A Snow-Kissed Whisper

***

Весна ворвалась в лес не постепенно, а одним днём — буйством зелени и пряных ароматов. Ещё вчера ветки берёз стояли голые, а сегодня, казалось, сам воздух сгустился от молодой листвы, папоротников, что вымахали по пояс, и цветущего иван-чая. Чимин шёл по знакомой тропе, вдыхая прогретый, почти обжигающий лёгкие воздух. Он пах сосновой смолой, выступившей на коре янтарными каплями, земляникой, что пряталась в траве белыми бутонами и редкими зелёными ягодами, и ещё чем-то неуловимо сладким — может, жимолостью, а может, и самим дыханием леса. В руке он нёс плетёную корзинку из ивовых прутьев. Юнги сказал, что знает поляну в трёх верстах к востоку, где поспела самая ранняя черника, и хочет показать её. Только ему. Только вдвоём. Они виделись почти каждый день с тех пор, как месяц назад Намджун дал своё благословение. С того момента как о них узнал Джин да и все жители стаи. Напряжение, которое сковывало Чимина долгие месяцы, наконец отпустило. Юнги приходил в дом открыто, больше не прятался в сумерках, а Чимин не сбегал в окно, а уходил на прогулку через дверь. Юнги сидел рядом с Чимином за столом, брал его за руку при всех, когда тот подавал ему хлеб, и даже позволял себе короткие, собственнические касания к пояснице, проходя мимо. Стая привыкала. Кто-то, особенно молодые омеги, перешёптывался за спиной, но в открытую никто не смел сказать ничего против. Сегодня Юнги должен был встретить его у старого дуба, который стоял на развилке трёх троп. Дуб был таким древним, что, по легендам, его помнили ещё деды нынешних стариков. Чимин ускорил шаг, предвкушая, как они пойдут вглубь леса, под сень вековых сосен, как Юнги будет срывать ягоды и кормить, как они спрячутся от чужих глаз в тени деревьев, где можно будет наконец расслабиться и просто быть собой. Но у дуба никого не было. Чимин остановился, оглядываясь. Воздух здесь был гуще, прохладнее, пахло влажной корой и прелыми листьями прошлого года. — Юнги? — позвал он негромко. Никто не отозвался. Странно. Юнги никогда не опаздывал. Он был из тех, кто скорее придёт за час и будет ждать, чем заставит ждать другого. Чимин присел на выступающий корень, покрытый изумрудным мхом, поставил корзинку рядом и приготовился ждать. Солнце поднималось выше, просачиваясь сквозь листву золотыми пятнами, которые медленно ползли по его рукам, по траве, по корзинке. Он просидел так, наверное, с четверть часа, когда услышал шаги. Из-за поворота тропы, там, где густой орешник смыкался в зелёный шатёр, вышел Джи. Чимин замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, отдаваясь пульсирующей болью в висках. Джи — папа Юнги и Хосока, старший омега стаи. Тот самый, который при первой встрече, когда Чимин, дрожащий и потерянный, только переступил порог дома вожака, смотрел на него с жалостью. Чимин помнил этот взгляд до сих пор. Взгляд, который говорил: «Бедный сиротка. Мало того, что без семьи, так еще и без запаха. Что он забыл среди нас?» С тех пор прошло больше полугода. Чимин изменился. Он больше не прятал взгляд, не сутулился под чужим вниманием, научился держать спину прямо и смотреть в лицо каждому, кто к нему обращался. Но сейчас, увидев Джи, он почувствовал, как старая неуверенность, уютно свернувшаяся где-то в груди, шевельнулась и открыла глаза. — Чимин, — Джи улыбнулся — той самой лисьей, чуть хитроватой улыбкой, которую Чимин так часто видел у Хосока. Его длинные, тронутые сединой волосы были заплетены в тугую косу, перевитую кожаными шнурками, на поясе позвякивали маленькие ключи и мешочки с травами. — Я знал, что найду тебя здесь. — Вы… — Чимин вскочил, не зная, поклониться ли, как раньше, или просто поздороваться. За полгода он так и не понял до конца, какие правила этикета действуют между омегами. — Вы искали меня? — Искал, — Джи подошёл ближе и, к удивлению Чимина, просто опустился на траву рядом, и жестом приглашая его сесть обратно. — Садись, не стой столбом. Я уже старый, мне шею задирать неудобно, а ты вон какой вымахал. Чуть ли не выше меня стал. Чимин послушно сел, чувствуя, как колотится сердце. Джи пах лавандой и чем-то острым, как имбирь. Этот запах всегда ассоциировался у Чимина с чем-то далёким и недосягаемым. — Юнги не придёт, — спокойно сказал Джи, разглядывая его. Взгляд скользил по лицу, по плечам, по рукам, отмечая перемены. — Я попросил его задержаться в кузнице. Сказал, что мне нужно подковать лошадь к вечеру, а сам… ну, сказал, что мне нужно поговорить с тобой наедине. — Зачем? — выдохнул Чимин. В горле пересохло. Джи не ответил сразу. Он смотрел на Чимина долгим, изучающим взглядом, но теперь в этом взгляде не было жалости. Было что-то другое — тёплое, почти… родственное. Как смотрят на рассаду в горшке, которая наконец-то дала крепкие, здоровые ростки. — Ты изменился, — наконец сказал Джи. Его голос был низким, чуть хрипловатым, с той особой певучестью, которая появляется с годами. — Когда ты только приехал, ты был как испуганный зверёк. Взгляд в пол, плечи сведены, дрожал от каждого громкого звука. Чимин опустил глаза. Слова Джи задевали, но в них не было злости — только констатация факта. Жёсткая, но честная. — А теперь, — продолжил Джи, отрывая травинку и накручивая её на палец, — ты сидишь здесь, в лесу, ждёшь моего сына. И в твоих глазах — не страх, не тревога. Спокойствие. И это спокойствие от Юнги, да? Или ты сам научился? Чимин поднял взгляд. Джи смотрел на него с мягкой, чуть печальной улыбкой. — Я пришёл извиниться. Чимин замер. Воздух, казалось, превратился в кисель. — За что? — За тот взгляд, — Джи вздохнул — глубоко, с надрывом, словно выдыхал что-то, что копилось годами. — При нашей первой встрече я смотрел на тебя с жалостью. Думал: ещё один бедный омега, которому придётся трудно. Я видел твои белые волосы, твою худобу, когда рёбра можно было пересчитать через рубаху, твой страх, когда ты вздрагивал от любого шороха — и решил, что знаю о тебе всё. А я не знал ничего. Он протянул руку и накрыл ладонь Чимина своей. Кожа Джи была тёплой, чуть шершавой от травяных сборов и кузнечной работы, пахла морем и мудростью. — Я не знал, что ты выдержишь течку в одиночестве, в запертой комнате, не издав ни звука, чтобы не потревожить брата. Я не знал, что будешь месяцами хранить тайну о своей связи с Юнги, рискуя собственным здоровьем, лишь бы не подставлять его под удар. Я не знал, что ты — тот самый омега, который сделает моего угрюмого, молчаливого