he's fine, Will?

Прошлый день всплывал в памяти обрывками, как дурной сон. Резкий удар, оглушительная тишина после рева мотора, а потом — сирены, перекошенные лица медиков, давящий свет ламп. Потом он просто уснул, побежденный шоком и болью. Сознание возвращалось медленно. Оскар лежал на жесткой больничной койке, приглушенный гул аппаратуры доносился из коридора. Он повернул голову, и тупая боль отозвалась в шее. Его руки, обычно такие ловкие и точные, теперь были закутаны в толстые белоснежные бинты, на которых проступали легкие, ржавые пятна крови. Все тело ломило, словно его переехал не барьер, а целый грузовик. Он медленно перевел взгляд на окно. За стеклом безжалостно сияло абу-дабийское солнце. Где-то там мир праздновал нового чемпиона. А он лежал здесь, разбитый и дико рассерженный, чувствуя лишь тяжесть в мышцах и странную, гнетущую пустоту внутри. Мысли сцепились в тугой, почти болезненный узел. Он пытался размотать этот клубок, но каждая попытка лишь усиливала головную боль. Почему я выбыл? Собственная ошибка? Слишком агрессивный вход? Или... Ландо? Нет, в тот момент они шли чисто, это был его промах. Его провал. Где все? Команда? Наверное, на дебрифинге, разбирают его аварию. Менеджер? Решает вопросы со спонсорами. Тишина в палате была оглушительной. И потом самая горькая мысль, пробившаяся сквозь туман: Ландо... теперь чемпион? Да. Так и должно было случиться. После его вылета дорога для Ландо была свободна. Он представил себе это: подиум, шампанское, ликующие крики. И его здесь нет. Он лежит один в больничной палате, а его напарник... его соперник... празднует величайший триумф. Горечь заполнила его горло, кислая и несправедливая. Он зажмурился, пытаясь прогнать этот образ, но он врезался в веки ярким, мучительным пятном. — Оск? Знакомый голос, пробивающийся сквозь легкий шум открывающейся двери, заставил его вынырнуть из тягостных размышлений. Веки медленно приподнялись, и взгляд, еще мутный от боли и лекарств, устремился к источнику звука. Оскар лениво, почти с усилием, повернул голову на подушке. В дверном проеме стояла высокая, подтянутая фигура его менеджера, Марка Уэббера. На привычно невозмутимом лице читалась редкая, но явная смесь облегчения и беспокойства. — Ну и напугал ты нас, парень, — голос Марка был нарочито спокоен, но в нем слышались затаенные нотки напряжения. Оскар медленно моргал, его взгляд, затуманенный болью и лекарствами, был пристальным и требовательным. Он игнорировал вопрос Марка, повторяя свое, словно заевшую пластинку: — Ландо победил? Марк тяжело вздохнул. Он подошел ближе и потянул стул к больничной койке. Скрип ножек прозвучал оглушительно громко в тихой палате. — Боже, Оск, это не то, о чем тебе стоит думать сейчас, — его голос стал мягче, но в нем слышалась усталость. Он сел, его плечи слегка опустились. — Как ты себя чувствуешь? Оскар отвел взгляд в сторону, уставившись в белоснежную стену. Его ответ прозвучал глухо, почти шепотом: — Вроде нормально. Пауза затянулась, наполненная лишь тихим жужжанием больничного оборудования. Он знал, что солгал, и Марк это понимал. — Ну... руки болят, — наконец выдавил он, снова глядя на забинтованные ладони, которые казались ему чужими, бесполезными. Марк тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. Он наклонился вперед, локти упершись в колени, и посмотрел на Оскара прямо, без прикрас. — Да. Болят. Это ожоги, Оск, — сказал он тихо, но четко. — От огня. Врачи говорят — ушибы, сотрясение... — он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — Весь перерыв нужно будет потратить на реабилитацию. Оскар не отвел взгляда от Марка. Его карие глаза, обычно спокойные, теперь были полы упрямства и какой-то детской, незащищенной настойчивости. Он не позволил увести разговор. — Ландо выиграл? — повторил он, и на этот раз его голос звучал четче, требуя ответа. Марк замер, глядя на него. Ну конечно, Оскар не отступит. Он видел боль не только физическую, но и ту, что грызла пилота изнутри — боль от того, что он упустил свой шанс, боль