премия пэксан за неустанную любовь ко мне (baeksang arts award for loving me persistently)

             Едва ли не всю карьеру Сонхва был кем-то вроде принцессы. Это, как и множество других вещей, было осознанным решением. Правда, не его собственным. Он так никогда и не узнал, кто же был его создателем, — в каком-то нездоровом смысле даже отцом — кто предрешил его судьбу, сделав из него преданного помощника капитана, его ответственного квартирмейстера и позже, когда они начали собирать арены, его самого частого сожителя. Некто неизвестный, сидя в кабинете сценаристов Эйтиз, просто выдумал Пак Сонхва, пропустив его через Призму Уменьшений:              1. Поменьше неловкости.       2. Поменьше нос.       3. Поменьше вес.       4. Поменьше болтать.       5. Поменьше привлекать внимание.              И вот так из первичного бульона родилось нечто новое — нечто уменьшенное, но тем самым только улучшенное. Он танцевал центральные партии не спотыкаясь, черты его обновленного лица безупречно балансировали на лезвии ножа, его ребра просвечивали под кожей, словно лестница в рай для голодающих (он видел во сне японские бисквиты и сливочный кофе и просыпался в слезах), он отыгрывал свою роль тихой гавани для бушующих волн Хонджуна, всегда оставаясь в его тени и оставаясь там с радостью. Ведь существовал тот, кто был лучше. Тот, кого ждала настоящая карьера. Тот, кто всегда носил одежду, но никогда не позволял той нести себя. И это был Капитан. Капитан Сонхва.              Именно его образ всплывает в памяти Сонхва, когда тот задумывается о прежних временах. Его не так-то просто забыть, учитывая, что все клубы Итевона завешаны плакатами с его лицом. Но кроме него были и другие. И один из них прямо сейчас звонит Сонхва. Что ему надо? Вытащив изо рта сигарету, Сонхва поднимает трубку. «Алло?» — произносит он, и Уен отвечает: «Мы решили собраться вечером. Ты будешь?»              Нет, хочется ответить Сонхва. Просто брось меня здесь, в аду, и позволь умереть вместе с теми немногими радостями, что мне остались. Я презираю случайных фанатов, что мгновенно узнают тебя, а при встрече со мной проходят мимо. Презираю то, как я растворяюсь в черных одеждах, точно соль в открытой ране. Я пытаюсь свыкнуться с тем, кто я есть, и не хочу, чтобы ты забавы ради вытаскивал меня из моего забвения, будто метящего в айдолы юнца, всякий раз, как тебе вздумается провести ночь в клубе своего парня, напиваясь и расписываясь на ключицах женщин и запястьях мужчин специальной ручкой, которую ты носишь в бордовом клатче от Джей-Дабл-ю Пэй с золотой подвеской. Терпеть не могу твой проект с Медикьюб и те ивенты, что до сих пор как по часам устраивают на твой день рождения фанаты. Ты забрал у меня Капитана, ты забрал мою роль у Ким Джиуна. Надеюсь, на премии Пэксан за лучшую мужскую роль второго плана ты споткнешься и…              «Конечно.»              Только устроившись на заднем сидении машины и сделав затяжку от плохо свернутого косяка, Сонхва осознает, что грядет воссоединение.              — Там детский замок, — объясняет позабавленный Уен, пока Сонхва борется с кнопкой открытия окна. — Я ведь знал, что повезу ребенка, сечешь? — Он постукивает пальцем по виску, и Сонхва бросает на него мрачный взгляд. — Продумывать наперед бывает полезно.              Фыркнув, Сонхва снова откидывается на сидение.              — Да что ты? Ты этому у Чхве Минсика научился?              Быть может, он все еще позволяет Уену ошиваться рядом лишь по той простой причине, что Уену совершенно плевать на мнение Сонхва. В противном случае тот вряд ли бы вызвался выводить его в люди. Уен приоткрывает окно и вполне ожидаемо отвечает:              — Этому и много чему еще. Хотел бы оказаться на моем месте?              