сына счастливым. Я смотрел на твою внешность, на твои шрамы, на твою белость и не видел твоей силы. Прости меня. У Чимина защипало глаза. Он не ожидал этих слов. Никогда. Он думал, что Джи так и останется для него далёким, чуть снисходительным старшим омегой, с которым они будут обмениваться лишь вежливыми кивками на праздниках. А тут… — Я… я не сержусь, — выдохнул Чимин, чувствуя, как голос дрожит, а по щеке скатывается первая, предательская слеза. — Я понимаю. Я действительно выглядел… жалко. Я и был жалким. — Ты выглядел напуганным, — поправил Джи, вытирая слезу большим пальцем. Жест был таким естественным, будто он делал это сотни раз. — Это разные вещи. Напуганным может быть и самый сильный воин, если его загнать в угол. А ты выбрался из этого угла. Самостоятельно. Без чьей-либо помощи. И не просто выбрался — нашёл любовь, принял её, дал ей шанс, хотя мог бы закрыться и никого не подпускать. Это дорогого стоит. Джи сжал его пальцы и улыбнулся — тепло, открыто, совсем не так, как в их первую встречу. В его глазах стояли слёзы. — Я рад, что у моего сына будешь ты, Чимин. И если честно… — он понизил голос до заговорщицкого шёпота, почти касаясь губами уха Чимина, — я всегда мечтал, чтобы кто-то из моих детей привёл в семью омегу с белыми волосами. Вы с Феликсом теперь будете моими белыми ангелами. Чимин не выдержал — рассмеялся сквозь слёзы. Смех вышел всхлипывающим, но лёгким, освобождающим, как первый глоток воды после долгой жажды. — Спасибо, — прошептал он, вытирая лицо рукавом. — Спасибо, что пришли… папа. Слово вырвалось само. Оно зрело в нём много лет, с тех пор как он потерял родителей, и вот теперь, в этом лесу, под сенью старого дуба, оно нашло своего адресата. Чимин замер, испугавшись, что переступил границу, что Джи сейчас нахмурится, скажет, что это слишком, что он не заслужил ещё такого права. Но Джи лишь улыбнулся шире, и в его глазах блеснули слёзы — не скрытые, не стыдливые, а такие же открытые, как и этот разговор. — Папа, — повторил он, пробуя слово на вкус, растягивая слоги, словно пробуя дорогое вино. — Хорошо звучит. Мне нравится. Никогда не думал, что кто-то, кроме моих родных детей, назовёт меня так. А теперь вот — два сына, и оба называют. Они сидели так ещё долго, пока солнце не перевалило за полдень и пятна света не переместились на другую сторону поляны. Джи рассказывал о травах, которые Чимин теперь собирал для лекаря — какие лучше брать на утренней заре, какие в полдень, какие с молитвой, а какие с песней. Он рассказывал, как в молодости сам прятался от ухаживаний Хосока-старшего, как бегал от него через весь лес, пока тот не догнал и не сказал: «Хватит бегать, я всё равно тебя найду». Чимин слушал и чувствовал, как внутри разливается тепло, густое и сладкое, как летний мёд. У него никогда не было отца. Никогда не было старшего, который рассказал бы ему такие простые, такие важные вещи о семье, о любви, о том, что все мы когда-то были маленькими и глупыми. А теперь — есть. Есть человек, который может прийти в лес, сесть на траву и говорить о пустяках, но эти пустяки вдруг становятся самым важным на свете. Когда солнце поднялось высоко и тени стали короткими, почти исчезнув под ногами, Джи поднялся, отряхивая платье от сухой травы и хвои. — Пойду я, — сказал он. — А то Юнги, наверное, уже места себе не находит. Я же сказал ему не выходить из кузницы до обеда, но он, кажется, всё равно стоит у окна и сверлит взглядом тропинку. Чимин улыбнулся, представив эту картину: огромный Юнги, застывший у окна кузницы, сжимающий в руке молот, которым он так и не ударил по наковальне. — Передайте ему… — начал он, но Джи перебил. — Передам. И ещё кое-что, Чимин. — Он вдруг стал серьёзным, его брови сошлись к переносице. — Если он вдруг обидит тебя — ты только скажи. Я ему быстро уши надеру, даже если он выше меня на голову и в два раза шире в плечах. Я старший омега этой стаи, и я умею наводить порядок. Он подмигнул и, не дожидаясь ответа, легко зашагал по тропе, растворяясь в зелени леса. Его коса мерно покачивалась в такт шагам, и ещё долго Чимин слышал, как позвякивают ключи на поясе. Чимин остался один. Он сидел на траве, сжимая в руках пустую корзинку, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Но это были хорошие слёзы. Лёгкие. Счастливые. Он смеялся и плакал одновременно, глядя в небо, где между ветвей дуба синели чистые, промытые летним солнцем просветы. — Чимин! Чимин обернулся и увидел, как альфа почти бежит по тропе, запыхавшийся, с растрёпанными волосами, которые выбились из привычного хвоста, и безумным блеском в глазах. Его рубаха была расстёгнута на груди, на лбу блестел пот, а в руке он всё ещё сжимал молот — видимо, так и выбежал из кузницы, даже не положив его. — Ты здесь! — выдохнул Юнги, подлетая к нему и отбрасывая молот в траву. Он схватил Чимина за плечи, осматривая с ног до головы, будто проверяя, все ли части тела на месте. — Мой папа… он сказал, что идёт к тебе. Я не знал, зачем. Я волновался. Ты в порядке? Он не сказал ничего обидного? Я ему задам, если… — Юнги, — Чимин поднялся и прижал палец к его губам, останавливая поток слов. — Всё хорошо. Он просто… поговорил со мной. Познакомился. По-настоящему. Юнги замер, вглядываясь в его лицо. Его карие глаза, обычно спокойные и чуть насмешливые, сейчас были полны тревоги. — Ты плакал. — Это хорошие слёзы, — Чимин улыбнулся сквозь мокрые ресницы, чувствуя, как распухшие губы дрожат. — Он сказал, что рад, что у тебя буду я. И разрешил называть его папой. Юнги выдохнул так, словно с его плеч сняли тяжёлый груз, который он тащил несколько лет. Он притянул Чимина к себе, зарываясь лицом в его белые волосы, и Чимин почувствовал, как дрожат его руки. — Мой папа… он не сразу принимает чужих, — глухо сказал Юнги, и его голос вибрировал где-то у макушки Чимина. — После того как умер отец, он стал осторожным. Долго привыкал к Феликсу, даже когда Хосок уже всё решил. А тут ты… я боялся, что… — Он меня принял, — прошептал Чимин в его грудь, вдыхая знакомый запах дыма, железа и бергамота. — Сказал, что я изменился. Что я сильный. — Ты и правда сильный, — Юнги поцеловал его в макушку, и его губы задержались там, будто он пытался запомнить этот момент. — Самый сильный из всех, кого я знаю. Они стояли так, обнявшись, в летнем лесу. Вокруг пахло цветами, бергамотом, нагретой солнцем хвоей и счастьем — таким плотным, что его можно было пробовать на вкус.

