A Snow-Kissed Whisper

***

В доме Намджуна звенел радостный смех и царила суета, но для Чимина мир сузился до размеров его спальни. Он лежал на кровати, свернувшись калачиком, и судорожно сжимал в руках тот самый синий кафтан. Мех чернобурки, пропитанный густым, терпким запахом Юнги, был единственным, что спасало его от безумия. Течка накрыла его внезапно, словно лесной пожар, раздутый жадным ветром. После ночи в гроте, после того, как Юнги заполнил его собой, тело Чимина больше не принадлежало ему одному. Каждая клеточка, каждый нерв кричали, требуя альфы. Чимин чувствовал, как внутри разливается жидкое пламя, как кожа становится невыносимо чувствительной даже к легкому прикосновению простыней. — Ю… — губы дрогнули, едва формируя первый звук имени, но он тут же до боли прикусил их, подавляя стон. Не сейчас. За дверью Джин баюкал новорожденного сына, а Намджун, гордый и счастливый, принимал поздравления. Воздух в доме и так был пропитан ароматами радости и новой жизни. Чимин чувствовал, как его собственный запах раскрывается — сначала незаметно, лишь легкий, едва уловимый цветочный шлейф. Но уже к вечеру, когда жар достигнет пика, фрезии заполнят всю комнату, а потом поползут в щели, в коридор, в дом. И тогда тайна рухнет. Намджун уловит, что аромат Чимина — не свежий и легкий, а с примесью, ставший глубже и тяжелее. А Юнги, дежуривший у крыльца, почувствует этот запах за сто шагов и ворвется внутрь, наплевав на все приличия. Чимин уткнулся лицом в мех кафтана, вдыхая остатки бергамота. Перед глазами плясали искры. Он вспоминал горячие руки Юнги, его хриплый шепот и то чувство абсолютной полноты, которое теперь сменилось пугающей пустотой. Живот сводило спазмами, а внизу всё пульсировало от невыносимого, сладкого зуда. Тэхён заглянул в комнату, неся миску с травяным настоем и чистые ткани, и замер, едва переступив порог. Его ноздри дрогнули. — О боги, Чимин-а… — прошептал он, быстро захлопывая дверь и набрасывая на щель у пола одеяло. — Ты весь горишь. Тебе нужно… я позову его? Юнги на улице, он места себе не находит. Он точно чувствует, что с тобой что-то не так. — Нет! — голос сорвался на хрип. — Джин… ребенок… Намджун… Тэ, пожалуйста… просто помоги мне перетерпеть. Тэхён сел на край кровати, прикладывая холодный травяной компресс к пылающему лбу друга. Чимин зажмурился, впиваясь ногтями в подушку. Он молчал, сцепив зубы, борясь с собственным волком, который хотел только одного — выть, позвать свою пару. Каждый раз, когда за дверью слышался тяжелый шаг Намджуна или низкий голос Юнги, долетавший с улицы, Чимин содрогался. Истинный альфа — в нескольких шагах, отделенный лишь тонкой деревянной стеной и клятвой, которую они дали друг другу. Чимин снова прижал к себе кафтан, чувствуя, как по щеке катится слеза. Это была его личная Ночь Выбора — выбор между правдой, способной разрушить хрупкий мир семьи, и пыткой, которую он готов был вынести ради любви. На третий день, когда жар достиг пика, Чимин почти сдался. Казалось, он умирает от жажды, которую может утолить только один человек. Но даже тогда, когда волк внутри выл от разлуки, он лишь беззвучно плакал, задыхаясь в собственном запахе, ставшем невыносимо густым. Тэхён менял компрессы на его лбу, и глаза его были полны страха. Он знал это чувство. Знал до дрожи, до ломоты в костях, до выматывающего бесконечного жара, который не могли сбить никакие травы, потому что сам пережил это месяц назад. Месяц назад, он и сам пережил свою первую течку. Тэхён помнил тот вечер — сидел у окна, перебирал бусины для новых оберегов, когда внутри вдруг что-то оборвалось. Жар хлынул откуда-то из живота, разливаясь по телу липкой, томительной волной. А потом проявился аромат. Тот самый, которого у него никогда не было. О котором другие омеги говорили шепотом: «раскроешься», «почувствуешь себя». Тэхён всегда думал, что это просто слова. Что аромат — это что-то внешнее, что можно надеть, как красивый кафтан. Оказалось — нет. Он рвался изнутри. Из самой глубины, из тех мест, о существовании которых омега даже не подозревал. Земляника. Дикая, лесная, яркая — сладкая, но с горьковатой лесной ноткой. Она заполняла комнату, вытесняла воздух, пропитывала стены, одежду, кожу. И требовала. Звала. Того, кто должен был откликнуться. Тэхён заперся в своей комнате, и в первый же день, в порыве отчаяния, действительно пытался завалить дверь тяжелым сундуком. Но сил не хватило — земляника выедала ему глаза, забилась в горло, не давая дышать. ​ Джин заходил несколько раз — приносил воду, менял компрессы, молча гладил по голове. Чимин тоже появлялся на пороге, с тревогой заглядывая в глаза. Тэхён видел их, слышал их голоса, но они казались такими далекими, приглушенными, словно доносились сквозь толщу воды. Он отвечал односложно, кивал, делал то, о чем просили — и снова проваливался в липкий, звенящий жар. Потому что всё это время, каждую секунду этих бесконечных дней, он ждал. Ждал, что дверь распахнется и появится Чонгук, почуявший свою пару. И самое страшное, что в глубине души Тэхён знал, что Чонгук не придет. Не потому что не хочет, а потому что не слышит. Потому что между ними нет той связи, которая заставляет альфу бросать всё и мчаться сквозь леса. Сосновый аромат Чонгука — Тэхён помнил его так отчетливо: густой, смолистый, въедливый. Он чувствовал его только когда они были рядом. Когда Чонгук стоял близко, когда смеялся, запрокидывая голову, когда случайно касался руки. Но на расстоянии этот запах молчал. Не откликался. Не звал. Для Чонгука в тот момент, возможно, просто светило солнце, или шел дождь, или он пил вино с друзьями. А Тэхён здесь, в этой комнате, задыхался в собственной землянике, которая звала того, кто не мог услышать. Волк внутри выл. Не звал — просто выл от безысходности. Потому что звать было бесполезно. На четвертый день, когда жар отпустил, оставив после себя только выматывающую пустоту, Тэхён лежал в мокрых от пота простынях и смотрел в потолок. Земляничный аромат больше не метался — он просто висел в комнате тяжелым, уставшим облаком, медленно выветриваясь в приоткрытое окно. Чимин сидел рядом, держал за руку, и Тэхён слышал, как тот тихо плачет — от облегчения, что всё закончилось. Джин принес свежий настой и молча поправил подушку. Тэхён выжил. Он раскрылся. У него появился аромат — яркий, земляничный, настоящий. Но внутри, там, где раньше жило теплое, трепетное ожидание, теперь зияла черная дыра. Они не были истинными. Никогда не были. Все эти взгляды, подарки, улыбки — всего лишь игра. Флирт от скуки. А Тэхён, бедный наивный Тэхён, подумал, что это что-то большее. Его земляника звала истинного, но Чонгук им не был. У него был свой суженый, и, возможно, альфа уже встретил его, поэтому и не появлялся в их стае. А теперь, глядя на Чимина — раскрасневшегося, задыхающегося, сжимающего в руках кафтан, пропахший бергамотом, — Тэхён чувствовал, как старая рана открывается снова. Чимин страдал, но его страдание имело смысл. Его альфа был рядом, за стеной. Они были связаны. По-настоящему. Тэхён провел ладонью по лбу друга, смахивая капли пота, и прошептал: — Держись, маленький. Ради него держись. Оно того стоит. Поверь мне… завтра… оно того стоит. Он не плакал. Слезы кончились еще месяц назад. Осталась только тихая привычная пустота.