Сонхва бы, конечно, хотел. Оставшаяся часть пути проходит в комфортном молчании. Поручив водителю вернуться через три часа, Уен просит высадить их у высококлассного ресторана в Хондэ. Сонхва заходит внутрь не сразу, закуривая сигарету и принимаясь разглядывать проезжающие мимо машины. По ночам улицы Хондэ сверкают, будто драгоценные камни в короне. Порыв холодного ветра врезается Сонхва в ноздри, принося с собой отголоски чьих-то духов и резь выхлопных газов. Запах города, что лежит без сна сам и не дает уснуть другим. Он проникает прямо в кости, и Сонхва охватывает жуткая меланхолия, хорошо знакомая тем, кто редко покидает свой дом. Ему нравятся неоновые огни и гламур, ярко освещенные витрины и красивые женщины, что покидают это место с огромными пакетами дорогих вещей. Ему нравится густой поток машин и эта вечная гниль, что неизменно живет в сердце любого бурлящего города. Все его язвы, вся его красота и все его обещания клубятся вокруг Сонхва в холодном ноябрьском воздухе. Ему нравятся его друзья, что вытаскивают его на свет божий всякий раз, когда чуют гниль в нем самом, — друзья, которые просто взяли и сделали то, на что сам он так и не решился; те, кто из одной крайности перешел в другую с той изящной легкостью, что и по сей день заставляет Сонхва тормозить в нерешительности у самого края обрыва. Стоит измениться или нет? Даже сейчас они по-прежнему там, плещутся в воде и машут ему руками, зовут его спрыгнуть к ним. Вода внизу голубая и спокойная, и где-то там, на горизонте, из колонок играет «Wave». К утопии можно прикоснуться.       — Сонхва-хен?              Он, должно быть, телепортировался из ниоткуда, иначе не ясно, как разглядывающий улицу Сонхва его не заметил. Может, он оставил машину ниже по дороге, чтобы не платить парковщикам-вымогателям. Или просто приехал на такси. У него вообще есть машина? Чем он сейчас занимается? Они больше не видятся, и Уен тоже ничего не рассказывал. Выходит, он занят чем-то заурядным? Чем-то настолько обыденным, что даже в драгоценной памяти Уена не откладывается? Хотя та, похоже, вся забита новыми миксами Хонджуна и бесконечным сталкингом за партнером Есана в инстаграме. Сонхва чувствует, как его все дальше уносит от обрыва над сверкающими водами. Он пятится назад и, врезавшись во что-то твердое, испуганно оборачивается.              — Прости, — произносит Юнхо, широко распахнув глаза и протягивая к нему руки, будто желая обнять.              Закашлявшись, Сонхва хватается за горло и выбрасывает бычок на землю, втаптывая его в тротуар чуть агрессивнее, чем следовало бы.              — Юнхо. Чон Юнхо.              Черты лица Юнхо смягчаются, и тот широко улыбается.              — А ты знаешь других Юнхо?              Мне и одного хватает, думает Сонхва, нерешительно пожимая протянутую ему руку. Как бы я выжил, будь вас больше? Ты — это все, что я знаю, и все, что я ненавижу. Ты был придуман чьим-то больным воображением лишь для того, чтобы мне насолить, и пусть мы были созданы одной рукой, меня она обкромсала, а тебя достроила. Как несправедливо! Разве не оба мы дети одного извращенного отца? Разве не оба мы были частью танцевальной группы? Разве не оба мы были желанны? И все же, вот он ты, весь лощеный, в отглаженной рубашке, пахнешь Реплика Джаз Клаб от Маржела. Ты лишь поздоровался, а женщина на входе уже была готова заглядывать тебе в рот. Тебе даже не пришлось называть себя, она и так знала, что ты Чон Юнхо — часть компании Ким Хонджуна. Ты по-прежнему вынужден носить маску, выходя в магазин? По-прежнему то и дело замечаешь уголком глаза вспышки камер, а следующим утром холодеешь от ужаса, увидев новую публикацию в Диспатче? По-прежнему мысленно материшься каждый раз, когда в поезде к тебе подходит стайка девушек, потому что твоя ручка осталась в кармане любимых джинсов, которые сейчас в химчистке? Доходишь ли до того, чтобы расписываться на их руках, ладонях и шеях, потому что ни у кого из них (ну еще бы) не нашлось при себе бумажки? И как ощущения? Тебе нравится? Или терпение уже лопнуло? Все это настолько тебе наскучило, что былое очарование совсем пропало? Богатство и слава так сильно тяготят тебя? Может, поделишься со мной? Ну пожалуйста? Хочешь, я сцелую всю гниль популярности с твоих губ?              Сонхва вздрагивает всем телом, словно рыба, выброшенная на песок, и его колени врезаются в столешницу. Он находит себя в просторной украшенной позолотой обеденной комнате, а за столом вокруг сидят его друзья. Он не помнит, как пришел сюда. Уен бросает на него взгляд и уводит разговор в сторону. Пробормотав извинения, Сонхва встает из-за стола.              