***

Прошло несколько дней. Весна набирала силу, но в душе Чимина поселилась тревога, которую он не мог объяснить. Чимин любил весну, в прошлом году в это время он переехал, нашел новую семью, друзей и… Юнги. Но в этом году что-то было не так. Чимин сидел на завалинке дома Намджуна, перебирая пучки сушёной мяты, разложенной на льняной тряпице. Мята была готова — листья крошились при малейшем прикосновении, источая густой, успокаивающий аромат. Но руки работали сами, а глаза были прикованы к Тэхёну. Тот стоял у колодца, делая вид, что поправляет ведро. Уже десять минут. Чимин нахмурился. Тэхён всегда был солнечным. Даже в самую хмурую погоду, когда небо затягивало свинцовыми тучами и дождь лил как из ведра, он умудрялся светиться — громко смеяться, тараторить без умолку, рассказывая истории, которые слышал от проезжих торговцев, придумывать дурацкие игры, втягивать в них всех — от мала до велика. Его рыжие волосы, вечно растрёпанные, с вплетёнными бусинками, оберегами и пёрышками, казалось, сами по себе источали свет. Он был сердцем стаи, её неутомимым источником радости. Сейчас этот свет погас. Чимин присмотрелся внимательнее. Тэхён похудел. Чимин помнил их разговор в ту холодную лунную ночь, когда Тэхён, кутаясь в одеяло, уверял, что справится. Тогда это казалось временной слабостью, минутной тенью, которая вот-вот рассеется под лучами весеннего солнца. Но весна пришла, а тень внутри Тэхёна только разрослась, вытесняя из него жизнь по каплям. Теперь Чимин видел: тот ночной разговор не был началом конца — он был лишь предупреждением, которое они оба предпочли проигнорировать. Чимин отложил мяту и подошёл к другу. Трава под ногами была сухой, и каждый шаг звучал отчётливо. — Тэ, я вижу, что ты не в порядке. Хватит делать вид. — позвал он тихо, касаясь его локтя. Тэхён вздрогнул, словно выныривая из глубокого сна. Веки его дрогнули, он моргнул несколько раз, будто привыкая к свету. Повернулся к Чимину, и на его лице механически включилась улыбка. Та самая, которой он, видимо, теперь встречал весь мир. Улыбка была пустой — губы растянуты, но глаза не зажглись. — А? Всё хорошо. Просто задумался. — О чём? — О… о травах. Джин просил собрать ромашку к празднику, а я всё забываю. Всё в голове перепуталось. Врал. Чимин научился распознавать ложь Тэхёна за месяцы дружбы. Тот врал, когда отводил глаза влево и вниз, и начинал теребить бусины в волосах. Сейчас он делал и то, и другое. Его пальцы нервно перебирали деревянные шарики, сдвигая их с места на место. — Тэхён, — Чимин взял его за руку и отвёл от колодца, подальше от дома, к старой яблоне, где их никто не мог услышать. — Поговори со мной. Тэхён молчал долго. Так долго, что Чимин начал считать удары своего сердца. Стоял, прислонившись к стволу яблони, и смотрел куда-то вдаль, где за деревьями угадывалась дорога. — Он не приедет, — наконец сказал Тэхён, и голос его дрогнул, как струна, которую слишком сильно натянули. Чимин замер. В груди что-то оборвалось. — Может, у него дела в своей стае? — осторожно предположил Чимин, хотя сам уже не верил в это. — Может, отец не отпустил? Или какая-то беда приключилась? — Я думал об этом, — Тэхён горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Чимин почувствовал её вкус на собственном языке. — Думал каждый день. Придумывал сто причин. Сто оправданий. Может, он болен. Может, его задержали дела. Но вчера я видел его отца на ярмарке в соседней деревне. Я спросил, как Чонгук. Знаешь, что он ответил? Чимин покачал головой, чувствуя, как внутри разрастается холод. — Он сказал: «А, этот повеса? Свадьба у него скоро, с сыном вожака из соседней стаи. Хорошая партия, сильная стая, отец богат». — Тэхён выдохнул, и этот выдох был похож на всхлип, который он сдержал в последний момент. — Понимаешь, Чимин? Он не приедет, потому что нашёл себе пару. Хорошую партию. Просто… забыл. Чимин обнял друга. Крепко, как когда-то Тэхён обнимал его в минуты отчаяния — когда Чимин плакал по ночам, когда ему казалось, что он никогда не сможет полюбить, когда он боялся своего собственного тела. Тэхён сначала сопротивлялся, пытаясь сохранить эту дурацкую маску «всё хорошо», отстранялся, бормотал что-то про «я в порядке» и «перестань». А потом сдался. Уткнулся лицом в плечо Чимина и замер. Тэхён не плакал, просто стоял, вцепившись в его рубашку так, что побелели костяшки пальцев, и молчал. Пусто. Безнадёжно. — Ты не виноват, — наконец сказал Чимин. Голос его прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Слышишь? Ты ни в чём не виноват. Ты самый лучший, самый светлый человек в этой стае. И если Чонгук этого не увидел — значит, он дурак. Просто дурак, которому не нужны были твои чувства. Тэхён молчал. Его пальцы всё так же вцепились в рубашку Чимина, но дыхание стало чуть ровнее. — И знаешь что? — Чимин отстранился, взял лицо Тэхёна в ладони и заглянул ему в глаза. В них стояли слёзы, но они ещё не пролились. — Мы переживём это. Ты переживёшь. Потому что ты сильный. Потому что ты — Тэхён, который может рассмешить даже мёртвого. И потому что у тебя есть я, есть Джин, есть Намджун, есть вся стая. А он… он просто ошибка. Тэхён слабо улыбнулся. Впервые за долгое время. Улыбка была кривой, дрожащей, но она была настоящей. — Ты всегда знаешь, что сказать, да? — Не всегда, — честно ответил Чимин. — Но для тебя — постараюсь. Они пошли обратно к дому, медленно, не разнимая рук. Чимин думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад он сам был таким — потерянным, никому не нужным, с разбитым сердцем. А теперь у него есть Юнги, есть любовь, есть будущее. Есть папа, который назвал его сыном. А Тэхён, который всегда был для него опорой, который научил его смеяться, который держал за руку, когда было страшно, сейчас нуждается в поддержке сам. Вечером, когда стемнело и на небе зажглись первые, самые яркие звёзды, Чимин сидел на крыльце в обнимку с Юнги. От альфы пахло дымом и бергамотом — привычно, успокаивающе. Чимин рассказывал ему о Тэхёне. О Чонгуке. О том, как несправедливо, когда светлые люди гаснут из-за тех, кто не стоит и мизинца. Говорил тихо, чтобы никто не услышал, потому что стены в доме Намджуна тонкие, а Тэхён сейчас спит, и не дай боги он услышит своё имя. Юнги слушал молча, поглаживая его по плечу широкой, тёплой ладонью. Он умел слушать — это было его редкое умение, которое Чимин ценил больше всего. Юнги не перебивал, не давал советов, не пытался всё исправить. Он просто был рядом, и этого было достаточно. — Хочешь, я пошлю письмо отцу Чонгука и все выясню? — наконец сказал Юнги, когда Чимин замолчал. Его голос был низким, чуть хриплым после долгого молчания. Чимин благодарно прижался к нему, чувствуя, как тепло разливается по груди. — Спасибо. — За что? Это же Тэхён. Он почти брат. — Юнги поцеловал его в висок, и Чимин почувствовал, как губы альфы задержались на коже чуть дольше, чем обычно. — И потом, я знаю, что это такое — ждать кого-то, кто не придёт. Я ждал тебя полгода, и это было самое долгое ожидание в моей жизни. Чимин улыбнулся, вспомнив их первые, полные неловкости и надежды встречи. Потому что, уходя спать, он снова увидел Тэхёна. Тот сидел на своей кровати в темноте, при свете единственной свечи, которая догорала на подоконнике. Он сжимал в руках ожерелье и смотрел в стену пустыми, ничего не выражающими глазами.