от того, что его напарник оказался там, где должен был быть он. — Да, — наконец, тихо, но однозначно, сказал Уэббер. — Он выиграл гонку. И титул. Австралиец поджал плечи, словно пытаясь стать меньше, спрятаться от тяжести этого вопроса. Его взгляд утонул в складках больничного одеяла. — Это была моя ошибка? — голос дрогнул, выдав всю его уязвимость. Он сглотнул, но ком в горле не исчез. Марк наблюдал за ним с безграничной жалостью, которая никогда не была ему свойственна. Он снова тяжело вздохнул, на этот раз звук вышел более уставшим, почти сдавленным. — Данные пока не все обработаны, — начал он осторожно, выбирая слова. — Но да, Оск. Похоже, ты просто... перебрал. Вошел слишком агрессивно. Это гонка, такое случается. Со всеми. Оскар инстинктивно попытался поднести руку к лицу, желая скрыть нахлынувшие эмоции, но резкая, жгучая боль в запястье заставила его вздрогнуть и опустить кисть обратно на одеяло. Он лишь стиснул зубы, чувствуя, как бессилие и разочарование сжимают его горло еще туже. — ...Ясно, — выдохнул он почти беззвучно, уставившись в пространство перед собой. Это было не признание ошибки. Это было горькое осознание того, что в решающий момент ему не хватило того самого контроля, который он так лелеял. И цена этой потери оказалась непомерно высокой. — Оскар, — голос Марка стал тверже, но в нем не было упрека, только решимость. — Твоя главная и единственная цель сейчас — это вылечиться. Полностью. Хорошо? Я уже позвонил Николь и Крису... Они вылетают. Должны быть здесь на неделе. Австралиец медленно кивнул, не поднимая глаз. Мысль о том, что родители увидят его вот таким — разбитым, поверженным, — заставляла его внутренне сжаться. Но где-то глубоко внутри шевельнулся крошечный, слабый лучик облегчения. — Да. Хорошо, — тихо согласился он. — Спасибо. Это были не просто слова вежливости. В них слышалась признательность за то, что Марк взял на себя эту трудную задачу, и слабая, едва зарождающаяся готовность принять помощь. Марк мягко похлопал Оскара по неповрежденному плечу, легкое прикосновение, полное невысказанной поддержки. — Лечись, малыш. Он развернулся и направился к выходу, его шаги эхом отдавались в стерильной тишине палаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Оскара наедине с гулом медицинских приборов и тяжестью собственных мыслей. Австралиец лениво кивнул в ответ на уходящую спину Марка, хотя тот уже этого не видел. Его внимание привлек катетер, введенный в вену на тыльной стороне ладони. Он смотрел на него, словно разгадывая сложную головоломку — эта маленькая пластиковая штуковина была сейчас его связью с внешним миром, источником обезболивающего и, по сути, всем, что у него осталось. Тело требовало своего. Желудок сосало, напоминая, что он давно не ел. Веки наливались свинцовой тяжестью, маня в забытье, где не было бы ни боли, ни горьких мыслей. Но сквозь физическую усталость пробивалось одно ясное, четкое желание. Ему хотелось увидеть Норриса. Увидеть его лицо. И сказать ему пару ласковых слов. Самых ласковых, какие только можно придумать, глядя в эти сине-серые глаза, которые так часто сияли озорством, а в день гонки стали судьбоносными. Оскар медленно перевел взгляд с катетера на свое тело, и его сознание, затуманенное лекарствами, по привычке переключилось в аналитический режим. Это был его способ вернуть хоть тень контроля над ситуацией. Руки. Левая болит сильнее. Жгучая, поверхностная боль — ожоги. Правая больше ноет, вероятно, от удара о рулевое колесо. Значит, основное повреждение с левой стороны. Две недели на базовую реабилитацию — минимум. Вероятно, больше. Ушибы. Ребра — боль острая, колющая при глубоком вдохе. Скорее всего, трещина, если не перелом. Плечо — тупая, разлитая боль, вероятно, просто сильный ушиб. Голень. Странная, тянущая боль в правой голени. Не такая, как от ушиба. Глубоко. Он попытался пошевелить стопой — боль не усилилась, но и не прошла. Лишь бы просто синяк, — подумал он с внезапной, острой надеждой. Лишь бы не связки. Лишь бы не стрессовый перелом.

