he's fine, Will?

Яркие огни Яс Марины резали густеющие сумерки, превращая ночную гонку в сумасшедший калейдоскоп из света и фанатскиз визгов. Воздух, раскаленный за день, все еще дрожал, насыщенный запахом горячего асфальта, жженой резины и адреналина. Два оранжевых болида Макларен шли нос к носу, разделенные парой десятых. Борьба шла не просто за победу в Гран-При, а за титул, который должен был решиться в песках Абу-Даби. Ландо прижал свой болид к самой бровке на выходе из седьмого поворота, пытаясь выжать из машины каждую тысячную. Его мир сузился до узкой полоски асфальта, оранжевых отбойников и заднего антикрыла машины напарника. В ушах стоял оглушительный рев мотора, собственное прерывистое дыхание и голос инженера, который звучал как белый шум. Но внутри шлема, в тишине его мыслей, образовывался тревожный клубоу. «Еще пара кругов. Всего пара. Двигайся, двигайся, черт возьми!» Его взгляд, скрытый темным визором, прилип к машине Оскара. Он видел каждое микродвижение, каждую подруливающую подкоррекцию. И этот вид вызывал в нем знакомое, гложущее чувство – жгучую смесь восхищения и яростного, невыносимого желания победить. Он не мог проиграть. Не после всего. Страх не оправдать ожидания, которые давили на него всем весом многомиллионной команды и миллионов фанатов, сжал его горло стальным ошейников. Он ненавидел эту уязвимость почти так же сильно, как ненавидел бы проигрыш. Оскар чувствовал назойливое присутствие Ландо сзади. Он видел его в зеркалах, ощущал его атаку как давление в самый затылок. Его собственное дыхание было ровным, выверенным. Каждый поворот руля, каждое нажатие на педаль – результат холодного расчета. Контроль был его дыханием. «Не дай ему пространства. Ни сантиметра. Держи линию. Держи все под контролем». Но когда он услышал в радиосвязи напряженный голос своего инженера, сообщающего о разрыве, его пальцы в перчатках на долю секунды сжали руль так, что костяшки побелели. Это было крошечное, почти невидимое проявление того напряжения, что клокотало под слоем ледяного спокойствия. Боязнь потерять контроль, сорваться, показать ту самую уязвимость, которую он так тщательно хоронил, была его личным демоном. На подходе к восьмому повороту Ландо пошел в атаку. Отчаянный, почти суицидальный выпад на внутренней траектории. Резина визжала в протесте. Они поравнялись на мгновение, две оранжевых машины, слившихся в одном порыве. Ландо увидел не просто соперника, а Оскара – своего тихого, невозмутимого напарника, который всегда был ему опорой в паддоке. Их колеса почти соприкоснулись. Исход чемпионства висел на волоске. Все произошло за долю секунды. Слишком резкий вход из поворота, потеря сцепления с трассой... Машина Оскара вильнула, задняя часть пошла в занос. Попытка поймать ее не увенчалась успехом. Оранжевый болид развернуло, и он с оглушительным, разрывающим душу стуком ударился о барьер. В радиопереговорах Ландо воцарилась мертвая тишина, которую через мгновение пронзил голос его инженера, сдавленный и напряженный: "Желтый флаг! Желтый флаг в восьмом повороте! Оскар вылетел. Повторяю, Оскар вылетел. Ты... ты первый. Безопасно пройди сектор". Ландо проехал мимо облака дыма и разбросанных по трассе карбоновых обломков. Его взгляд, все еще скрытый визором, на мгновение зацепился за неподвижную оранжевую машину в барьере. Что-то острое и холодное сжалось у него в груди. Он видел, как к месту аварии уже мчались машины безопасности и маршалы. Он был первым. Путь к чемпионскому титулу был теперь свободен. Но вместо ликования его охватила странная, леденящая пустота. Гонка еще не была окончена, но главное противостояние уже закончилось. Такой ценой. Языки пламени жадно лизали карбоновый монокок, вырываясь из-под заднего обтекателя. Оранжевая машина превратилась в угрожающий