***

Легкий ветер трепал подол кафтана, когда Чимин шел к дому. Травы были собраны, корзина стояла дома, но какое-то внутреннее беспокойство тянуло его на улицу. Он сам не мог объяснить — просто хотелось подышать перед закатом, посмотреть проводить уходящий день. В последнее время он часто выходил так один, наслаждаясь тишиной, пока Юнги работал в кузнице. Это было их время — время, когда можно было побыть наедине с собой, перебрать в памяти прожитое и помечтать о будущем. И тут он снова увидел повозку. Не та, что обычно привозила товары из соседней стаи, — слишком богатая, с резными бортами и кожаным верхом, защищающим от непогоды. Лошади были сытыми, холёными, с лентами, вплетёнными в гривы. Но не одна. Рядом с ней, спешившись, стояли трое. Хеджина Чимин узнал сразу. Тот уже соскочил с повозки и теперь отряхивал дорожный плащ — тёмно-зелёный, с богатой вышивкой по вороту и подолу, явно не местной работы. Волосы его были убраны в сложную причёску, закреплённую серебряными шпильками, в ушах поблёскивали серьги с тёмно-синими камнями, а на губах играла довольная, почти торжествующая улыбка. За время отсутствия он не изменился. Но не Хеджин заставил сердце Чимина пропустить удар и испугаться. Рядом с ним стояли двое. Альфы. Высокие, статные, с одинаковыми светло-русыми волосами, стянутыми в низкие хвосты кожаными шнурками. Они были так похожи, что Чимин сначала подумал — близнецы. Оба в добротных дорожных кафтанах тёмно-серого сукна, с высокими воротниками, расшитыми серебряной нитью, с тяжёлыми поясами, украшенными серебряными бляхами с волчьими мордами. Оба с одинаковыми спокойными, чуть надменными лицами, на которых не отражалось никаких эмоций. И оба смотрели прямо на Чимина. Чимин замер, чувствуя, как под этим взглядом по спине пробегают мурашки, а волоски на руках встают дыбом. Взгляд альф был не оценивающим, как у охотников, прикидывающих добычу. И не заинтересованным, как у тех, кто ищет пару. Это был взгляд… изучающий. Словно они пытались понять, кто он такой, откуда взялся на этой затерянной в лесах околице, и почему Хеджин вдруг замер, увидев его. — А вот и наш местный герой, — раздался голос Хеджина, мягкий и сладкий, как патока. Чимин перевёл взгляд на него. Хеджин улыбался. Не ядовито, не насмешливо — почти ласково. И от этой ласковости Чимину стало ещё более неуютно, чем от взглядов альф. В этой улыбке было что-то неправильное, будто маска, натянутая на лицо, которое привыкло кривиться в злобе. — Это Чимин, — представил Хеджин, обращаясь к своим спутникам, но не сводя глаз с самого Чимина. — Тот самый, о котором я вам так много рассказывал. Альфы переглянулись. Один из них — тот, что стоял чуть ближе, с едва заметным шрамом над левой бровью, — чуть прищурился, и в его светло-серых глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Тот самый, что украл сердце местного кузнеца? — спросил он, и в его низком, раскатистом голосе послышалась лёгкая усмешка. — Невелика добыча для такого красавца. — Тот самый, — подтвердил Хеджин, и в его голосе прозвучало что-то, отчего Чимин напрягся ещё сильнее. И тут он сделал то, от чего Чимин потерял дар речи. Хеджин шагнул к нему, обнял. Коротко, по-светски, едва коснувшись плеч кончиками пальцев, но это было объятие. Прилюдно. При этих незнакомых альфах, которые смотрели на них с ленивым интересом. — Рад тебя видеть, Чимин, — прошептал Хеджин ему на ухо, и в этом шёпоте не было ни капли тепла — только холодная, торжествующая усмешка. — Ты даже не представляешь, как я рад. Чимин не успел ответить. Не успел даже отстраниться. Хеджин уже отпустил его, поправил плащ, встряхнул рукава и, бросив через плечо: — Нам к вожаку. Передавай привет своему кузнецу. Он зашагал в сторону дома Хосока, походкой омеги который знает себе цену. Альфы двинулись за ним, но проходя мимо, тот, что говорил, чуть задержал взгляд на Чимине. В его светло-серых глазах мелькнуло что-то — любопытство? Интерес? Или просто холодная оценка товара на рынке? Чимин не мог разобрать, но от этого взгляда захотелось отступить на шаг, спрятаться, исчезнуть. Чимин стоял как вкопанный, глядя им вслед. В голове не укладывалось. Хеджин его обнял. Хеджин, который ненавидел его всем сердцем, который плевался ядом при каждой встрече, который месяц назад уехал — обнял. При посторонних. С этой жуткой, сладкой улыбкой. Зачем? Что это значило? — Ты видел? — прошептал Чимин, прекрасно чувствуя, аромат Юнги. — Видел. Юнги вышел из тени старого дуба, где, видимо, стоял всё это время, прислонившись к шершавому стволу и наблюдая. Его лицо было мрачнее тучи, скулы заострились от напряжения, а в глазах горел тот самый опасный огонь, который Чимин видел только в минуты крайнего напряжения — когда Юнги готов был убивать. — Кто они? — спросил Чимин, кивая в сторону уходящих фигур, которые уже скрылись за поворотом. — Понятия не имею, — глухо ответил Юнги, и его голос звучал как скрежет металла. — Но узнаю. Хеджин не просто так их привёз. И не просто так обнял тебя. Он подошёл ближе, взял Чимина за руку — словно проверяя, что тот цел, что с ним всё в порядке. Его пальцы были горячими, чуть шершавыми от работы, и они сжались вокруг запястья Чимина с такой силой, что тот почти почувствовал боль. — Не знаю. Но мне это не нравится. От него пахло… победой, что ли. Как от человека, который выиграл партию. Юнги сжал его пальцы крепче, притягивая к себе. — Мне тоже не нравится. Пойдём в дом. Нужно рассказать Намджуну. Если эти альфы здесь не просто так, мы должны знать зачем. Они пошли к дому, но Чимин всё оглядывался на дорогу, по которой ушли Хеджин и его спутники. В голове крутилась одна мысль: зачем Хеджин вернулся? И главное — зачем он привёз с собой этих двоих? И почему он обнял его, Чимина, которого ненавидел больше всех на свете?

***

Луна стояла высоко, заливая лес серебристым светом, который пробивался сквозь поредевшие кроны и ложился на тропу причудливыми узорами. Чимин бежал по знакомой тропе, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а дыхание сбивается. Весь оставшийся день Чимин чувствовал себя так, будто за ним наблюдают из каждой тени. Взгляд того альфы со шрамом жёг кожу даже через стены дома. День выдался тяжёлым, встреча с Хеджином, эти двое альф с холодными взглядами, которые весь вечер просидели в доме Хосока, о чём-то тихо переговариваясь, и тревога поселившаяся в груди тяжёлым камнем. Ему нужно было к Юнги. Нужно было спрятаться в его объятиях от всего этого, забыться, раствориться в знакомом запахе и тепле. Юнги уже ждал в гроте. Это место стало их убежищем, пусть они и открыли свои отношения всем, иногда убегали сюда ночью. Внутри было тепло от костра, на земле лежали мягкие шкуры, которые они притащили сюда, а в расщелине стены стояли глиняные горшки с водой и припасами. Костёр горел ярко, отбрасывая на стены пляшущие тени, делая каменный свод живым и тёплым. Увидев Чимина, Юнги поднялся со шкур, и в его глазах Чимин прочитал всё то же, что чувствовал сам — тревогу, желание защитить и что-то ещё, тёмное и жаркое, что зажигалось между ними всегда, когда они оставались наедине. — Ты говорил с Хосоком? — выдохнул Чимин, падая в его объятия, чувствуя, как напряжение дня начинает отпускать. — Они весь вечер были у Хосока. Намджун вышел оттуда мрачнее тучи. — Знаю, — Юнги прижал его к себе, зарываясь носом в белые волосы, вдыхая знакомый запах. — Хосок уже рассказал мне, они приехали с предложением. — С каким предложением? — Чимин поднял голову, глядя ему в лицо. — Потом, — Юнги чуть отстранился, заглядывая в