***

Доктор тихо хмыкнул, не отрываясь от блокнота, куда он что-то быстро записывал аккуратным почерком. — Вы уверены, мистер Пиастри, что эта... ужасная слабость связана исключительно с вашим физическим состоянием? — он поднял на Оскара внимательный, изучающий взгляд. Тот отвел глаза, уставившись в белую стену напротив. Он поджал губы, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Слова давались с трудом. — Нет, — наконец выдохнул он, почти беззвучно. Доктор ободряюще кивнул. — Ничего. Вы парень крепкий, уверен, пойдете на поправку быстрее, чем мы ожидаем, — его улыбка стала чуть шире. — Приходите сегодня в шесть на перевязку. 481 кабинет. Оскар кивнул в ответ, чисто автоматически. И лишь когда дверь за врачом закрылась, цифры отозвались в его сознании ледяным эхом. 481. Ироничное число. Гоночный номер Ландо, навязчиво преследующий его, даже здесь, в больничных стенах, словно насмешливое напоминание о том, кто сейчас на вершине, пока он сам разбирает по косточкам свое падение.

***

Оскар неподвижно сидел в постели, когда Марк вернулся с подносом. Он молча принял еду — пресный рис, отварное мясо и бледный овощной салат. Он не обращал внимания на вкус, механически засовывая пищу в себя, словно заправляя топливом машину, которую нужно было просто поддерживать в рабочем состоянии. Марк наблюдал за ним с минуту, затем поставил на прикроватную тумбочку стопку толстых книг в плотных переплетах. — Я нашел у себя пару книг про животных, — сказал он просто, откапывая их из глубины своей памяти или может из сумки, принесенной из отеля. — Может, займешь себя. Там про австралийскую фауну много. Марк наблюдал, как взгляд Оскара, до этого пустой и устремленный внутрь себя, оживился, скользнув по корешкам книг. Казалось, впервые за этот бесконечный день его внимание переключилось с самобичевания и глухой ненависти ко всему живому на что-то другое. На зверюшек. — Спасибо, — прозвучало тихо, но в этом одном слове было больше искренности, чем во всех предыдущих односложных ответах. Он осторожно, стараясь не задеть поврежденные руки, принял стопку книг, поставив ее рядом с собой на постель. Пальцы, выглядывающие из-под бинтов, легли на твердый переплет, словно ощупывая обещание отвлечения, глоток нормальности в его нынешнем хаосе. Марк слабо улыбнулся, видя, как Оскар наконец-то проявил интерес к чему-то, кроме собственной боли. — Ешь, — мягко напомнил он, кивая на почти нетронутую тарелку. Оскар послушно положил в рот ложку риса, но его взгляд блуждал по обложкам книг, словно он пытался прочитать их содержимое еще до того, как откроет. Он медленно прожевал, затем поднял глаза на Марка. В них читалась не детская любопытность, а потребность понять что-то важное через чужой опыт. — ...Ты попадал в аварии когда-нибудь? — его голос был тихим, но настойчивым. — Так чтобы прям... до больницы? Марк на мгновение задумался, его взгляд ушел в прошлое. Легкая тень промелькнула по его лицу. — Ну... — начал он, возвращаясь в настоящее. — В Тасмании. 22 ноября 2008 года. Это были не гонки. Я участвовал в благотворительном веломарафоне. Меня сбил автомобиль. Он сделал небольшую паузу, его пальцы бессознательно постучали по ручке кресла. — Сломал ногу. И плечо. — Он коротко кивнул, глядя на Оскара. — Да, палата, гипс, вся эта... беспомощность. Я помню это чувство. Оскар сухо кивнул, принимая эту информацию. — Мг, — пробормотал он, снова отправляя в рот ложку риса. Его взгляд блуждал по корешкам книг, но вопрос, который он задал следующим, выдавал, куда на самом деле были направлены его мысли. — Мама не писала? Марк мягко улыбнулся. — Писала. Еще с утра. Спрашивала, как ты. — Он сделал паузу, давая этим простым словам — доказательству материнской заботы, существующей вне зависимости от гоночных результатов — достичь Оскара. — Я ей написал, что ты в сознании и с тобой все в порядке. Насколько это возможно. Оскар коротко кивнул, на его лице мелькнуло слабое подобие облегчения. Он отодвинул тарелку, еда внезапно потеряла всякое значение. — ...Мой телефон у тебя? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучала не просто усталость, а настоящая, живая потребность. — Я могу ей позвонить? Марк, не говоря ни слова, достал из кармана куртки смартфон Оскара и протянул ему. — Конечно. Оскар осторожно взял устройство своими забинтованными руками. Прикосновение к знакомому предмету, его связью с миром за стенами больницы, было одновременно болезненным и невероятно утешительным. Парень быстро, почти лихорадочно, набрал номер, и трубку подняли почти мгновенно. — Оск! — голос Николь прозвучал сдавленно, в нем слышались и облегчение, и затаенная паника. — Черт возьми! Как ты? Австралиец фыркнул, пытаясь придать своему голосу легкость, которой не было ни в одной клеточке его тела. — Я в порядке, мам. Отдыхаю. — Что врачи говорят? — ее тон стал более собранным, деловым. — Ну... ожоги. Ничего серьезного. — Ничего серьезного!? — ее голос взметнулся на октаву, и Оскар инстинктивно отодвинул телефон от уха. — Оскар Джек Пиастри! Он закатил глаза, но в уголках его губ дрогнула слабая, почти невидимая улыбка. Он слушал, как она запускает свою заезженную пластинку — лекцию о безопасности, о том, чтобы быть осторожнее, о том, что ее сердце не выдержит еще одного такого звонка. И в этот раз эта привычная нотация не раздражала. — Ладно, ладно, я понял, — перебил он ее мягко, но настойчиво, давая понять, что усвоил урок. — Оскар! Слушайся маму! — послышался отдаленный, но отчетливый басок Адама где-то на фоне, и Оскар представил, как отец стоит рядом, стараясь выглядеть суровым, но с облегчением, написанным на лице. Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке. — Ага. Ага, — пробормотал он, уже чувствуя, как тяжесть возвращается к его векам. — Целую. Позвоню вечером. Он положил телефон на одеяло, позволив знакомым голосам, даже их паническим ноткам, создать вокруг него невидимый защитный кокон. Пусть ненадолго. — Ну что, получил свою порцию материнской заботы? — Марк усмехнулся, забирая пустую тарелку и складывая ее на поднос. В его глазах читалось понимание. — О, еще как, — выдохнул Оскар, слегка покачивая головой, но на его лице не было раздражения, лишь усталая покорность. Он наблюдал, как Марк подходит к двери с подносом в руках. Дверь закрылась, и в палате снова воцарилась тишина, на этот раз не такая гнетущая. Он потянулся к стопке книг, с трудом перелистнув тяжелую обложку. Его взгляд упал на фотографию утконоса — странного, нелепого существа, живущего своей жизнью вдали от всего этого. Хоть на пять минут, но он смог сбежать.

***

Оскар стоял в больничном коридоре, прислонившись спиной к прохладной стене. На нем были простые спортивные шорты и футболка — униформа пациента, лишенная всякого гоночного шика. Перед ним выстроилась небольшая очередь: молодая девушка, опирающаяся на костыль, мама с сонным ребенком на руках и мужчина лет сорока с перевязанным предплечьем. Стоять было недолго, но каждая минута давалась с трудом. Слабость, о которой он говорил врачу, давала о себе знать — ноги были ватными, тело ломило. Он чувствовал себя странно — всего лишь одним из многих, кто в этот день боролся со своей болью и беспомощностью. Никаких привилегий, никакого особого статуса. Просто очередь в процедурный кабинет. Шаги за его спиной были всего лишь частью больничного фона — такими же незначительными, как отдаленные голоса или скрип колес каталки. Оскар уставился в пол, отсчитывая трещинки на линолеуме, пытаясь игнорировать ноющую боль в ребрах. И тут его имя прозвучало не как обычный вызов, а как раскат грома, разрезавший гулкую тишину коридора. — ОСКАР? Голос был хриплым, сдавленным, полным невыносимого напряжения. Оскар вздрогнул, будто его ударили током. Он медленно, почти неверяще, обернулся. Перед ним стоял Ландо. Запыхавшийся, будто пробежал весь путь от подиума до этой больницы. Его волосы были всклокочены, в глазах — дикая смесь облегчения, паники и неподдельной радости. Он тут же дернулся к Оскару, радостно вскинув руки для объятия. — О, как хорошо, что с тобой все в порядке! — воскликнул он, и его голос сорвался, выдавая ту самую вину, которую он так яростно пытался затопить в клубе и в алкоголе. Оскар замер. Он широко раскрыл глаза, не в силах пошевелиться. Вся физическая боль, все ушибы и ожоги, мгновенно отступили, затопленные мощной волной совершенно других, куда более сложных и горьких чувств. Он просто смотрел на Ландо, на его попытку объятия, и что-то в нем отвратно зашевелилось. — Что? — голос Оскара был низким и опасным. Его