***

Прошла неделя. В доме Намджуна пахло теплом и уютом — детским молоком, чистыми пеленками, высушенными травами, которые Джин подвешивал под потолком. Жизнь входила в новое русло, спокойное и размеренное. Юнги приходил каждый вечер. Официально — помогать Намджуну с делами: дров наколоть, засовы проверить, просто «посоветоваться по хозяйству». Неофициально — чтобы хоть краем глаза видеть Чимина. Намджун, конечно, всё понимал, но молчал, лишь изредка пряча усмешку в кружку с брагой. Чонгук приехал поздравить с рождением нового члена стаи, хотя он и сам понимал, что это был только предлог. Он садился в угол, поближе к печи после ужина, и вроде бы слушал разговоры альф, а сам краем глаза следил. За Чимином и Юнги. За тем, как Чимин, проходя мимо кузнеца, замирал на полвздоха дольше, чем нужно. Как его цветочный запах тянулся к бергамоту, стоило им оказаться в одной комнате. Как Юнги сжимал кружку так, что костяшки белели, каждый раз, когда Чимин наклонялся к печи. Чонгук не был дураком. Он видел. И чувствовал. И каждый раз, когда он это видел, внутри шевелилось что-то странное. Не ревность. Скорее… недоумение. Смешанное с горьким любопытством. Вот оно как бывает, — думал он, глядя, как Чимин улыбается чему-то, что шепнул ему Юнги, когда никто не видел. — Вот как пахнет, когда омега принадлежит своему альфе. И тут же, словно в насмешку, его ноздри ловили другой запах. Земляника. Тэхён сидел в другом углу, перебирал бусины или штопал одежду, делая вид, что ничего не замечает. Но Чонгук замечал. Он видел, как взгляд Тэхёна задерживает взгляд на Чимине и Юнги чуть дольше, чем у других. Как он отворачивается первым, когда их взгляды случайно встречаются. Чонгук втягивал этот запах — и внутри разливалась горечь. Он всегда знал, что Тэхён — его. С самой первой встречи, когда они с отцом только приехали в эту стаю. Чонгук помнил тот день так отчетливо, будто это было вчера: весеннее солнце, чужая деревня, новые лица — и вдруг этот рыжий омега, который выбежал во двор, запрокинул голову и рассмеялся чему-то. Солнце играло в его волосах, делая их золотыми, живыми, и Чонгук тогда подумал: «Вот оно». Словно лучик света упал прямо в грудь и остался там навсегда. Тэхён тогда еще пах просто собой, нераскрытым омегой, но для Чонгука это не имело никакого значения. Он уже тогда решил: вот он. Тот самый. Единственный. Он ждал, когда аромат раскроется, когда расцветет в полную силу — и тогда они станут истинными. И омега наконец примет его ухаживания и будет свадьба, волчата… Другого варианта Чонгук даже не рассматривал. Не мог рассматривать. Потому что Тэхён был для него всем — с той самой первой улыбки, с того самого первого луча солнца в рыжих волосах. А сейчас, сидя в этом углу и вдыхая терпкую, сладкую, настоящую землянику, Чонгук чувствовал только одно. Тишину. Его волк молчал. Не выл, не рвался, не требовал сделать Тэхёна своим. Он просто лежал, положив морду на лапы, и смотрел на Чонгука с укоризной. Будто говорил: «Ты ошибся. Это не он». И Тэхён чувствовал то же самое. Чонгук знал это — по тому, как омега больше не улыбался ему, как раньше. Как отводил взгляд первым, стоило их глазам встретиться. Как его запах теперь становился горьким, почти несчастным, когда Чонгук оказывался рядом. Тэхён не принимал его ухаживания. Никогда не принимал — только позволял себе улыбаться в ответ, думать, надеяться. А теперь не улыбался вовсе. Чонгук знал почему. Знал, что Тэхён тоже ждал. Тоже верил. Тоже думал: когда аромат раскроется — они станут истинными. А теперь они оба знали правду. Знали, что никакой истинности нет и никогда не будет. И теперь Тэхён никогда не даст Чонгуку и шанса. — А как пахнет он, когда думает обо мне? — прошептал Чонгук одними губами и сам испугался этого вопроса. Он не знал ответа. И это бесило. Бесило до скрежета зубов, до желания разбить кружку об пол, до дикого, невыносимого чувства несправедливости. Почему ты молчишь? — мысленно закричал он на своего волка. — Почему ты не чувствуешь то, что чувствую я? Но волк молчал. И Тэхёнова земляника пахла горько. И ничего нельзя было изменить.