глаза. Его ладонь легла на щёку Чимина, большим пальцем провела по скуле. — Всё потом. Сначала ты, я должен тебя успокоить. Ты дрожишь. И Юнги поцеловал его. Этот поцелуй был не похож на те, которыми они обменивались при встречах — нежные, мягкие, полные ожидания. В нём была жадность, была потребность убедиться, что Чимин здесь, что он рядом, что с ним всё хорошо. Юнги целовал его так, будто хотел стереть сам вкус сегодняшнего дня, выжечь из памяти холодные взгляды чужих альф и сладкую, лживую улыбку Хеджина. Будто хотел заменить всё это собой. Чимин отвечал с той же страстью, вплетая пальцы в тёмные волосы альфы, прижимаясь всем телом, чувствуя, как напряжение тает под горячими ладонями. Кафтаны полетели на камни, потом рубашки, и вот уже Юнги укладывал его на мягкие шкуры, нависая сверху, закрывая собой весь свет, всё вокруг. — Ты дрожишь, — прошептал он, целуя ключицу, спускаясь ниже, к впадинке между рёбрами, к животу. — Это не от страха, — выдохнул Чимин, выгибаясь навстречу его ласкам, чувствуя, как по телу разливается жар. — Это от… от тебя. Юнги улыбнулся — той редкой, тёплой улыбкой, которую Чимин видел только здесь, в их убежище, когда они оставались вдвоём. Улыбкой, которая принадлежала только ему. И продолжил. Он знал тело Чимина уже хорошо — знал, где нужно целовать, чтобы тот выдыхал со стоном, где касаться, чтобы плавился, где сжимать, чтобы вскрикивал и выгибался дугой. За все время их тайных встреч он изучил каждую родинку, каждый изгиб, каждый звук, который мог издать Чимин. Чимин отвечал ему каждой клеточкой, забывая обо всём на свете — о Хеджине, о странных альфах, о тревогах, которые ещё утром казались такими важными. Был только Юнги, его губы, его руки, его запах. Юнги вошёл в него медленно — так медленно, что Чимин выдохнул, выгибаясь, вцепляясь пальцами в широкие плечи. Каждое движение было тягучим, почти невесомым, и Чимин чувствовал каждую секунду этой близости, каждый миг, когда их тела становились единым целым. Он отдавался каждому толчку, каждому вздоху Юнги, растворяясь в этом ритме, забывая обо всем. Юнги двигался плавно, без спешки, и в этой размеренности чувствовалось нечто большее, чем простое желание. Чимин прижимался к нему, ловя губами горячее дыхание, чувствуя, как под пальцами вздрагивают мышцы, как сбивается ритм, когда Юнги находит нужный угол и Чимин выгибается, закусывая губу, чтобы не закричать. — Тихо, — шепнул Юнги, касаясь губами его виска. — Я здесь. Я с тобой. И Чимин верил. Верил каждому слову, каждому движению, каждому удару сердца, который отдавался в его собственной груди. А потом мир схлопнулся до одной точки — до губ Юнги, до его рук, до того, как они замерли вместе, выдыхая друг в друга, и Чимин почувствовал, как напряжение, копившееся весь день, наконец-то отпускает, оставляя после себя только тёплую, тягучую истому. Когда они наконец замерли, и отстранились тяжело дыша, Чимин чувствовал, как напряжение уходит, растворяется в тепле, которым Юнги укутывал его. Он лежал на груди альфы, слушая, как ровно бьётся сердце, и смотрел на огонь, который потихоньку догорал, отбрасывая на стены последние тени. — Лучше? — хрипло спросил Юнги, целуя его в висок. Его голос был низким, чуть охрипшим. — Ммм, — Чимин прижался щекой к его груди, слушая ровное биение сердца, чувствуя, как его собственное дыхание выравнивается. — Говори теперь. Что узнал? Какое предложение? Юнги помолчал, поглаживая его по спине широкой, тёплой ладонью. Его пальцы выводили узоры на коже, спускались по позвоночнику, поднимались к плечам. — Хеджина отец отправлял к родственникам. Далеко отсюда, в южную стаю, несколько дней пути. Думал, может, там найдёт себе пару. Омег там много, альфы богатые, земли плодородные. — Не нашёл? — Чимин поднял голову, глядя на него. — Нашёл, — голос Юнги стал жёстче. — Но не пару. Те двое… они не просто сопровождают. Они сыновья тамошнего вожака и едут дальше, к кому-то на север, по торговым делам. У них здесь остановка на несколько дней, не больше. Им нужен был проводник через наши леса, а Хеджин предложил себя. — И всё? — Чимин почувствовал, как внутри ослабевает напряжение. — Просто проводник? — Не всё, — Юнги сжал его плечо. — Эти двое… они ищут омегу. Младший, тот, что говорил с тобой — его зовут Джиён, — ему нужна пара. И Хеджин… Хеджин показал им тебя. Чимин замер. Сердце, которое только что билось ровно и спокойно, снова ухнуло вниз. — Что значит — показал? — Сказал, что в нашей стае есть омега редкий. Белые волосы, белая кожа, почти без запаха. Что он — лучшая партия в округе. И что он, Хеджин, может устроить знакомство. — Зачем? — выдохнул Чимин, чувствуя, как по спине пробегает холод. — Зачем ему это? — Затем, что если ты уйдёшь с ними, он останется здесь. Без соперника, который забрал у него того, кого он хотел. Он не может простить, что ты… что я выбрал тебя. Чимин сел, натягивая на плечи шкуру. В гроте стало холодно, хотя костёр ещё тлел. — Он хочет меня… продать? Сосватать? — Он хочет тебя убрать, — голос Юнги был ровным, но в нём чувствовалась сталь. — Любым способом. Если ты уедешь добровольно — он победил. Если тебя увезут силой — он тоже победил. Ему не важно как, ему важно, чтобы тебя здесь не было. Чимин сидел, обхватив колени руками, и смотрел на догорающие угли. В голове крутились обрывки мыслей, страхов, воспоминаний. Хеджин. Всегда Хеджин. Сначала он хотел Юнги, потом, когда понял, что не получит, решил уничтожить того, кто получил. И теперь, вернувшись с юга, он привёз с собой орудие для этого уничтожения. — Он обнял меня при них, — медленно сказал Чимин. — Чтобы они подумали, что ты легко доступен, — жёстко ответил Юнги. — Что любой может подойти и взять. Чимин вздрогнул. Юнги тут же притянул его к себе, укутывая в шкуру и свои объятия. — Этого не случится, — сказал он твёрдо. — Никто тебя не уведёт. Ты мой. И я — твой. Я сказал Намджуну: если эти двое хоть раз посмотрят на тебя не так, я им головы откручу. Он меня поддержал. — Они же гости, — прошептал Чимин. — Сыновья вожака, если с ними что-то случится… — С ними ничего не случится, — пообещал Юнги. — Если они будут вести себя как гости. Если нет — они будут в лесу, и никто не найдёт даже их сапог. В его голосе не было шутки. Чимин знал, что Юнги способен на это — на защиту, на жестокость, на всё, что потребуется, чтобы уберечь своё. И от этого знания становилось и страшно, и спокойно одновременно. — Что теперь будет? — спросил он, утыкаясь носом в шею Юнги. — Теперь ты будешь спать в доме Хосока, — Юнги поцеловал его в макушку. — Я буду рядом. Буду провожать и встречать. И эти двое уедут через несколько дней. Хеджин останется, но без поддержки он ничего не сделает. — А если сделает? — Тогда он узнает, что значит трогать то, что принадлежит мне. Они лежали в тишине, слушая, как потрескивают последние угли и где-то далеко ухает сова. Чимин чувствовал, как уходит тревога, сменяясь спокойной уверенностью. Что бы ни придумал Хеджин, у него есть Юнги. Есть Намджун. Есть стая, которая приняла его. А это главное. — Я поговорил с Намджуном, — сказал Юнги, когда молчание затянулось. — Пусть будет внимательный к Хеджину. Чимин кивнул, соглашаясь. Потом потянулся и поцеловал Юнги сам — долго, благодарно, обещая этим поцелуем всё, что не мог сказать словами. Верность. Доверие. Любовь. За стенами грота шумел ветер, срывая с веток последние листья, а в деревню вернулся Хеджин — с новыми союзниками, новой надеждой и старой, незаживающей обидой. Но здесь, в тепле и безопасности, было только двое. Имён которых — любовь.