Он проходит уже половину холла, когда за его спиной раздается голос Юнхо. Сонхва открывает было рот, чтобы бросить резкое отъебись от меня, но слова тут же липнут к небу — Юнхо хватает его за руку и принимается тащить в сторону лифта. Сонхва брыкается, пытаясь высвободить руку, но вдруг осознает, что они по-прежнему на людях и сотрудница у стойки регистрации выглядит встревоженной. Сонхва изображает успокаивающую улыбку. Последнее, что он замечает, прежде чем двери лифта закрываются, — недоумение на ее лице.              Есть множество вещей, которые он хотел бы сказать Чон Юнхо в эту секунду. Вот одна из них: как ты, мать твою, смеешь? Вот вторая: у тебя не было никакого права так себя вести! А вот еще одна: ты так схватил меня за руку, что нас могли неправильно понять. Люди могли подумать, что мы устроим сцену прямо там. Ты мог навредить своей репутации. Так сильно хочется увидеть колонку со свежими сплетнями о себе? Поверь мне, они не сдадутся только из-за того, что тебе исполнится сорок. Для них ты навсегда останешься новостью, раз уж, будучи молод и свеж, смог урвать свои пять минут славы. А ведь у тебя ее было больше, не так ли? Я тоже там был. С тобой. Я и до сих пор там. Но трибуны Ригли-филда безлюдны, а огни Олимпийской арены погасли. Я стою один на опустевшей сцене с мокрыми от пота обесцвеченными волосами, и наша фирменная футболка липнет к моей коже. Мой микрофон выключен, и никто меня не видит. Я один. Я не часть твоей жизни. Так зачем путать людей? Зачем тащить меня в пустой лифт, словно я что-то для тебя значу? Словно мгновение спустя ты впечатаешь меня в одну из этих стеклянных стен и поцелуешь так, будто все это время голодал. Ты ведь не голодал. У тебя есть все, а у меня нет ничего. Не смей ко мне прикасаться.              Но Юнхо прикасается. Он толкает Сонхва назад, пока тот не врезается в зеркало, затем скользит ладонями выше, обхватывая его лицо, и целует — целует, словно изголодавшись. По телу Сонхва проносится дрожь, и он поднимает руки в попытке оттолкнуть Юнхо, но тот перехватывает его запястья и вжимает их в стеклянную стену по обе стороны от его лица. Сонхва хватает ртом воздух и низко стонет. Его колени подкашиваются, но руки Юнхо тут же ловят его, удерживая за талию и не давая упасть. Раздается сигнал остановки и звук открывающихся дверей, и Сонхва в панике отстраняется, но Юнхо быстро приходит в себя и тащит его за руку вдоль припаркованных машин к блестящему черному седану (Киа К5, тут же распознает помешанный на брендах мозг Сонхва). Его спина впечатывается в твердый металл, и Юнхо вновь льнет к нему, скользя губами вдоль его шеи и впиваясь в алый участок кожи у самой ключицы. Тело Сонхва потряхивает, словно бельевую веревку на ветру. И тут Юнхо замирает, уткнувшись лицом ему в плечо. Дыхание его рваное и поверхностное.              — Прости, — шепчет он. Его руки цепляются за бедра Сонхва, не давая тому сдвинуться с места. — Прошу, только не уходи.              — Пусти меня, — произносит Сонхва, пугаясь хрипоты в собственном голосе, но даже не пробуя выпутаться из рук Юнхо.              — Я не могу, прости, — он обнимает Сонхва все крепче и крепче, пока тот не взвизгивает. — Мы совсем не видимся.              Сонхва щетинится:              — Ну извини, что я больше не знаменитость.              Юнхо смеется, и смех его глухо оседает у Сонхва на коже, лишенный какой-либо горечи или издевки. Он продолжает смеяться, даже когда Сонхва со злостью отталкивает его и твердым шагом направляется к выходу с парковки. Снаружи похолодало, и легкое пощипывание мороза превратилось в настоящие укусы. Обхватив себя руками, Сонхва с тоской вспоминает о забытом на спинке стула пальто. Он поднимается вверх по улице, надеясь словить такси и поскорее попасть домой, где можно будет напиться до беспамятства и еще пару месяцев игнорировать звонки Уена.              И тут рядом с ним возникает машина.              — Сонхва-хен!              — Оставь меня в покое, — огрызается он и ускоряет шаг.              — Просто послушай… ты не так все понял! Позволь мне отвезти тебя домой…              — Я не нуждаюсь в твоем сочувствии, Чон Юнхо, — он упорно смотрит прямо перед собой, не решаясь взглянуть на Юнхо и не позволяя тому рассмотреть свое лицо и застилающие глаза горячие слезы. — Мне не нужна нянька. Я в порядке. В полном, блять, порядке. Я просто пойду домой.              