***

Вечером в доме было снова особенно людно. Несколько альф из соседних стай заехали поздравить Намджуна с рождением сына. Стол ломился от угощения, воздух был густым от чужих ароматов, смеха и громких разговоров. Чимин помогал Джину подавать на стол. Белые волосы стянул в тугой узел на затылке, надел самую простую одежду. Он старался держаться в тени, но стоило пройти мимо стола с кувшином браги, как один из гостей — крупный альфа с рыжей бородой — резко повернул голову. — Ого, — выдохнул он, и ноздри его раздулись. — Что это за запах? Чимин замер. Рыжий альфа поднялся из-за стола, принюхиваясь, как охотничий пес. — Цветы… — протянул он, и взгляд его, масляный и тяжелый, нашел Чимина. — Нежные такие… Чистые. И при этом… — он сделал глубокий вдох, и глаза его потемнели. — Так пахнут только омеги, которые уже нашли свою пару. Слишком глубоко, слишком… пьяняще. Кто твой альфа, красавчик? Почему он позволяет тебе бродить одному среди чужих? Чимин вжал голову в плечи. Весь дом смотрел на него. Его собственный запах, который он так старался сдерживать, сейчас, в духоте натопленной комнаты, разошелся полной силой — нежный, цветочный, но такой откровенный, такой занятой, что любой альфа в комнате мог понять: этот омега принадлежит кому-то. — Это мой брат, — холодно сказал Джин, вставая между Чимином и гостем. — Брат? — рыжий хмыкнул, не сводя глаз с Чимина. — А пахнет как… Хм. Интересно, знает ли его альфа, что он тут один? — Оставь его, — раздался низкий голос Юнги. Кузнец поднялся из-за стола. И вместе с ним поднялся запах. Густой, терпкий бергамот ударил в нос каждому в комнате. Это был вызов. Демонстрация. Юнги не проронил ни слова о принадлежности, но его аромат сказал всё: «Этот омега мой. Тот, кто подойдет ближе — умрет». Рыжий альфа попятился, глаза его расширились. Потому что в ту же секунду запах Чимина, почуяв своего альфу, ответил — нежные цветы буквально расцвели, потянулись к бергамоту, переплетаясь с ним в единый, неразрывный шлейф. — О… — только и выдохнул рыжий. — Ну, извините. Я ж не знал. — Теперь знаешь, — отрезал Юнги, и голос его резал, как нож. Рыжий сел, уткнувшись в свою тарелку, но другие альфы за столом переглядывались. Такой аромат невозможно было игнорировать. Цветы и бергамот, переплетенные настолько тесно, что становилось ясно — эти двое не просто встретились. Они стали одним целым. Чонгук сидел в своем углу и смотрел. Смотрел, как Юнги, даже сев обратно, продолжает излучать этот запах — предупреждение, защиту, обладание. Смотрел, как Чимин, всё еще взволнованный, но уже не испуганный, ловит взгляд своего альфы и улыбается — робко, благодарно, по-хозяйски. И вдруг, сам не зная зачем, Чонгук повернул голову и нашел взглядом Тэхёна. Тот стоял у печи с полотенцем в руках и смотрел на Чимина. В глазах его было столько всего сразу, что у Чонгука перехватило дыхание. Радость за друга. Тихая, глухая тоска. И это проклятое смирение, которое Чонгук видел в нем в последнее время всё чаще. Земляника пахла грустно. Очень грустно. Чонгук сжал кружку так, что та жалобно скрипнула, и отвел взгляд. Намджун, сидевший во главе стола, медленно отхлебнул браги. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — удовлетворение, смешанное с усталостью. Он перевел взгляд с Юнги на Чимина и обратно, и в этом взгляде читалось спокойное понимание. Юнги медленно выдохнул и сел, но его запах еще долю минуты висел в воздухе — предупреждение для всех, кто мог бы посмотреть на Чимина с неправильными мыслями. А цветочный аромат Чимина, словно благодарный за защиту, мягко стелился следом, успокаиваясь рядом с альфой. Чимин, всё еще стоявший с кувшином в руках, чувствовал, как подкашиваются ноги. Запах Юнги окутывал его, защищал, заявлял права — и это было самым безопасным чувством в мире. — Чимин, — мягко позвал Джин. — Пойдем. Поможешь мне с малышом. В комнате Джина было тихо и тепло. Малыш спал в колыбели, чуть посапывая во сне. Джин прикрыл дверь, но в отличие от обычной своей мягкости, движения его были резкими, почти нервными. Он повернулся к Чимину, и в глазах его плескалась тревога. — Сядь, — сказал он. Голос дрогнул. — И объясни мне одну вещь. Чимин сел, чувствуя себя провинившимся. Его запах всё еще вился вокруг, взволнованный после встречи с Юнги, но сейчас к нему примешивалась растерянность. Джин подошел ближе. Слишком близко. Он потянул ворот рубашки Чимина, обнажая шею, и замер. — О боги, — выдохнул он, и руки его задрожали. — Чимин… у тебя метка. Настоящая метка. Она уже зажила, но я… как я сразу не заметил? Чимин дернулся, прикрывая шею ладонью, но Джин мягко, но настойчиво убрал его руку, всматриваясь в след от укуса. След, который уже никогда не исчезнет. — Ты позволил ему поставить метку, — голос Джина сел до шепота. — Чимин, это… это же навсегда. Ты понимаешь? Вы даже не пришли к Хосоку, не сделали обряд, не спросили ничьего благословения. А если бы Намджун рассердился? Если бы попросил прогнать Юнги? Если бы тебя… — Джин, — Чимин перехватил его руки, сжимая в своих. — Пожалуйста, не надо. Я знаю. Я всё знаю. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как защипало в глазах. Запах его стал горьким, виноватым. — Это случилось в Ночь Выбора, — заговорил Чимин тихо, но твердо. — Мы не планировали. Правда. Но когда истинный рядом… ты сам знаешь, как это бывает. А потом ты был беременный, Джин. Ты так ждал малыша, так боялся за него. Намджун места себе не находил от счастья и тревоги. Мы с Юнги посмотрели друг на друга и поняли: не сейчас. Нельзя рушить ваш покой. Мы решили подождать. Спрятать метку. Надеялись, что успеем сказать до того, как… — он сглотнул. — До того, как все увидят сами. Но все пошло совершенно не по плану… Джин слушал, не перебивая. Лицо его менялось — от испуга к пониманию, от понимания к грустной улыбке. — Глупые, — прошептал он. — Вы хотели спрятать то, что видно за версту. — Мы старались, — Чимин улыбнулся сквозь слезы. — Ты же знаешь, как я умею прятаться. Джин фыркнул, но тут же покачал головой. — Чимин, ты не представляешь, как я испугался, когда увидел эту метку. Я думал… я не знаю, что я думал. Что тебя заставили. Что ты пожалел. Что… — Я