***

Первый день в доме Хосока тянулся медленно. Чимин сидел на лавке, сжимая в руках кружку с чаем, и чувствовал себя не в своей тарелке. Всё было чужим: пахло по-другому, незнакомо, даже половицы скрипели не там, где он привык. Он боялся лишний раз вздохнуть, чтобы не потревожить чей-то покой, не сделать что-то не так. Они пришли сюда на рассвете. Юнги привёл его за руку, молчаливый и хмурый, и Чимин чувствовал, как напряжены его пальцы, как тяжело ему отпускать. У порога Юнги задержался, притянул Чимина к себе, уткнулся носом в макушку и простоял так долгую минуту. А потом развернулся и ушёл, даже не оглянувшись. С тех пор прошло несколько часов. Хосок с самого утра ушёл по делам стаи, Джи возился в своей комнате, и Чимин остался наедине с Феликсом. Тот хлопотал по хозяйству, негромко напевая что-то себе под нос. Чимин сидел, вцепившись в кружку, и чувствовал себя лишним. — Ты чего такой напряжённый? — Феликс опустился рядом, вытирая руки о передник. В его голосе не было осуждения, только мягкое любопытство. — Ничего, — Чимин виновато улыбнулся. — Просто… непривычно. Феликс понимающе кивнул, но ничего не сказал. Только подлил чаю, когда кружка опустела, и положил рядом горсть сушёных ягод — угощение. Чимин поблагодарил, но к ягодам не притронулся. Ему казалось, что если он съест хоть одну, то будет выглядеть как нахлебник, который пришёл в чужой дом и сразу требует угощения. Феликс не настаивал. Он просто сидел рядом, занимаясь своими делами — перебирал сушёные травы, раскладывал их по мешочкам, иногда поглядывал на Чимина с той спокойной, тёплой улыбкой, которая не требовала ответа. И это было единственным, что удерживало Чимина от желания убежать к Юнги, в кузницу, где пахло железом и бергамотом, где всё было знакомым и своим. — Юнги придёт к ужину, — сказал Феликс, будто прочитав его мысли. — Он перестал приходить, когда ты приехал, и начал ужинать у Намджуна, но раз ты здесь, то и он будет. Чимин кивнул, чувствуя, как от этих слов внутри становится чуть легче. Он помог Феликсу перебрать травы — молча, сосредоточенно, раскладывая пучки ромашки и зверобоя по льняным мешочкам. Пальцы его слушались плохо, то и дело путались в стеблях, и он ловил себя на том, что прислушивается к каждому звуку с улицы: не стукнет ли калитка, не раздастся ли тяжёлый шаг, который он узнавал из тысячи. Потом он вышел во двор, надеясь, что движение и свежий воздух помогут прогнать это липкое чувство неловкости. Но двор тоже был чужим — кусты смородины посажены не там, где у Намджуна, колодец стоял под другим углом, и даже небо над головой казалось каким-то непривычным. Он постоял у забора, глядя на дорогу, несколько минут, перед тем как Феликс загнал его обратно. Вернувшись в дом, он попытался занять себя чем-то ещё, сложил в стопку книги, которые лежали на лавке, поправил занавеску, которая и так висела ровно, переставил кружку с места на место. Джи, вышедший из своей комнаты, бросил на него понимающий взгляд, но ничего не сказал, только хмыкнул и скрылся обратно. К обеду Чимин уже извёл всю свою нервную энергию на пустые хлопоты и сидел, уставившись в одну точку, считая удары своего сердца. Он ждал вечера. Ждал ужина. Ждал, когда придёт Юнги. Альфа пришёл к ужину хмурый, с перепачканными сажей руками. Он сел напротив Чимина, и воздух в комнате сразу стал гуще, тяжелее. Чимин чувствовал его взгляд на себе — требовательный, нетерпеливый, и от этого хотелось спрятаться. Хосок вошёл последним, вытирая руки о полотенце. Он бросил быстрый взгляд на брата и усмехнулся. — Юнги, у тебя вид такой, будто ты сейчас кузню разнес. — Чимин будет ночевать у меня, — сказал Юнги. Чимин поперхнулся чаем. Кружка звякнула о блюдце, и он уставился в стол, чувствуя, как кровь приливает к лицу, к шее, к кончикам ушей. — У тебя? — Хосок поднял бровь. — В кузнице? — У меня есть дом, — отрезал Юнги. — И кровать. И печь. — Знаю, — Хосок кивнул. — И всё же. — Он мой, — голос Юнги стал тише, но от этого только жёстче. — Мы вместе. Вся стая знает. Так почему он должен ночевать у тебя, как чужой? — Потому что вы ещё не мужья, — спокойно сказал Джи, сидевший у окна. Чимин чувствовал, как горят щёки. Он сжал кружку так, что пальцы побелели, и смотрел в одну точку на столешнице, надеясь, что его не видно. Но он чувствовал взгляд Юнги — тяжёлый, нетерпеливый. И взгляд Хосока — насмешливый. И улыбку Феликса, которая, кажется, становилась всё шире. — Правила есть правила, — продолжал Джи. — Правила, — Юнги усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Чимин невольно поднял голову. — Я сколько лет жил по правилам. Молчал, ждал, смотрел со стороны. А теперь, когда я наконец… Он замолчал, и Чимин увидел, как его взгляд метнулся к нему. В нём было что-то, от чего сердце пропустило удар. Не только нетерпение — что-то более глубокое, что Чимин не решался назвать даже про себя. — Мы всё решили, — сказал Юнги, и голос его был твёрдым. — Свадьба в конце мая. Чего ждать? Чимин замер. Кровь, которая и так прилила к лицу, стала горячей, как кипяток. В ушах зашумело. Свадьба. Юнги сказал это при всех. При Хосоке. При Феликсе. При Джи. Сказал так, будто это давно решённое дело, будто они это обсуждали, будто… — Свадьба? — переспросил Хосок, и в его голосе появились опасные нотки. — В мае? А мы, кажется, это не обсуждали. Феликс, мы обсуждали? — Не припомню, — Феликс улыбнулся в кружку. — Джи, а ты? — Я вообще ничего не слышал, — Джи покачал головой, и Чимин уловил в его голосе лукавство. Чимин чувствовал, как жар разливается по всему телу. Он хотел что-то сказать, возразить, объяснить, что они не обсуждали никакую свадьбу, что Юнги просто… просто что? Просто сказал то, что было у него в голове? Но ни у кого из них не было — они же не говорили об этом. Ни разу. — Мы… — начал он, но голос сорвался. Он сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — У нас нет… мы не… — Не договаривались? — Хосок поднял бровь. — Юнги, ты что, сам всё решил? Чимин посмотрел на Юнги. Тот сидел, опустив голову, и только тень от ресниц падала на скулы. Но Чимин видел, как дрогнули его пальцы, сжимающие край стола. — Я так решил, — сказал Юнги, и в его голосе не было уверенности. Только упрямство. — Чего тянуть? Чимин смотрел на него и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не знал, что чувствовать — смущение от того, что Юнги выставил их отношения на всеобщее обсуждение, или странное, тёплое волнение от того, что альфа говорит о свадьбе так, будто это неизбежность. Будто они уже всё решили. Будто Чимин согласен. А он не помнил, чтобы соглашался. Но и не помнил, чтобы был против. — Юнги, — Хосок вздохнул, и в его голосе появилась усталость. — Ты хоть Чимина спросил? Или ты за него всё решил? Юнги повернулся к нему. И Чимин увидел в его глазах то, что заставило его замереть — неуверенность. Такую редкую, такую неожиданную для этого всегда твёрдого, всегда знающего, чего хочет, альфы. — Чимин? — спросил Юнги, и в этом одном слове было столько всего, что Чимин почувствовал, как слёзы подступают к глазам. Все смотрели на него. Хосок, Феликс, Джи. И Юнги, чей взгляд сейчас был таким открытым, таким… просящим. — Я… — Чимин сглотнул, чувствуя, как дрожат губы. — Мы не говорили об этом. Никогда. Я не знал, что… Он замолчал, не зная, как сказать то, что чувствует. Что он не против. Что май — это скоро, очень скоро, но почему-то не пугает. Что он, наверное, тоже всё это время думал о свадьбе, просто боялся произнести это вслух. — Я не против, — выдохнул он, и слова прозвучали громче, чем он ожидал. — Если в мае… я согласен. Феликс рассмеялся — звонко, радостно, и этот смех разрядил напряжение. Джи улыбнулся, качая головой. Хосок усмехнулся, но в его глазах Чимин увидел тепло. — Ну и что с вами делать? — сказал Хосок. — Феликс, запомни будем готовиться. — Запомнил, — Феликс кивнул, и его взгляд скользнул к Чимину, тёплый, родной. — Теперь у нас будет свадьба. Которая ломает все традиции. Чимин сидел, чувствуя, как жар