факел, и этот образ прожигал сетчатку Ландо сквозь темный визор. Сердце на мгновение замерло, зажатое в ледяные тиски. — Он в порядке, Уилл? — собственный голос прозвучал хрипло и чужо, заглушая рев мотора. В ответ — пауза, показавшаяся вечностью, наполненная лишь шипением эфира. — Не... не знаю. Кажется, да. Да... надеюсь, — голос инженера дрогнул, сбивчивый, выдавленный наружу. Ландо сглотнул ком, вставший в горле. Соленый привкус пота смешался с запахом гари, просочившимся даже в кокпит. Пальцы в перчатках инстинктивно сжали руль так, что затрещало. Он должен был продолжить. Автоматизм, вбитый годами тренировок, заставил его ногу давить на педаль газа, когда пейс-кар вывел пелотон на трассу. Но взгляд его, предательски, еще раз метнулся к зеркалам, где алое зарево медленно уступало место мигающим синим огням спасателей. Он был теперь первым. Единственным. Титул ждал его. Но в этот момент оранжевый огонь горел не на его машине, а где-то глубоко внутри — огонь тревоги и леденящего страха. — Ладно. Ладно, хорошо, — слова прозвучали как заклинание, попытка убедить самого себя. Но он чувствовал предательскую дрожь в руках, сжимавших руль. Каждая мышца была напряжена до предела, кричала о необходимости остановиться, развернуться, убедиться, что Оскар... что с Оскаром все в порядке. Но он ехал. Он продолжал движение, подчиняясь холодной логике гонки, инстинктам пилота. Пейс-кар мерно мигал оранжевыми огнями впереди, ведя его к финишу. Последние круги растянулись в мучительную вечность. Ликующие трибуны, рев моторов — все это превратилось в размытый фон, белый шум, сквозь который пробивался лишь треск радиосвязи и его собственное неровное дыхание. Он ехал к этому чертовому титулу, к цели всей его жизни. Океан звуков обрушился на него, как только он отстегнул ремни и поднялся в кокпите. Рев толпы, сирены, музыка — все смешалось в один оглушительный гул. Море лиц, вспышек камер и яркие пятна кислотно-зеленого мерча — цвета его победы, цвета его триумфа. Он поднял руки в победном жесте, автоматически, как его учили. Улыбка, широкая и натянутая, застыла на его лице. Пот стекал по вискам, смешиваясь с влагой, которую он отчаянно не хотел признавать слезами. Он спрыгнул на асфальт, и его ноги, ватные от адреналина, понесли его к ограждению, где его уже ждала его команда. Десятки рук тянулись к нему, хватали, обнимали, хлопали по шлему, по комбинезону. Его подхватили, стали качать, кружить в вихре оранжевых комбинезонов и сияющих лиц. Он смеялся, кричал что-то бессвязное, отвечал на объятия. Но его глаза, сине-серые, все еще застекленевшие от пережитого, лихорадочно искали в этой суматохе хоть кого-то, кто мог бы дать ему ответ на единственный вопрос, жгущий его изнутри. Когда шлем наконец оказался снят, мир обрушился на него с новой силой — запах резины, горячего асфальта и человеческого пота. Воздух, казалось, даже вибрировал от криков. Ландо провел рукой по мокрым от пота волосам, и лишь он сам чувствовал, как соленые капли, скатившиеся по щекам, смешиваются с потом. Он поднял один палец вверх. Всего один. Первый. Первый титул. Горло пересохло от напряжения и криков. Он схватил бутылку с водой, сделав несколько жадных, почти болезненных глотков, пытаясь смочить и внутренний пожар, и ком, что все еще стоял внутри. К нему подошел Макс, его лицо, обычно невозмутимое, сейчас светилось понимающей ухмылкой. Их рукопожатие было крепким, мужским, полным уважения. — Отлично проехал, — коротко бросил Ферстаппен. Шарль, стоявший чуть поодаль с бутылкой в руках, хлопнул его по плечу, его взгляд был теплым, хоть и уставшим. — Фелиситасьон , Ландо. Ты это заслужил! Ландо кивал, улыбался, благодарил, но его взгляд снова и снова скользил куда-то за пределы подиума, в сторону поворота №8, где теперь царила тишина.

