свидание с робкими прикосновениями и смазанным, по-детски невинным поцелуем. — Одубела совсем, красавица? — смешливо замечает Гена, выводя ее из транса. Оксана чувствует себя глупо, ругает за собственную беспечность: замечталась, потеряла бдительность с малознакомым парнем. Она смотрит на него, всего такого милого, позитивного, очаровательного и не понимает, что с ним не так. Не может же быть все так просто? А Гена именно таким и выглядит: простым, как открытая книга, читай — не хочу. — А че ты меня все «красавицей» и «принцессой» зовешь? — негодует Оксана, поднимаясь на второй этаж вслед за парнем. — Не нравится? А как лучше? «Сударыня»? — хохмит тот в ответ, и, честно говоря, ей хочется чем-нибудь его стукнуть. — Лучше заткнись тогда, — она правда пытается звучать строго и грозно, но сама же не может сдержать тихого смешка. Гена оборачивается, проводя пальцами перед ртом, якобы закрывая его на невидимую молнию. Вот идиот. Оксана фыркает, качая головой, и проходит вслед за ним в один из репетиционных залов. Она тут никогда не была и с любопытством разглядывает темные стены, взглядом цепляясь за барабанную установку. — Ну-ка, дуй сюда, — подзывает ее Гена, усаживает в единственное кресло, и протягивает ей ком из шмоток. Оксана недоверчиво разглядывает его, но сверток принимает, рассматривая спортивные штаны, носки и плед. Хочется спросить почему у него тут есть запасная одежда, но она понимает, что ответ ей вряд ли понравится. Оксана не решается раздеваться, поэтому сразу откладывает спортивки в сторону, а вот носки меняет и в плед заворачивается. — Классные носки, — непринужденно замечает Гена и скидывает наконец свою плюшевую куртку. Правда, от этого меньше походить на плюшевого медведя он не становится. Оксана кидает быстрый взгляд в его сторону и понимает, что у нее начинает гореть лицо. Она беспечно списывает это на перепады температур и испытанный за день стресс. А саму так и тянет вновь посмотреть на Гену, который сейчас возится со старым еле-живым электрическим чайником, вытащенным из кладовой. Это так странно. Только недавно хотелось убиться, а сейчас она чувствует себя… почти нормально? Особенно хорошо становится, когда Гена протягивает ей кружку теплого чая. Видно, как ему неловко за дешевый пакетик, который едва ли дает какой-то вкус кипятку, за грязноватую кружку с темными разводами и в целом за все. Но Оксане в любом случае становится по-настоящему тепло. Где-то глубоко внутри пробуждается странное приятное чувство. Оксана отставляет кружку в сторону и с ногами забирается в кресло, плотнее в плед заворачиваясь. Сейчас совершенно не хочется думать о чем-то плохом, наконец-то ей кажется все таким простым. Она чувствует себя маленькой девочкой и отчего-то вспоминает, как в детстве они с Борей строили шалаши из одеял в ее спальне, пока родителей не было дома. Тогда казалось, что они всегда будут счастливы. Тогда и жизнь была проще: Оксану волновало только то, как бы успеть на тренировку после шестого урока, да как не попасться папе после позднего прихода домой. Она тяжело вздыхает и трет усталые глаза. Тяжесть прошедшего дня с размаху падает на ее плечи, вжимая своим весом в жесткое кресло. Хочется свернуться калачиком и проспать до самого утра. Оксана устало зевает, кидая разморенный взгляд в сторону Зуева. Гена восседает за барабанной установкой, деловито крутит палочки в руках, и на секунду Оксане кажется, что он пытается красоваться. От этой совершенно идиотской мысли хочется смеяться, но она только сдержанно фыркает. — А почему именно сюда привез? — спрашивает Оксана, разглядывая чужое вытянувшееся лицо. — Тебе брата моего мало, решил еще меня в вашу банду оболтусов затащить? — Ну куда ж тебя такую еще везти? Домой тебя не повезешь — подумаешь еще, что я маньяк. — А ты получается — нет? — Вот так всегда, — Гена тяжело вздыхает и корчит разочарованную мину, — Спасаешь человека, а он тебя в маньяки записывает. Оксана не сдерживается, глупо хихикает, да так резко и громко, что самой становится неловко. Гена в ответ мягко улыбается, и уже не важно, как она выглядит: нелепо, странно, идиотски. Она смотрит в чужие глаза и даже на таком расстоянии может разглядеть искорки на дне зрачка. Или это уже додумывает ее уставший мозг? — Ты в следующий раз зови, если соберешься еще так искупаться, ладно? Вместе не так хреново. Гена вроде пытается шутить, но на деле в его голосе столько искреннего беспокойства, что Оксана даже не находит ответа. Молча кивает, как самая послушная девочка, и продолжает разглядывать его. И в этой небольшой коморке, заполненной светом заходящего солнца, ей кажется, что все проблемы уже решены.