постепенно отступает, оставляя после себя странное, щемящее чувство. Он посмотрел на Юнги. Тот смотрел на него в ответ, и в его глазах уже не было неуверенности — только тепло. И какое-то новое, решительное спокойствие, от которого у Чимина перехватывало дыхание. — Так, — Хосок хлопнул ладонью по столу. — Значит, так. Чимин ночует у нас. Юнги приходит каждый вечер. Свадьба в конце мая. Всё обсудили. — Не всё, — подал голос Джи. — Я хочу знать, кто будет шить костюм. — Джин, — ответил Чимин, и это слово прозвучало так естественно, будто он всегда знал ответ. — Джин, значит, — Джи кивнул. — Хорошо, но я помогу. За столом снова заговорили о делах, но Чимин почти не слышал. Он чувствовал, как Юнги смотрит на него — не прячась, не отводя взгляда. Открыто. Так, что у Чимина внутри всё трепетало. Когда вечером Юнги уходил, он задержался в дверях. — Спокойной ночи, — сказал он, и в его голосе Чимин услышал то, что заставило его снова покраснеть. — Спокойной ночи, — ответил он, глядя в пол. Юнги не уходил. Стоял, переминаясь с ноги на ногу, и Чимин чувствовал его нерешительность — такую редкую, что сердце сжалось. — Чимин, — наконец сказал Юнги, и голос его был глухим, виноватым. — Ты прости. Что я при всех… что сам всё решил. Не спросил тебя. Чимин поднял голову. Юнги смотрел куда-то в сторону, на дверной косяк, на свои руки — куда угодно, только не на него. — Я не хочу ждать следующую Ночь Выбора, — сказал он, и в его голосе вдруг прорезалась та самая твёрдость, которая появлялась, когда он говорил о защите, о кузне, о том, что для него важно. — Не хочу, чтобы кто-то смотрел на тебя, выбирал, прикидывал. Ты мой. Я знал это с первой встречи. И я… — он запнулся, сглотнул. — Я просто взял и решил. Не спросил. Прости. Чимин смотрел на него — большого, сильного альфу, который сейчас стоял перед ним с таким видом, будто боялся, что его прогонят. И чувствовал, как внутри тает последняя неловкость, как на смену смущению приходит что-то тёплое, тягучее, такое сильное, что у него перехватывало дыхание. — Я не против, — сказал он тихо, и слова вышли сами собой. — Май… если ты так решил… я не против. Юнги наконец посмотрел на него. В его глазах зажглось что-то — облегчение, радость, что-то ещё, чему Чимин не знал названия. — Спасибо, — выдохнул Юнги. И, не удержавшись, шагнул ближе, прижался лбом к его лбу, и Чимин чувствовал его дыхание на своих губах, его тепло, его запах. — Я больше никогда не буду решать за нас двоих. Обещаю. — Обещаешь? — прошептал Чимин, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбку. — Обещаю, — так же шёпотом ответил Юнги. Они стояли так в дверях, пока с кухни не донёсся притворно-громкий кашель Феликса. Юнги отстранился, усмехнулся, провёл ладонью по щеке Чимина — быстро, будто украдкой — и развернулся к выходу. — До завтра, — сказал он уже от калитки. — До завтра, — ответил Чимин, прижимая ладони к горящим щекам. Он ещё долго стоял у окна, глядя, как силуэт Юнги тает в сумерках, и думал о том, что через три месяца у них свадьба. И что Юнги пообещал больше никогда не решать за двоих. И что Чимин, кажется, только что понял: ему это и не нужно. Потому что Юнги всё равно всё решает правильно.

***

Через пару дней гости уехали. Их повозка скрылась за поворотом дороги ранним утром, когда солнце ещё только золотило верхушки сосен, а в деревне только-только начинали просыпаться. Чимин стоял у окна в доме Хосока и смотрел, как тёмные силуэты лошадей тают в утренней дымке. Рядом, прижавшись плечом к его плечу, замер Юнги — напряжённый, молчаливый, но Чимин чувствовал, как с каждым шагом удаляющейся повозки его альфа выдыхает, расправляет плечи, возвращается к жизни. — Уехали, — сказал Юнги глухо, и в этом слове было столько облегчения, что Чимин невольно улыбнулся. — Уехали, — повторил он, касаясь губами его плеча. Хосок, стоявший на крыльце, проводил гостей долгим взглядом и, кажется, тоже выдохнул. Феликс, вышедший следом, покачал головой и ушёл в дом — завтракать. Жизнь возвращалась в привычное русло. В тот же день Чимин вернулся домой. Джин встретил его на пороге, обнял, поцеловал в макушку и сказал, что его комната скучала без него. Намджун кивнул из-за стола, отрываясь от своих записей, и его взгляд был тёплым, понимающим. Тэхён сидел в углу, перебирая бусины для новых оберегов, и, когда Чимин вошёл, поднял голову и улыбнулся. Не той пустой улыбкой, которой встречал весь мир в последние недели, а почти настоящей. — Соскучился? — спросил он, и в его голосе Чимин услышал привычные, родные нотки. — Ужасно, — честно ответил Чимин, опускаясь рядом. Они сидели так, плечом к плечу, перебирая бусины и травы, и Чимин чувствовал, как возвращается то, что было потеряно за эти дни, проведённые врозь. Не просто близость — доверие. Тепло. Возможность молчать и не бояться, что тишину нужно чем-то заполнять. В следующие дни Чимин старался проводить с Тэхёном как можно больше времени. Они ходили в лес за травами, бродили по знакомым тропам, которые уже начали зеленеть и цвести. Тэхён собирал ромашку и зверобой, рассказывал о свойствах каждого растения, иногда отвлекался, чтобы поймать бабочку или рассмотреть необычный камень на тропинке. И в эти моменты Чимин видел его прежнего — живого, любопытного, распахнутого миру. — Смотри, — Тэхён протянул ему на ладони крошечного жука с переливающейся спинкой. — Золотой, как монетка. Наверное, к богатству. — Или к удаче, — улыбнулся Чимин, разглядывая жука. — Или к тому, что сегодня будет хороший день, — Тэхён аккуратно стряхнул жука на травинку и потянул Чимина дальше, в глубь леса. Они возвращались домой к обеду, уставшие, с полными корзинами, и Чимин ловил себя на мысли, что Тэхён смеётся чаще. Не так, как раньше — громко, заливисто, на всю округу, — но смеётся. И его глаза больше не были пустыми. Однажды, когда они сидели на поляне, перекусывая хлебом с мёдом и запивая его ключевой водой из принесённого с собой кувшина, Тэхён вдруг сказал: — Знаешь, я, кажется, начинаю привыкать. — К чему? — спросил Чимин, хотя уже догадывался. — К тому, что он не вернётся, — Тэхён пожал плечами, и в этом жесте не было прежней горечи. Только спокойная, немного грустная мудрость. — Всё равно ведь жизнь продолжается. Трава растёт, солнце светит, жуки золотые попадаются. Нельзя же сидеть и ждать всю жизнь. Чимин сжал его руку. Тэхён не отдёрнул, не замер, как раньше — просто выдохнул и улыбнулся, глядя куда-то вдаль, где небо смыкалось с лесом. — Ты молодец, — сказал Чимин. — Знаю, — ответил Тэхён. И это было так по-прежнему, по-живому, что Чимин рассмеялся. Они вернулись в деревню, когда солнце уже клонилось к закату. Юнги ждал у калитки, и Чимин, заметив его, ускорил шаг, а потом и вовсе побежал, бросив корзину в руки опешившему Тэхёну. — Совсем одичал, — проворчал Тэхён, подхватывая вторую корзину, но в его голосе не было злости. Только усталая, тёплая нежность. Он постоял немного, глядя, как Чимин повисает на шее у Юнги, как тот прижимает его к себе, закрывая от всего мира. Покачал головой, улыбнулся и пошёл в дом, оставляя их наедине с закатом и тишиной. В один из вечеров, когда стемнело и в доме зажгли свечи, Чимин заглянул к Тэхёну пожелать спокойной ночи. Тот сидел на своей кровати, поджав ноги, и перебирал бусины для нового оберега. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, отливали золотом в мерцающем свете, пальцы двигались привычно, неторопливо. Чимин заметил это не сразу, а когда заметил — замер на пороге. Ожерелья от Чонгука больше не было на привычном месте. Чимин перевёл взгляд на сундук в углу. Тяжёлая крышка была прикрыта, но не заперта. Чимин только улыбнулся и прикрыл дверь, оставляя друга наедине с его мыслями и новыми бусинами, которые складывались в узор — другой, непохожий на те, что были раньше. За стеной тихо посапывал малыш, убаюканный Джином. Где-то в кузнице стучал молот — Юнги навёрстывал упущенное за дни тревог. А за окном, заливая комнату серебристым светом, поднималась полная луна.