***

Яркий свет софитов бил в лицо, заставляя щуриться. Микрофоны и диктофоны были направлены на него, как дула. Журналист, сияющий, тряс его руку. — Ландо! Поздравляю! Боже, поздравляю! Ландо кивал, отвечал автоматом. Да, невероятные ощущения. Да, команда проделала феноменальную работу. Нет, даже не верится. Спасибо фанатам. Его разум был где-то далеко, пока его тело выполняло заученный ритуал. И тогда прозвучал тот вопрос. Голос журналиста стал чуть тише, чуть серьезнее. — Что вы думаете об столкновении с Оскаром? Внутри все замерло. Адреналин, что еще секунду назад грел его тело, обратился в лед. Он сглотнул, чувствуя, как снова пересыхает во рту, несмотря на недавний глоток воды. — Оск... о, Оск, — он кивнул, пытаясь собраться, но слова шли рвано, с трудом. Камера фиксировала каждое движение его лица. — Я... я рассмотрю инцидент с командой... Мне... Он замолчал на секунду, его взгляд ушел в пол, прежде чем он с усилием заставил себя поднять глаза. — Самое главное сейчас — убедиться, что с ним все в порядке. Это... это самое важное.

***

Комната охлаждения была неестественно тихой после рева моторов и оглушительного гула трибун. Ландо сидел на холодном пластиковом стуле, сжимая в руках бутылку с водой. Он не пил, просто чувствовал прохладу пластика сквозь тонкую перчатку. На большом экране перед ними молча прокручивались самые яркие моменты гонки. Вот его обгон в пятом повороте. Вот борьба с Ферстаппеном. И вот... кульминация. Его болид, идущий в атаку. Резкий вылет Оскара. Столкновение с барьером. Вспышка огня. Кадры, которые он видел лишь мельком в зеркала, теперь были разложены по полочкам в HD-качестве. Он сидел, не двигаясь, уставившись на экран. Шампанское, подиум, поздравления — все это ждало его за дверью, но здесь, в этой стерильной комнате, был только он и эти изображения. Он видел, как машина безопасности вывела его на финишную прямую. Видел свой безрадостный заезд под желтыми флагами. Он не смотрел на Макса и Шарля, сидевших рядом. Он просто смотрел на горящую машину на экране, и его пальцы все крепче сжимали бутылку, пока бедный пластик не затрещал под давлением.

***

Подиум. Оглушительный гул, ослепительные вспышки, море оранжевого и кислотно-зеленого внизу. Холодный, тяжелый трофей занял место в его руках — он был невероятно, почти нереально тяжел. Вес всего сезона, всех лет борьбы, всей жизни. Потом пришло шампанское. Ледяные струи ударили в лицо, за шиворот, смывая пот и заставляя его вздрогнуть и засмеяться — натянуто, почти истерично. Он поднял бутылку, разбрызгивая пену на ликующих внизу людей, на Макса и Шарля, которые улыбались рядом. Улыбка приклеилась к его лицу, став частью костюма чемпиона. Он поднял трофей над головой, и толпа ответила оглушительным ревом. Он был на вершине мира. Он был коронован. Но когда он смотрел на сверкающий кубок, в его отражении ему мерещились не его собственные глаза, полные триумфа, а отблески далекого пламени на оранжевом карбоне. .. Хотя нет. Знаете? К черту. К черту страдания. К черту Оскара. Слова Уилла Джозефа прозвучали в его памяти с новой силой, очищая сознание: «Все хорошо». Если Уилл сказал, что все хорошо — значит, так оно и есть. Инженер никогда его не обманывал. И тут его осенило. Он не украл эту победу. Он ее вырвал. Выстрадал. Он проехал эти последние круги в аду неопределенности и теперь имел на это полное, абсолютное право. Его улыбка, до этого натянутая, вдруг стала широкой, ослепительной и по-настоящему высокомерной. Он с силой встряхнул бутылку шампанского и направил струю не в небо, а прямо на ликующих внизу фанатов, громко смеясь — уже не истерично, а с вызовом. Он поднял трофей еще выше, его пальцы сжали металл так, будто он был выкован специально для него. Пора. Пора быть той высокомерной тварью, которой они всегда хотели его видеть. Звездой. Единственным королем трассы. И черт возьми, он полностью это заслужил. Ландо развернулся к трибунам, его движения стали широкими, размашистыми, наполненными новой, дикой энергией. Он зажал горлышко бутылки и мощными взмахами начал плескать шампанское веером на орущих от восторга фанатов. Золотистая жидкость сверкала в свете прожекторов, смешиваясь с потом на его лице. — ДА-А-А! — его крик, наконец, сорвался с цепи, чистый, без единой примеси сомнения. — ЭТО ДЛЯ ВАС! ВСЕ ДЛЯ ВАС! Он повернулся к Шарлю и Максу, вылив на них остатки шампанского с вызывающим хохотом, и те, ухмыляясь, ответили ему тем же. В этот момент не было ни команды, ни тактики, ни гложущей тревоги — был только первобытный, животный восторг победы. Он был молод, чертовски талантлив и теперь — коронован. И он веселился так, как будто завтра не наступит, без единой капли стыда, отдаваясь триумфу всем своим существом.