не жалею, — перебил Чимин твердо. — Ни разу. Даже в течку, когда думал, что умру от разлуки, я не пожалел. Юнги — мой. И я его. И мы пойдем к Хосоку. Завтра же. Обещаю. Джин смотрел на него долго, очень долго. Потом выдохнул — шумно, с облегчением, с остатками страха. — Знаешь что, маленький? — сказал он наконец. — Похоже, в этом доме все уже знали про вас. С самого начала. Кроме меня. — В смысле? — удивился Чимин. — Намджун, — Джин усмехнулся, но в глазах его мелькнула легкая обида. — Он молчал. Тоже ждал, видите ли, когда вы сами придете. А я… я ходил вокруг да около, гадал, что с тобой, почему твой запах изменился. А правда была у меня перед носом. И все знали. Все, кроме меня. — Джин… — Нет, я не сержусь, — Джин взял лицо Чимина в ладони, как делал всегда, когда хотел успокоить. — Я просто… я твой старший брат, Чимин. Я должен был заметить раньше. Должен был защитить тебя. А выходит, что вы все меня пожалели. — Мы не жалели, — Чимин прижался к его ладони щекой, чувствуя знакомое тепло. — Мы просто… мы хотели, чтобы ты был счастлив. Чтобы ничто не омрачило твою радость. Джин сглотнул. В глазах его блеснуло. — Я счастлив, — сказал он тихо. — И хочу, чтобы вы с Юнги тоже были счастливы. Поэтому идите к Хосоку. Завтра же. Хватит прятать то, что и так видно всем. Чимин кивнул, чувствуя, как с души падает огромный камень. — Спасибо, Джин. — Иди уже, — Джин легонько подтолкнул его к двери. — А то твой альфа, наверное, весь снег вокруг дома истоптал, пока тебя ждет. Чимин улыбнулся и выскользнул за дверь. А Джин остался стоять посреди комнаты, глядя на спящего малыша и думая о том, как быстро летит время и как трудно порой заметить самое важное — даже когда оно у тебя прямо перед носом. Юнги он нашел у колодца за домом, тот стоял, опершись о сруб, и смотрел на звезды. Но как только Чимин приблизился, Юнги резко обернулся — ноздри его раздулись, втягивая воздух. И цветочный запах Чимина, почуяв альфу, радостно потянулся к нему, расцветая в ночи. — Твой запах, — выдохнул он хрипло. — Ты весь пахнешь цветами. И мной. Я чувствую это за сто шагов. — Потому что я твой, — просто ответил Чимин, подходя вплотную. — И это больше нельзя скрывать. Джин знает. Намджун, кажется, тоже. Весь дом сегодня слышал, как я пахну. И как ты на это отреагировал. — Юнги, — выдохнул Чимин, прижимаясь к его груди. — Завтра мы идем к вожаку. Вместе. И всё расскажем. — К Хосоку? Ты уверен? — Юнги замер. — Моя течка чуть не убила меня, потому что я молчал, — твердо сказал Чимин. — Мой запах кричит о тебе каждую минуту. Вся стая скоро узнает, даже если мы будем молчать. Так лучше скажем сами. С достоинством. Перед вожаком. Юнги поцеловал его — долго, жадно, вбирая этот нежный вкус, который теперь принадлежал только ему. — Завтра, — пообещал он. — Завтра так завтра.

***

Утро встретило их морозным солнцем и хрустящим снегом. Чимин проснулся раньше обычного — сердце колотилось где-то в горле. Сегодня всё изменится. Одевался он тщательнее, чем обычно: надел чистую рубашку, расшитую Джином по подолу, распустил волосы, чтобы белые пряди падали на плечи. Хотелось выглядеть достойно. Не как нашкодивший омега, а как тот, кто пришел просить благословения у вожака. Юнги ждал его у калитки. Их взгляды встретились — и в морозном воздухе будто стало теплее. Запахи поплыли навстречу друг другу, переплетаясь, здороваясь после ночной разлуки. Джин вышел на крыльцо, кутаясь в шаль, и тихо сказал: — Идите с миром. Хосок — справедливый вожак. Он поймет. Чимин глубоко вздохнул, чувствуя, как дрожат пальцы. Юнги подошел и молча взял его за руку. Просто сжал — и этого оказалось достаточно, чтобы страх отступил. — Идем, — сказал кузнец. — Вместе. Дом вожака стоял на небольшом пригорке, чуть в стороне от остальных. Добротный, крепкий, с резными наличниками и высоким крыльцом. Дверь открыл сам Хосок они даже не успели постучать. Высокий, чуть выше самого Юнги, с острым, цепким взглядом и той особенной властностью, которая бывает только у тех, кто несет ответственность за всю стаю. Но при взгляде на брата лицо его смягчилось. — Юнги, — сказал он вместо приветствия. — Заходи. И омегу своего заводи, не морозь. Чимин вздрогнул. Своего. Хосок сказал это так спокойно, так уверенно, будто уже всё знал. — Феликс, у нас гости, — крикнул Хосок вглубь дома, пропуская их внутрь. В доме было тепло и уютно. Пахло хвоей, которой был выстлан пол, и еще чем-то сладковатым, домашним. — Ой, — сказал он, увидев Чимина. — Я сейчас чай подам. — Феликс, потом, — мягко остановил его Хосок. — Дай им сначала высказаться, думаю, они по делу пришли, верно? Они прошли в горницу. Чимин мялся у порога, не зная, куда деть руки, но Феликс подошел к нему и просто взял за локоть, подводя к лавке. — Садись, не бойся, — шепнул он. — Хосок хоть и вожак, но для своих — свой. Чимин несмело улыбнулся и вдруг замер. Когда Феликс приобнял его за плечи, усаживая рядом, рука Чимина случайно коснулась его живота. И под тканью домашней рубашки он явственно почувствовал округлость. Небольшую, но уже заметную — если знать, куда смотреть. Чимин поднял глаза на Феликса. Тот перехватил его взгляд и чуть заметно улыбнулся — довольно, по-хозяйски, но без хвастовства. У Чимина перехватило дыхание от догадки. Он посмотрел на Хосока, который в этот момент разговаривал с Юнги, и вдруг увидел, как вожак то и дело бросает быстрые взгляды в сторону своего омеги. Теплые, заботливые, полные той особенной нежности, которая бывает только у альф, ждущих ребенка. — Садитесь, — Хосок кивнул на лавку, и сам сел напротив, положив руки на стол. — Ну, рассказывайте. Брат, чего молчишь? Юнги шагнул вперед, заслоняя Чимина плечом. — Хосок, мы пришли за твоим благословением. Мы хотим пожениться, и так как Ночь выбора мы пропустили, нам нужно твоё одобрение. Хосок медленно перевел взгляд с Юнги на Чимина, потом обратно. Ноздри его дрогнули, втягивая воздух, в котором сейчас неразрывно вились цветы и бергамот. — Это я и без слов вижу, — сказал он наконец. — Вы оба за версту разите друг другом. Думаю, только болван не поймет, что вы зашли слишком далеко для тех, кто только начал свои отношения. И как еще по стае не