руки, несмотря на бинты, сжались в кулаки, белые от напряжения. — Я... я говорю, что я рад, что с тобой все нормально... — уверенность Ландо испарилась, его руки беспомощно опустились по швам. Он отступил на шаг под тяжестью взгляда Оскара. Оскар сглотнул. Его лицо исказила гримаса горькой невероятной обиды и злости. — Нормально? Со мной? — он фыркнул, и это звучало как выстрел. Он сделал тяжелый, прерывистый вдох, боль в ребрах пронзила его, но он ее игнорировал. — Как со мной, сука, может быть все нормально, после того как мой грязный напарничек вытолкнул меня с трассы, выиграл чемпионство, а теперь прибегает ко мне спустя день с криками «Оскар!», как будто ничего и не было? Ландо нервно провел рукой по затылку, его взгляд метался, не в силах встретиться с глазами Оскара. — Я... я... насчет этого, да... — он снова опустил голову, словно школьник, пойманный на краже. — Я хотел извиниться. Он заставил себя поднять взгляд, в его сине-серых глазах читалась искренняя мука. — Мне жаль, что я не приехал раньше. — Я хочу извинений за трассу, — его голос прорезал воздух, низкий и безжалостный. — А не за это. Ты ВЫТОЛКНУЛ меня. Сознательно. Ты видел, что я там, и ты не оставил мне места. Это не гоночный инцидент. Это было... подло. Ландо резко нахмурился, его собственная вина и раскаяние мгновенно испарились, сметенные волной привычной защитной бравады. Его поза из виноватой стала вызывающей. — Это была моя траектория, вообще-то, — он резко скрестил руки на груди, его голос стал тверже и выше. — Давай не будем сейчас тут ругаться из-за гонки, хорошо? Не время и не место. Оскар сжал челюсти так, что кости напряглись до хруста. Боль в ребрах и ожоги казались ничтожными по сравнению с этим внезапным, ядовитым приступом ярости. — Ты ахуел, Норрис, — выдохнул он с тихой, леденящей ненавистью, которая, казалось, висела в воздухе между ними. — Эй! Тут дети! — Ландо бросил взгляд на маму с ребенком, которая смотрела на них с испугом. Он сглотнул, пытаясь вернуть разговору хоть какую-то видимость нормальности. — Я... ээ... слушай, я извинился, так ведь? Мы снова друзья? — в его голосе сквозили отчаянная надежда и полное непонимание глубины той раны, которую он нанес. Оскар резко развернулся к нему спиной. Каждое движение отдавалось болью, но сейчас он ее не чувствовал. — Проваливай, — прозвучало тихо, но с такой ледяной окончательностью, что словно захлопнули стальную дверь. Он не стал ждать ответа, направившись прочь по коридору, оставив Ландо стоять одного в центре внезапно оглушительной тишины. — Оскар! — Ландо бросился за ним, его шаги гулко отдавались в больничном коридоре. — Ну хватит дуться, пожалуйста! Он легко поравнялся с Оскаром, схватив его за локоть. Прикосновение было легким, но Оскар вздрогнул, как от удара током, и резко вырвал руку. — Я сказал, вали, — его голос был низким, почти сиплым от сдерживаемой ярости. Он даже не повернул головы, продолжая идти вперед, каждый его шаг был отточенным и полным презрения. Ландо нахмурился, его лицо исказила гримаса обиды и злости. Он не выдержал этого ледяного презрения. — Хочешь обижаться? Ну и вперед! — выкрикнул он, его голос сорвался, выдавая всю его детскую неуверенность, прикрытую бравадой. — Я..я все равно чемпион! И в порыве глупой, отчаянной агрессии он резко поднял средний палец в спину уходящему Оскару. Оскар замер на мгновение, его спина оставалась напряженной. Затем он медленно, почти механически, кивнул, как будто ставя точку в этом разговоре, в их дружбе, во всем. Не оборачиваясь, он сделал последний шаг, повернул за угол и исчез из вида, оставив Ландо одного в пустом коридоре с его бесполезным жестом и горьким вкусом пустой победы. — Да! Проваливай! Трус! — его крик эхом разносился по стерильному коридору, привлекая недоуменные взгляды медсестер и других пациентов. — Ты всегда таким был! Вся эта твоя показушная хладнокровность! Это просто фарс! Из-за угла донесся ответ, прозвучавший с ледяной, отточенной яростью, которая была куда страшнее любого крика: — Пошел к черту, Ландо! И затем — оглушительная тишина. Она была густой и тяжелой, в ней повисли все невысказанные слова, и вся осознанная окончательность разрыва. Ландо остался стоять один, его грудь тяжело вздымалась, а в ушах звенело от собственного голоса.