Машина тормозит, и Сонхва слышит, как сначала открывается, а затем захлопывается дверца. Он продолжает торопливо идти вперед, чувствуя, как лицо его уже немеет от холода. Внезапно Юнхо хватает его за руку и разворачивает к себе. Вскрикнув от неожиданности, Сонхва дает ему пощечину. Ошеломленный, Юнхо слегка покачивается, затем повторяет вновь:              — Позволь отвезти тебя.              Сонхва чувствует в ушах грохот собственного сердца, его лицо кажется раскаленным, будто уголь. Он не помнит, чтобы согласился, но все равно обнаруживает себя у Юнхо в машине, которая движется вверх по его улице. Они останавливаются у дверей Сонхва, но тот не двигается с места. Вместо этого он поворачивается к Юнхо и спрашивает:              — Хочешь зайти ко мне?              Каким-то чудом тот просто улыбается и принимает приглашение.              Им так и не удается продвинуться дальше входной двери. Губы Юнхо вжимаются в его собственные, а горячий язык пробирается внутрь так же настойчиво, как и его хозяин. Запустив руки ему под свитер, Юнхо находит пальцами его соски, принимаясь сминать их и тянуть, проталкивая колено ему между ног и вжимаясь бедром в его твердеющий член. Такого завершения вечера он точно не ожидал, приходит Сонхва в голову, пока Юнхо расстегивает ему ширинку и стягивает брюки, опускаясь перед ним на колени. У него намечалась очередная ночь, заполненная пустыми взглядами в дно осушаемого бокала, заполненная мечтами о том, чтобы он оказался где-то еще, чтобы стал кем-то еще — кем-то с очарованием Уена или связями Хонджуна, кем-то с магнетизмом Есана или талантом Минги, кем-то с голосом Чонхо или лицом Сана. Но не Юнхо, только не Юнхо. Каким бы страшным это стало испытанием — оказаться в теле, что способно двигаться, как его, с лицом, которое не умалил даже новый нос, с руками, в которых сам Господь запечатлел совершенство. С пальцами, что, словно тонкие кружева, ложатся сейчас на бедра Сонхва, удерживая того на месте, пока губы его обхватывают член Сонхва, будто были слеплены лишь для этой цели. Юнхо зажмуривает глаза, точно в экстазе, а стенки его горла гудят с каким-то первобытным наслаждением. Вслепую он нащупывает дрожащую ладонь Сонхва и опускает ее себе на затылок. Сонхва всхлипывает и крепче зарывается пальцами ему в волосы, доводя себя до оргазма.              Юнхо отстраняется, выпуская его член изо рта, и на уголке его губ остается полупрозрачная капля спермы. Сонхва падает на колени, словно пораженный, и, задыхаясь, принимается его целовать. У него просто не хватит сил сейчас остановиться.              Позже, отдыхая в постели с сигаретой в руках и Юнхо, лежащим на его коленях, он наконец решается задать вопрос:              — Зачем тебе так рисковать своей репутацией?              Юнхо фыркает, продолжая листать ленту в телефоне.              — Ты говоришь так, будто я какая-то звезда.              — А что, нет?              На секунду повисает тишина, и Сонхва ощущает нервное биение собственного сердца где-то высоко в горле. Юнхо поднимает на него взгляд, хмурясь.              — Ты вообще не в курсе, чем я занимаюсь, да?              Чувствуя, как его лицо заливает краска, Сонхва пожимает плечами и делает затяжку. Юнхо смеется и снова утыкается в телефон.              — Я тренирую детей в Уай Джи, — произносит он как ни в чем не бывало. — Так что утренние новости не взорву, поверь.              — Кто бы сомневался, — бормочет Сонхва, но все же запускает пальцы обратно ему в волосы.              Он засыпает, и ему вновь снится высокий обрыв. Его глаза устремлены в небо. Ветер доносит до ушей Сонхва его имя — он закрывает глаза и прыгает.              Где-то на другом конце города прямо посреди выступления Хонджуна в Октагоне пьяный Уен наконец обнаруживает отсутствие среди них Сонхва. Вытащив телефон, он далеко не с первой попытки снимает блокировку, но вдруг замечает, что Юнхо тоже пропал. Пару раз моргнув, Уен насмешливо фыркает и возвращается к музыке. Надо не забыть сказать Хонджуну о проблемах с ползунком на пульте.