ползут слухи? Юнги опустил глаза. Руки его, сжимавшие край стола, побелели от напряжения. — Прости, Хосок, — голос его был глухим, виноватым. — Прости, что так вышло., я… я не сдержался. Пометил его, даже не подумав, что скажет вожак. Что скажет брат. Он поднял голову, встречаясь с Хосоком взглядом. В глазах его не было вызова — только честная, мужская вина. — Я знаю, что поступил неправильно. Чимин не заслужил, чтобы его пара так подставляла. И ты не заслужил, чтобы твой брат вел себя как неразумный щенок. Прости. Хосок перевел взгляд на Чимина, и взгляд этот стал мягче, почти насмешливым. — А ты чего молчишь, маленький? — спросил он тихо. Чимин сглотнул, не зная, что ответить, но Хосок вдруг усмехнулся — широко, открыто, совсем не как вожак. — Да я всё про вас знаю, — сказал он, покачивая головой. — Как ты приехал, так у Юнги сразу глаза засветились как звезды. А он, дурак, сначала терпел, альф от тебя отгонял, сам не подходил. Потом уже открыто просить начал, чтобы я разрешил за тобой ухаживать. Он переглянулся с Феликсом, который сидел в углу и тихо посмеивался. — Мы с папой даже поспорили, пойдете вы на Ночь Выбора или нет. Думали, может, по правилам всё сделаете, как положено. А вы, видно, решили, что правила не для вас. Хосок подмигнул Чимину — легко, по-родственному, без капли осуждения. — И, судя по запаху, провели вы эту ночь лучше, чем все остальные вместе взятые. Так что не бойся, маленький. Я не сержусь. Если уж мой брат тебя выбрал — значит, так тому и быть. Чимин почувствовал, как краска заливает щеки, но вместе со стыдом пришло и облегчение. Хосок не гневался. Хосок принимал. Даже подшучивал — по-доброму, по-семейному. Юнги рядом с ним заметно расслабился — плечи опустились, пальцы перестали сжимать край стола до белизны. Он переглянулся с Чимином, и в этом взгляде было всё: и вина, и благодарность, и обещание, что теперь всё будет по-другому. — Боялся что-ли? — Хосок снова перевел взгляд на Чимина, и теперь в нем не было насмешки — только мягкое, отеческое внимание. — Чего ты боялся, маленький? Чимин сглотнул. — Боялся, что прогоните, — прошептал он. — Что скажете — рано, нельзя, не пара он мне. Я же… я из другой стаи, мало ли что вы подумаете. Хосок слушал, не перебивая. Лицо его оставалось серьезным, но в глазах мелькнуло что-то теплое. — Глупый, — сказал он наконец. — Какая разница, откуда ты? Ты теперь наш. И если мой брат выбрал тебя — значит, так тому и быть. А мой брат, — он повернулся к Юнги, — между прочим, с детства ни на кого и не смотрел. Я уж думал, он вообще никогда пару не найдет. А тут — истинная пара. Самому не верится. Юнги нахмурился. — Хосок… — Молчи, — перебил Хосок, но без злости. — Я не сержусь. Обидно, что вы скрывали. Но я понимаю. — Он вздохнул. — Джин, значит, знал? — Вчера узнал, — кивнул Чимин. — И отправил нас к тебе. Сказал: хватит прятаться. Хосок усмехнулся. — Умный омега твой брат. Намджуну повезло. — Он снова посмотрел на Юнги, тот поднял голову, глядя Хосоку прямо в глаза. — Молчи. Благословляю, конечно. Живите долго. Детей рожайте. И чтобы ни одна зараза не посмела встать между вами. А если кто посмеет — я сам разберусь. Хосок повернулся к Чимину. Тот вскочил, не зная, как положено себя вести перед вожаком, но Хосок вдруг улыбнулся — широко, открыто, совсем не по-вожакски. — Ну что ты как неродной, — сказал он. — Иди сюда. Ты теперь в нашей семье. И прежде чем Чимин успел что-то понять, Хосок притянул его к себе и обнял, а потом отстранился и поцеловал в лоб — коротко, но тепло, по-родственному. — Рад за тебя, Чимин. Ты хороший омега. Ты заслужил счастье. И если мой брат вдруг обидит — ты только скажи. Я ему быстро мозги вправлю. А если не я так папа. — Хосок! — возмутился Юнги. — А что Хосок? — усмехнулся вожак. — Я старший брат. Мне можно. Чимин рассмеялся сквозь слезы, которые вдруг навернулись на глаза. — Спасибо, во… — Для семьи — просто Хосок, — перебил вожак. — Или зови братом, если хочешь. Мы теперь одна семья. Феликс, сидевший рядом, вдруг встал и подошел к Чимину. Обнял его — легко, но искренне, и шепнул на ухо: — Я так рад за тебя. Правда. И не бойся ничего. Если что — приходи. Поговорим. Я знаю, каково это — когда мир переворачивается с ног на голову. Тем более в такой семье, как у нас. Чимин всхлипнул, прижимаясь к нему, и вдруг снова почувствовал животом округлость — Феликс стоял слишком близко, и скрыть это было невозможно. — Ты… — выдохнул Чимин, отстраняясь и глядя на него сияющими глазами. — Феликс, ты… Феликс приложил палец к губам, но улыбка его была счастливой. — Третий месяц, — шепнул он. — Еще не говорили никому. Даже Хосок запретил раньше времени болтать. Но вам с Юнги можно знать. Считайте это подарком от нас. Чимин посмотрел на Хосока. Тот стоял рядом с Юнги, но взгляд его был прикован к Феликсу — такой же теплый, такой же нежный, как у Намджуна, когда он смотрел на Джина с малышом. И Чимин вдруг понял, что Хосок смотрит не просто на омегу — он смотрит на того, кто носит под сердцем его ребенка. Как же это красиво, — подумал Чимин. — Когда альфа смотрит на своего омегу вот так. — Ну всё, — Хосок хлопнул в ладоши. — Идите уже, не мешайте. Феликсу отдыхать надо, а у вас, я думаю, дел теперь невпроворот. Обряд там, переселение, или как вы решили? Юнги и Чимин переглянулись. — Мы… мы еще не думали, — признался Чимин. — Вот и думайте, — Хосок подтолкнул их к двери. — Жизнь длинная. Успеете. И приходите в гости. Феликс, я думаю, будет рад компании. А то ему тут со мной, старым вожаком, скучно. — Ты не старый, — фыркнул Феликс из кухни. — Иди уже, провожай гостей. Они вышли на крыльцо, щурясь от яркого солнца. Чимин глубоко вдохнул морозный воздух и вдруг рассмеялся — легко, счастливо, освобожденно. — Юнги, — сказал он, поворачиваясь к своему альфе. — У нас получилось. И твой брат… он такой… такой… — Такой невыносимый? — усмехнулся Юнги. — Такой родной, — закончил Чимин. — Я не думал, что меня так примут. Юнги притянул его к себе, зарываясь носом в волосы, вдыхая полной грудью — цветы и бергамот, их общий, неразрывный запах. — Ты теперь мой, — выдохнул он. — А значит, и его тоже. Добро пожаловать в семью, Чимин.