***

Дорогие замшевые лоферы отбивали четкий ритм по нагретому за день асфальту. Вместо пропитанного потом комбинезона на нем был идеально сидящий черный пиджак, мягкая футболка и джинсы, которые стоили больше, чем месячная аренда обычной квартиры. Запах дорогого парфюма окончательно перебил въевшийся в кожу запах гари и шин. Он шел один, но его каждый шаг говорил об обратном. Он был центром вселенной в эту ночь. Чемпион. Сзади, на почтительной дистанции, следовала небольшая группа друзей и менеджеров, но он шел впереди, прокладывая путь к огням самого пафосного клуба в городе. Конечно, ему нужно было отпраздновать. Только отпраздновать. Никаких мыслей о горящих болидах, о тихих комнатах охлаждения, о сбивчивых ответах в рации. Только громкая музыка, ледяной алкоголь и ослепительные улыбки. Он чувствовал на себе взгляды прохожих, слышал шепот, или ему так показалось, неважно: «Смотри, это Норрис! Чемпион!» Уголки его губ дрогнули в надменной усмешке. Мг. Да. Он вошел в клуб, и стена звука обрушилась на него, сметая последние остатки сомнений. Здесь, в этом грохоте, он мог забыть все к чертовой матери. Он уверенно занял место у барной стойки, легким кивком отсекая назойливые предложения занять VIP-ложу. Ему не нужно было уединение. Ему нужна была эта энергия, этот гул, этот хаос. — Сделай мне... это, — он ткнул пальцем в яркую страницу меню, где красовался многослойный коктейль в бокале-мартини. Название было вычурным и французским, он с трудом разобрал пару слов: «Rêve»... «Triomphe»... Что-то про мечту и триумф. Достаточно иронично. — Этот? — уточнил бармен, и Ландо лишь кивнул, откинувшись на спинку стула. Когда перед ним поставили высокий бокал, переливающийся всеми цветами радуги, с кусочком золотой сусали наверху, он взял его и залпом осушил половину. Приторно-сладкий вкус клубкированного ликера и цитрусов ударил в голову. Он поморщился, но поставил бокал обратно на стойку. Просто сахар и алкоголь. Именно так, как должно быть сейчас. Сладкий алкогольный туман быстро затягивал сознание, приглушая последние острые углы. Британец расселся на барном стуле, отхлебывая из нового бокала, но скоро этого стало мало. Ему нужна была не просто выпивка, а что-то большее — живое, теплое, безразличное к его титулу и его демонам. Он спрыгнул со стула и нырнул в гущу танцпола, туда, где тела сливались в едином ритме под давящий бит. Его глаза, блестящие от выпивки и триумфа, скользили по лицам, выискивая легкую добычу. Плевать, что он был с Магуи. Плевать на ее возможные слезы и на осуждающие взгляды. Плевать на всех и на все, блять. Вот она — стройная брюнетка в серебряном платье, смотрит на него с нескрываемым интересом. Ландо пробился к ней, ухмыляясь своей самой озорной, самой бесшабашной улыбкой, которая сводила с ума фанаток и выводила из себя журналистов. — Ну привет, — его голос прорвался сквозь музыку, чуть хриплый от алкоголя и крика. — Танцуешь одна? Девушка хмыкнула, медленно обернувшись к нему. Ее темные волосы скользнули по обнаженным плечам. Искрящиеся тени на веках приподнялись, открывая внимательный, изучающий взгляд. — Приветик, — ее губы растянулись в медленной, понимающей улыбке. Она сделала глоток из своего бокала, не отводя от него глаз. — Ну... теперь кажется нет. Ландо лишь ухмыльнулся в ответ, чувствуя, как адреналин от гонки находит новый выход. Нужно действовать. Он шагнул ближе, сократив дистанцию до неприличной, его рука легла на ее талию, ведя в такт музыке, которая пульсировала в самом основании черепа. — Я Ландо, — представился он, хотя был абсолютно уверен, что она и так знает. Весь мир сейчас знал. — Лиза, — ответила она, и ее пальцы легли на его предплечье, ощущая напряженные мышцы под тонкой тканью пиджака.