***

Вечером в доме Намджуна пахло жареным мясом, свежим хлебом и сладкой полынью — Джин всегда добавлял её в бульон, когда хотел, чтобы все расслабились. Аромат тянулся от печи, смешиваясь с запахом топлёного масла и сушёных трав, развешанных под потолком. В очаге потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие золотистые тени, и от этого тепла даже самый хмурый вечер казался уютным. Чимин сидел за столом, привалившись плечом к Юнги, и впервые за долгое время чувствовал, что ему не нужно никуда бежать. Ни в грот, ни в лес, ни в свои мысли. Юнги был рядом — тёплый, надёжный, — и его пальцы лениво водили по руке Чимина, то сжимая, то отпуская, будто проверяли, что он никуда не делся. От альфы пахло дымом и бергамотом, и этот запах перебивал даже аромат ужина, становясь для Чимина самым родным. Тэхён, сидевший напротив, уже не прятал глаза. Он громко рассказывал, как сегодня чуть не поймал «самого наглого» жука в лесу, и тыкал пальцем в Чимина, требуя подтверждения. Волосы его, рыжие и растрёпанные, выбились из косы и падали на лицо, а на щеке темнело пятно от лесной грязи — он так и не умылся после прогулки. — Скажи им, что он был размером с мою ладонь! Золотой, как монетка Хосока! Чимин рассмеялся и кивнул, хотя жук был обычным. Но Тэхён уже снова смеялся по-настоящему — громко, заразительно, с теми самыми солнечными искорками в глазах, которые Чимин так любил. Смех его разливался по комнате, заставляя улыбаться даже Намджуна, который обычно хранил серьёзное выражение лица. Джин, разливавший бульон, бросил на младшего брата тёплый взгляд и тихо сказал Намджуну, склонившись к его уху: — Смотри, Тэхен смирился. Намджун только хмыкнул и подвинул Тэхёну лишний кусок мяса — самый жирный, какой нашёлся на блюде. — Значит, будет жить, — ответил он серьёзно, но в уголках его губ пряталась улыбка, а глаза смотрели на Тэхёна с той тихой, спокойной гордостью, которую альфы редко показывают открыто. Юнги под столом нашёл руку Чимина и переплёл их пальцы. Ладонь у него была горячая, шершавая от работы в кузнице, с мозолями на подушечках и мелкими шрамами от раскалённого металла. И от этого простого касания по телу Чимина разливалось спокойное, густое тепло, будто он выпил целую кружку горячего взвара. — Джин, — вдруг подал голос Тэхён, облизывая ложку, — а когда ты начнёшь шить свадебный костюм Чимину? Я уже придумал, какие бусины вшить в пояс — серебряные, как луна в полнолуние. Будет красиво. Джин чуть не пролил половник. Бульон плеснулся на край миски, и он едва успел подхватить тряпицу, чтобы вытереть стол. — Уже? — он посмотрел на Чимина с притворным ужасом, но в глазах его плясали весёлые искры. — Вы серьёзно решили меня уморить? Я только вчера закончил рубашку для Намджуна, а вы мне уже свадьбу подкидываете. — Май, — спокойно сказал Юнги, будто это было давно решённое дело. Голос его был низким, чуть хриплым, и он даже не повернул головы, продолжая смотреть на Чимина. — В конце мая. Чтобы цветы уже были. Чимин покраснел до ушей, до шеи, до самых кончиков пальцев. Он чувствовал, как жар разливается по груди, и надеялся, что в полумраке комнаты это не так заметно. Но ему нравилось, как Юнги говорит об этом — просто, уверенно, будто другого варианта и быть не может. Будто они уже всё обсудили, всё решили, и осталось только дождаться весны. — Тогда мне понадобится помощь, — Джин кивнул на Тэхёна. — Будешь вышивать? У тебя узоры лучше получаются. — Буду, — Тэхён улыбнулся так широко, что стали видны ямочки на щеках. Глаза его блестели, и в них не было и следа той пустоты, которая пугала Чимина последние недели. — Только если Чимин разрешит мне выбрать цвет ниток. Хочу, чтобы он в этом костюме выглядел как снег под луной. Чимин почувствовал, как глаза защипало. Не от грусти — от переполнявшего счастья. Он сидел за одним столом со своей семьёй. С братом, который наконец-то снова светился. С Намджуном, который смотрел на всех так, будто они были самым ценным, что у него есть. С Тэхёном, который возвращался к себе — понемногу, шаг за шагом, но возвращался. И с Юнги — тёплым, тяжёлым, родным, — который держал его за руку и не собирался отпускать. После ужина они вышли на крыльцо. Юнги обнял Чимина сзади, прижав подбородок к его макушке, и Чимин почувствовал, как сильные руки сомкнулись на его талии, притягивая ближе. Вечер был тёплым, небо над головой уже потемнело до густой синевы, и звёзды высыпали одна за другой, будто кто-то рассыпал пригоршню серебряных монет. Где-то в лесу тихо ухала сова, и её голос вплетался в шелест ветра, который нёс с собой запах влажной земли и увядающих листьев. — Ты сегодня счастливый, — тихо сказал Юнги ему в волосы. Губы его касались макушки, и от этого лёгкого прикосновения по коже Чимина пробегали мурашки. — Я дома, — просто ответил Чимин, чувствуя, как слова сами складываются в правду. — По-настоящему дома. Юнги повернул его к себе, и Чимин увидел его лицо в свете луны — спокойное, чуть усталое, с глубокими тенями под глазами, которые не проходили уже несколько дней. Но сейчас в этих глазах не было тревоги. Только тепло. Только Чимин. Он поцеловал его — медленно, глубоко, с той самой тихой нежностью, которую приберегал только для них двоих. И Чимин ответил, привстав на носки, обхватив руками шею Юнги, чувствуя, как под пальцами бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. — Спокойной ночи, — прошептал Юнги, отстраняясь. Ладонь его задержалась на щеке Чимина, большой палец провёл по скуле. — Завтра я приду рано. Пойдём к реке, покажу тебе одно место. Там сейчас вода чистая, как слеза, и тихо — никто не ходит. — Жду, — улыбнулся Чимин, чувствуя, как губы сами тянутся к улыбке. Он проводил Юнги взглядом до самой калитки, смотрел, как тот идёт широкими шагами, не оглядываясь, но Чимин знал — альфа чувствует его взгляд на себе. У самого забора Юнги замедлил шаг, на секунду замер, а потом всё же ушёл, растворившись в сумерках. Чимин ещё долго стоял на крыльце, обнимая себя за плечи. В доме за спиной слышался тихий смех Тэхёна и голос Джина, который что-то выговаривал Намджуну. Где-то скрипнула дверь, звякнула посуда — Джин, наверное, убирал со стола. Всё было так, как должно быть. Чимин закрыл глаза и вдохнул ночной воздух. Пахло весной, дымом из трубы и далёкой водой. Пахло домом. «Всё наконец-то хорошо», — подумал он. — «У меня есть всё, о чём я когда-то боялся даже мечтать». Он не знал, что завтра утром этот мир разлетится на осколки.