***

Тэхён сидел на крыльце и смотрел на звезды. Он улыбнулся. Честно, от души. Потому что он правда рад за друга. Правда. Просто внутри, что-то кольнуло. Не больно. Скорее напоминание. У них есть все. А у тебя? Он тряхнул головой, отгоняя мысли, и вернулся в дом — помогать Джину с уборкой. Чимин так и не вернулся и скорее всего целовался за домом с Юнги. У печи было жарко, пахло свежим хлебом и травами, и это помогало не думать. Чонгук пришел на кухню, когда Тэхён уже заканчивал мыть посуду. Маленькое помещение было заставлено кадками и мешками, но Чонгук — огромный, широкоплечий — умудрялся занимать здесь всё пространство. Тэхён не обернулся, но почувствовал его сразу. По аромату. Сосна. Густая, смолистая, въедливая. Она заполнила кухоньку, вытеснила воздух, и Тэхёну стало трудно дышать. Чонгук стоял в дверях, и Тэхён спиной чувствовал, как он заполняет собой весь проем. Руки альфы — такими руками медведей валят — сейчас беспомощно висели вдоль тела, и он, кажется, даже не знал, куда их деть. — Тэхён, — голос его прозвучал негромко. — Ты чего здесь прячешься? Там же праздник. — Я не прячусь, — ровно ответил Тэхён, продолжая тереть горшок. — Помогаю. Чонгук сделал шаг ближе. Потом еще один. Тэхён чувствовал его за спиной — жар огромного тела, тяжесть взгляда. — Твой запах, — вдруг сказал Чонгук, и в голосе его появилось что-то странное. — Он изменился. Тэхён замер. Горшок чуть не выскользнул из рук. — С чего ты взял? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал обычно. — Я чувствую, — Чонгук говорил медленно, будто прислушивался к себе. — Раньше пахло просто… ну, ты пах. А сейчас… — он замолчал, глубоко вдохнул, и Тэхён услышал, как у него перехватило дыхание. — Сладко. Очень сладко. Как… — Земляника, — закончил Тэхён и наконец обернулся. Чонгук стоял слишком близко. Намного ближе, чем стоило бы. Глаза его были темными, расширенными, а ноздри трепетали, втягивая воздух. — Да, — выдохнул он. — Земляника. Когда ты… когда это случилось? Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри, в той самой черной дыре, что-то начинает пульсировать. Не боль. Не надежда. Что-то другое. Злое, усталое, отчаянное. — Месяц назад, — сказал он тихо. — Была моя первая течка. Сидел взаперти три дня. Чонгук побледнел. Тэхён видел, как дернулся кадык на его горле. — Три дня, — повторил Чонгук шепотом. — И я… — Ты ничего, — перебил Тэхён. В голосе его прорезалась горечь. — Ты просто жил своей жизнью. Потому что между нами нет связи. Потому что я для тебя — просто друг. Сосед. Омега, с которым приятно поболтать. — Тэхён… — Нет, — Тэхён отступил на шаг, вжимаясь спиной в полки с мешками. — Ты не чувствовал. Ты не пришел. И я понял. Всё понял, Чонгук. Все эти взгляды, улыбки, подарки — это была просто игра. А я… я поверил. Глупый, да? Чонгук стоял, не в силах вымолвить ни слова. Запах его метался — сосна то становилась гуще, то отступала, будто сам альфа не понимал, что с ним происходит. — Я не знал, — выдавил он наконец. — Я правда не знал. — Конечно, не знал, — Тэхён усмехнулся. В уголках его глаз блестело, но он не позволял слезам упасть. — Потому что не должен был знать. Потому что я — не твоя истинная пара. Моя земляника звала тебя, но твоя сосна молчала. Она молчит и сейчас? Чонгук стоял, сжимая и разжимая кулаки, и Тэхён видел, как тяжело ему дается это молчание. Но сосна действительно молчала. Не тянулась к землянике, не звала, не отвечала. — Вот видишь, — тихо сказал Тэхён. — Всё честно. Он попытался обойти Чонгука, чтобы выйти из кухоньки, но альфа вдруг схватил его за запястье. — Постой. Тэхён замер. Чонгук смотрел на него — и в его взгляде было столько всего, что у Тэхёна защемило сердце. Боль? Растерянность? Или просто жалость? — Отпусти, — попросил Тэхён устало. — Не надо меня жалеть. Я переживу. — Я не жалею, — голос Чонгука дрогнул. — Я просто… я не знал. И я не хочу, чтобы ты думал, будто я играл. Я не играл, Тэхён. Все эти взгляды… они были настоящими. — Тогда почему твой волк молчит? — в лоб спросил Тэхён. — Почему ты не чувствовал мою течку? Почему не прибежал, не выломал дверь, не сделал меня своим? А? Чонгук отпустил его руку. Отступил на шаг. В глазах его Тэхён увидел то, что добило окончательно — правду. Горькую, неудобную правду. — Хорошо, тогда ты был далеко, — тихо сказал Тэхён, глядя ему прямо в глаза. — А сейчас ты рядом. И что? Ты что-нибудь чувствуешь? Чонгук молчал. — Твой волк молчит, — Тэхён усмехнулся, но в уголках его глаз блестело. — Так же, как и мой. Правда? Тишина была ему ответом. — Вот видишь, — Тэхён выдохнул и вдруг почувствовал облегчение. Странное, неожиданное облегчение. — Теперь мы оба знаем. И хватит об этом. Иди праздновать. Я скоро приду. Он отвернулся к горшкам, давая понять, что разговор окончен. Сосновый запах еще долго висел в кухоньке — тяжелый, растерянный, виноватый. А потом Чонгук ушел. Тэхён стоял, глядя на мутную воду в тазу, и не плакал. Слезы кончились еще месяц назад. Вечером, когда гости разошлись, а Чимин с Юнги уединились на крыльце, и обсуждали свой поход к вожаку, Тэхён сидел в своей комнате и перебирал бусины. Руки делали привычное дело, а мысли были далеко. В дверь постучали. — Тэхён? — голос Джина. — Входи. Джин вошел, прикрыл дверь и сел рядом на кровать. Посмотрел на бусины, на бледное лицо брата, на его руки, которые слегка дрожали. — Я видел, как Чонгук выходил из кухни, — тихо сказал Джин. — У него было такое лицо… будто его пыльным мешком ударили. Тэхён дернул плечом. — Правду узнал. Полезно иногда. — Тэ… — Всё хорошо, Джин, — Тэхён поднял глаза, и в них действительно не было слез. Только усталость и какое-то новое, спокойное принятие. — Я рад за Чимина. Правда рад. А я… я справлюсь. Может, моя пара где-то далеко. Может, я вообще буду один. Это не страшно. Страшно — ждать того, кто не придет. Джин сжал его руку. Помолчал. — Знаешь, — сказал он наконец. — Чонгук после вашего разговора ушел. Просто встал и ушел, ни с кем не попрощавшись. Намджун удивился. А я… я подумал: может, он не такой уж безнадежный? — В смысле? — Если бы ему было всё равно, он бы остался пить брагу, — Джин пожал плечами. — А он ушел. Думать. Может, впервые в жизни задумался о чем-то по-настоящему. Тэхён промолчал. Но в груди, там, где раньше была черная дыра, что-то дрогнуло. Совсем слабо. Почти незаметно.