***

Резкий солнечный свет резал глаза, пробиваясь сквозь щели в шторах. Первое, что ощутил Ландо — холодный паркет под щекой и пронизывающая боль в висках, будто кто-то вбил в череп раскаленный гвоздь. Он попытался приподняться, но мир закружился в вихре тошноты и обрывков воспоминаний. Сначала они просто болтали. Ее смех, звонкий, перекрывающий музыку. Потом ее губы, вкус клубничного коктейля и ее язык. А после... туалет. Давящая теснота, стук собственного сердца в ушах, ее спина к холодной кафельной стене, ее стоны, его собственное прерывистое дыхание. Жестоко, быстро, почти без чувств. Он с трудом сел, опершись спиной о кровать. Пиджак и рубашка исчезли в пределах номера. Где-то валялся его телефон, засыпанный уведомлениями. Он провел рукой по лицу, пытаясь стереть и липкое похмелье, и липкое чувство стыда, которое начинало медленно подниматься из глубины. Победа все еще была его. Опираясь спиной о холодную стену, он с трудом поднял взгляд на зеркало напротив. Отражение было безжалостным: воспаленные глаза, растрепанные волосы, а на шее и возле губ — яркие, фиолетовые следы. Чужая помада размазалась у него по подбородку, как клоунский грим, крича о его вчерашнем безумии. Он сглотнул, и горло ответлено болью. Эти отметины казались ядовитыми, клеймом на его коже. Не триумфа, а скорее падения. Он провел пальцами по засосу на шее, пытаясь стереть его, но лишь размазал синеву. Глухой стон вырвался из его пересохшего горла — не от физической боли, а от всепоглощающей жалости к себе. Он потянулся к телефону, валявшемуся рядом. Экран ослепил его десятками уведомлений, но он машинально ткнул в сообщение от Магуи. «Поздравляю, милый! Приедешь ко мне сегодня? ;)» 00:27. О. Ландо нахмурился. Эта ее слащавая забота, эти смайлики... Иногда она так бесит. Он раздраженно закатил глаза. Кто она такая, чтобы заставлять чемпиона мира чувствовать себя виноватым или раздраженным? Он швырнул телефон обратно на ковер. Да. Он все еще чемпион. И может делать все, что захочет. Сейчас он хотел только одного — чтобы эта гребаная пульсация в висках наконец прекратилась. Он поднялся на ноги, пошатываясь, и побрел в мини-кухню номера. Холодильник гудел, нарушая утреннюю тишину. Ландо рылся в аптечке, отодвигая пластыри и таблетки от головной боли, пока не нашел заветную упаковку с сорбентами. Он выдавил две капсулы, не глядя, и запрокинул голову, запивая их прямо из бутылки с водой. Стул отъехал с неприятным скрипом, когда Ландо плюхнулся на него, закинув ноги в дорогих носках на глянцевую столешницу. Он откинул голову назад, уставившись в потолок, где мерцала холодная неоновая лампа. Чтож. Чем же хочет заняться чемпион? Мысль о встрече с Магуи вызывала тошноту, похлеще вчерашних коктейлей. Мысль о том, чтобы разбирать вчерашнюю гонку с инженерами — казалась пыткой. Мысль дать хоть какие-то объяснения... кому бы то ни было — была смешной. Он потянулся к телефону, который принес с собой, и ленивым жестом открыл приложение для бронирования. Пару касаний — и билет на первый же рейс в Лас-Вегас был у него на экране. Солнце, азарт, полная анонимность в толпе таких же потерянных душ. Или не анонимность — пусть все видят, как чемпион прожигает жизнь. Это было его право. Телефон продолжал судорожно вибрировать и трещать, прыгая по столешнице, как раскаленный уголек. Уведомления от команды, спонсоров, друзей, прессы... Белый шум чужого ожидания. Ландо лишь усмехнулся, глядя на это безумие, и ему было так, так плевать. Но потом он увидел имя на всплывающем вызове. Не Магуи, не босса, не PR-менеджера. Мама. Все его напускное высокомерие мгновенно испарилось. Он потянулся к телефону, и его пальцы, только что такие уверенные, дрогнули. Он сделал глубокий вдох и поднес аппарат к уху. — Привет, мам, — его голос прозвучал тише и слабее, чем он ожидал. Голос матери, теплый и знакомый, словно мягкое одеяло, окутал его, пробиваясь сквозь стену похмелья и внутреннего хаоса. — Привет, милый! — сказала Циска, и в ее тоне слышалась такая естественная, ничем не омраченная радость. — Как ты, мой чемпион? Неожиданно