***

Ночью Чонгук не спал. Он ворочался в своей постели, а перед глазами стоял Тэхён — с этими страшными, спокойными глазами, в которых не было надежды. И запах. Земляника. Сладкая, терпкая, отчаянно зовущая. Чонгук зарычал в подушку, сжимая кулаки. Он не понимал, что происходит. Его волк молчал. Не выл, не рвался, не требовал. Но в груди, в сердце, в голове — там, где не пахнет, а чувствуется по-другому, — там было больно. Очень больно. — Что ты со мной сделал, Тэхён? — прошептал Чонгук в темноту. — И что мне теперь делать? Ответа не было. Только ветер шумел за окном и где-то далеко.

***

Чимин и Юнги шли от дома вожака не спеша, но в груди Чимина всё пело. Снег поскрипывал под ногами, морозный воздух щипал щеки, но Чимин ничего этого не замечал — только тепло руки Юнги, сжимающей его ладонь, и этот новый, непривычный статус: можно. Хосок сказал: «Благословляю». Феликс обнял так крепко, что у Чимина перехватило дыхание, и шепнул на ухо: «Добро пожаловать в семью». Всё. Теперь официально. Теперь можно. У самой калитки дома Намджуна Юнги вдруг резко развернул Чимина к себе. Пальцы Чимина скользнули по кожаному кафтану альфы, оставляя на темной поверхности полосы талого снега. Ни слова — только взгляд, темный, глубокий, в котором плескалось столько всего, что у Чимина перехватило дыхание. Золотистые глаза Юнги казались почти черными, и в них Чимин видел свое отражение — раскрасневшееся от мороза лицо, счастливую улыбку, растрепанные ветром белые волосы. А потом Юнги поцеловал его. Открыто. При всех, кто мог бы выглянуть из окна. При всей деревне, если кому-то вздумается смотреть. Губы Юнги были горячими — обжигающий контраст с ледяным воздухом. Его рука легла на затылок Чимина, пальцы зарылись в волосы, притягивая ближе, и поцелуй был не тайным, не украденным — собственническим, счастливым, наконец-то разрешенным. От Юнги пахло морозом, дымом кузницы и этим вечным бергамотом, который теперь для Чимина значил только одно: дом. Чимин зажмурился и ответил. Он привстал на носки, вцепился свободной рукой в отворот кафтана Юнги и поцеловал в ответ — со всей своей нерастраченной нежностью, со всей благодарностью за эти месяцы ожидания, со всем счастьем, которое распирало грудь. Бергамот и цветы сплелись в воздухе так плотно, что, казалось, их можно было потрогать. Этот запах поднимался над ними, кружился в морозном воздухе, смешивался с дымом из труб и становился частью этого вечера, этой деревни, этой новой, общей жизни. Где-то рядом скрипнула калитка — то ли Намджун вышел проверить, то ли сосед проходил мимо. Чимин краем уха слышал удивленный вздох, но ему было всё равно. Пусть смотрят. Пусть знают. Пусть запомнят этот момент — когда кузнец, которого все считали вечным одиночкой, наконец-то нашел свое счастье и больше не прячет его. Когда Юнги отпустил его, Чимин стоял, слегка оглушенный, и глупо улыбался. Губы горели, щеки пылали, а в груди порхало что-то легкое и невесомое, как те снежинки, что падали на ресницы. — Теперь можно, — выдохнул Юнги. Пар от его дыхания смешался с паром от дыхания Чимина, и в этом облачке, повисшем между ними, утонул весь остальной мир. В голосе альфы звенело такое облегчение, что Чимин рассмеялся — звонко, счастливо, запрокинув голову. Снежинки падали на лицо, таяли на губах, и Чимин чувствовал себя самым счастливым омегой во всех окрестных стаях. — Теперь можно, — повторил он. Юнги смотрел на него — и не мог насмотреться. В этом взгляде было всё: и гордость, и нежность, и обещание, и капелька того самого собственничества, от которого у Чимина подкашивались колени. Чимин замер. Улыбка еще не сошла с губ — губы всё еще хранили тепло поцелуя, его покалывало от мороза и от сладкой, пьянящей близости Юнги. Бергамот всё еще щекотал ноздри, смешиваясь с морозной свежестью вечера. Чимин чувствовал, как под языком тает ледяная крошка от снежинки, залетевшей в момент поцелуя, и как бешено колотится сердце где-то в горле. Но внутри что-то кольнуло. Сначала он даже не понял, что именно привлекло его внимание — просто мелькнуло что-то знакомое, рыжее, в окне. То окно, за которым была комната Тэхёна. Чимин знал его с закрытыми глазами — сколько раз они вдвоем сидели на подоконнике, болтая ногами и глядя на закат. Тэхён стоял там всего секунду. Застыл, прижав ладони к стеклу так, что вокруг пальцев тут же начало таять, образовывая мутные разводы. Лица его не было видно — только силуэт, рыжие волосы, отблеск пламени свечи где-то позади. Но Чимин увидел главное: Тэхён смотрел прямо на них. На этот поцелуй. На это счастье, которое Чимин даже не пытался скрыть. На Юнги, который только что смотрел на Чимина так, как Тэхён мечтал, чтобы кто-то посмотрел на него самого. А потом Тэхён резко дернулся. Ладони исчезли со стекла, оставив на нем только быстро замерзающие пятна. Силуэт метнулся в глубину комнаты — так резко, будто обжегся. — Тэ… — выдохнул Чимин. Голос прозвучал хрипло, севшим от волнения шепотом. Он даже не заметил, как рука, только что сжимавшая ладонь Юнги, разжалась сама собой. Юнги проследил за его взглядом. Чимин почувствовал, как напряглось его плечо, как изменилось дыхание — альфа сразу всё понял. Он ничего не сказал, только сжал челюсть так, что желваки заходили под кожей. Не от злости — от сочувствия. — Иди, — тихо сказал он. Голос его был ровным, но в нем слышалась та особенная, редкая мягкость, которую Юнги позволял себе только с Чимином. — Я подожду. Или зайду позже, скажешь. Чимин благодарно сжал его руку. Пальцы на миг задержались на мозолистой ладони кузнеца, вбирая тепло напоследок. — Спасибо. Он почти вбежал в дом. Сени встретили его запахом тепла, сушеных трав и детским