для самого себя, его губы растянулись в настоящей, невымученной улыбке. Не та, что он строил на подиуме, и не та, что кривила его лицо в клубе. Простая улыбка сына. — Замечательно, — ответил он, и в этот миг это почти прозвучало правдой. — Как ты? — Лучше некуда! Мой сын — чемпион мира! — ее хихиканье было таким легким, таким гордым, что на мгновение согрело его изнутри. И тут же, словно ледяной удар в солнечное сплетение: — Как, к слову, там твой напарник? БЛЯТЬ. ОСКАР. ТочноТочноТочно... Все обрывки вчерашнего — подиум, шампанское, клуб, девушка, утро — рухнули, обнажив единственное, что он так отчаянно пытался затопить. Горящий болид. И его собственный вопрос, повисший в эфире: «Он в порядке, Уилл?» Горло перехватило. Он замер, сжимая телефон так, что стекло затрещало под давлением. По его спине пробежала ледяная дрожь, сковывая каждую мышцу. Он забыл про Оскара. Совсем. В вихре дешевого триумфа, шампанского и анонимных прикосновений он вычеркнул того, кто был его напарником, тем, с кем он делил гараж, болиды, смех и разочарования. — Ландо? — голос матери из телефона звучал приглушенно, словно из-под толщи воды. Но британец не слышал. Он видел лишь одно: искаженное от боли лицо Оскара, сквозь дым и пламя. Слышал лишь сдавленное «надеюсь» своего инженера. Он сидел в своем роскошном номере, с засосами на шее и билетом в Вегас в телефоне, пока Оскар... Что с Оскаром? — Он... он в порядке... кажется... — голос Ландо прозвучал тихо, слабо, словно эхо из другого помещения. Он пытался убедить себя, отмахнуться от накатывающей волны вины. — В порядке? — Циска помолчала, и в ее тоне появилась тревожная нотка. — Ландо, СМИ пишут, что он в больнице. Слова матери повисли в воздухе, а затем обрушились на него всей своей тяжестью. Ноги сами подкосились, и он грузно рухнул на стул, не в силах устоять. — ...в-в больнице? — прошептал он, и это был уже не голос чемпиона мира, а испуганного мальчика, который только что осознал всю глубину своего эгоизма и жестокости. Вся его напускная бравада растворилась, оставив лишь леденящий ужас и одно единственное слово, застрявшее в горле: «Больница». — Ну да, ты не читал разве? — голос Циски стал еще более встревоженным, он буквально вибрировал от беспокойства. — Ландо, ты... ты спросил, как он? Волна такой дикой, такой всепоглощающей тошноты накатила на него, что он инстинктивно схватился за край стола, чтобы не упасть носом в пол. Горло сжалось, в глазах потемнело. Он не просто забыл. Он отшвырнул эту мысль, как ненужный хлам, упиваясь своим «величием». — ...я...я перезвоню. Прости, мам, — его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот. Он нажал на красную трубку, не дожидаясь ответа, и телефон выпал из его дрожащих пальцев. Тишина в номере стала оглушительной. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в одну точку, а в ушах стоял оглушительный рев не трибун, а сирен скорой помощи, которую он не слышал. Ландо сглотнул ком, подступивший к горлу, и оставил телефон лежать на столе. Давление в висках сменилось тяжестью, в тысячу раз более невыносимой. Ощущение чемпионства испарилось, как дым, оставив после себя лишь горький осадок стыда. Он всегда считал Оскара маленьким ребенком... Маленький австралийский вундеркинд. Талантливый, молчаливый, с его плюшевой коалой и серьезным взглядом. Вундеркинд, который с первых же этапов в сезоне стал его тенью, его вызовом, его... угрозой. Но в какой момент он стал злиться на него? Это было не одно мгновение. Это был медленный яд, капля за каплей: очередной безупречный круг Оскара на квалификации, его спокойный, взвешенный анализ в дебрифингах, в то время как Ландо выплескивал эмоции, его молчаливая, неоспоримая скорость, которая заставляла сомневаться. Этот ребенок, этот тихий интроверт, отбирал у него не просто очки. Он отбирал у него право быть единственным золотым мальчиком команды. И Ландо позволил этой злости, этому страху оказаться не лучшим, прорасти внутри себя, пока в тот решающий момент на трассе он не увидел в Оскаре не напарника, а врага, которого нужно уничтожить.