молоком — этот новый запах теперь прочно поселился в доме, смешиваясь с ароматами Джина и Намджуна. Чимин на ходу скинул варежки, бросив их на лавку, даже не заметив, что одна упала на пол. Джин возился с малышом в гостиной. Удивленно поднял бровь, увидев вбежавшего брата, открыл было рот, чтобы спросить, но Чимин только махнул рукой — «потом, всё потом» — и рванул дальше, к лестнице, к комнате Тэхёна. Сердце колотилось где-то в ушах и замер у двери. Дверь была закрыта. Из-под нее не пробивалось ни полоски света. Тихо. Слишком тихо. Чимин постучал — тихо, почти неслышно, костяшками, чтобы не напугать еще больше. — Тэхён? Это я. Можно? Тишина. Такая плотная, что, казалось, звенит. Чимин слышал, как гудит кровь в ушах, как скрипит половица где-то внизу под ногой Джина, как всхлипывает малыш — и ни звука из-за этой двери. — Тэ… — Чимин прислонился лбом к двери. — Пожалуйста. Открой. Он стоял так, считая удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Щелкнул засов. Чимин вошел. В комнате было темно — шторы задернуты так плотно, что даже уличный свет не пробивался, только узкая полоска заката снизу, там, где ткань чуть отошла от подоконника. Эта полоска ложилась на пол тонкой золотистой дорожкой, теряясь в темноте у кровати. Тэхён уже сидел на кровати. Он поджал ноги и обхватил колени руками, спрятав лицо. Поза ребенка, который пытается стать маленьким, незаметным, чтобы боль не нашла. Рыжие волосы растрепались, падали на глаза, закрывали щеки. Он даже не пошевелился, когда Чимин вошел. На полу, у кровати, валялась подушка — видимо, упала, когда Тэхён заметался по комнате. И еще одна скомканная рубашка, которую он, кажется, сжимал в руках, а потом бросил. Чимин закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Ладони уперлись в дерево — холодное, как и все в этом доме, но сейчас Чимину казалось, что он горит. — Ты видел, да? — тихо спросил он. Голос прозвучал глухо, будто не его. Чимин смотрел на сгорбленную спину друга и чувствовал, как внутри всё сжимается. Тэхён дернул плечом. Один раз. Коротко. Не ответил. — Тэ… — Я рад за тебя, — голос Тэхёна прозвучал глухо, в пол, в колени, в темноту. — Правда. Не думай ничего. — Я и не думаю, — Чимин оттолкнулся от двери и сделал шаг вперед, потом еще один. Осторожно, будто к раненому зверю. Половица под ногой скрипнула — слишком громко в этой тишине. Чимин замер, но Тэхён даже не пошевелился. — Тэ, посмотри на меня. Тэхён не поднял головы. Чимин сделал еще шаг. Теперь он стоял прямо у кровати. Сел рядом — осторожно, чтобы не коснуться, но достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга. Матрас прогнулся под его весом, и Тэхён чуть качнулся, но не отстранился. Чимин протянул руку и накрыл ладонью пальцы Тэхёна — те самые, что мертвой хваткой вцепились в колени. Пальцы были ледяными, хотя в комнате было тепло. — Я знаю, что ты чувствуешь, — тихо сказал Чимин. — Не всё, может быть. Но знаю. Потому что я тоже… я тоже так боялся, что мое счастье будет кому-то больно. Тэхён всхлипнул. Один раз — коротко, сдавленно, будто вырвалось против воли. И сразу замер, сжав зубы так, что Чимин увидел, как дернулись желваки на его скулах. — Это не ты, — выдавил он наконец. Голос сел, охрип, будто Тэхён долго кричал, хотя Чимин знал — он молчал. Все это время молчал. — Это я. Глупый. Думал, что если долго ждать, если верить… А оно не работает так. — Тэ… — Я видел, как он на тебя смотрит, — перебил Тэхён, и в голосе его прорезалась горечь. Такая густая, что Чимин физически ощутил ее на языке. — Юнги. Как на единственное чудо в этой жизни. И я… я правда рад, Чимин. Честно. Просто… — он замолчал. Чимин видел, как дернулся кадык на его горле, как он сглатывает, пытаясь справиться с собой. — Просто внутри так пусто. Последнее слово упало в темноту и повисло там, тяжелое, невыносимое. Чимин молчал. Что тут скажешь? Не было слов, которые могли бы заполнить эту пустоту. Никакие «всё будет хорошо», никакие «ты встретишь своего» не работали здесь. Потому что Тэхён не ждал обещаний. Он просто сказал правду. Чимин обнял его. Крепко, как брата. Как того, кто был рядом все эти месяцы, кто врал Джину, прикрывал побеги к Юнги, менял компрессы в течку и ни разу не попросил ничего взамен. Чимин прижал его к себе, чувствуя, какой Тэхён худой и напряженный, как дрожит каждая мышца, как он пытается не разреветься. Тэхён дернулся сначала — хотел отстраниться, сделать вид, что всё в порядке. Его ладони уперлись Чимину в грудь, толкая, но слабо, без силы. А потом вдруг обмяк, уткнулся лицом в плечо Чимину и замер. Он не плакал. Просто лежал, прижимаясь, и дышал — тяжело, рвано, будто камень с души ворочал. Чимин чувствовал, как вздымается его грудь, как сбивается дыхание, как пальцы вцепляются в его рубашку на спине — судорожно, цепляясь за единственную опору. За окном совсем стемнело. Полоска света под шторой погасла. В комнате стало черно — хоть глаз выколи. Только запахи: земляника, горькая и сладкая одновременно, и поверх нее — цветы Чимина, которые тянулись к другу, пытаясь согреть. — Я справлюсь, — прошептал Тэхён в плечо Чимину. Губы щекотали ткань, голос был глухим, но твердым. — Ты не думай. Я сильный. — Я знаю, — Чимин погладил его по спине — медленно, успокаивающе, как когда-то Джин гладил его самого. Ладонь чувствовала каждый позвонок, каждую напряженную мышцу. — Ты самый сильный из всех, кого я знаю. Но даже сильным можно иногда… просто быть. — Просто быть, — эхом повторил Тэхён. И вдруг выдохнул — длинно, шумно, будто отпускал что-то, что держал внутри годами. — Это я умею. Просто быть. Тишина тянулась долго. Чимин не знал, сколько они так просидели — может, минуту, может, час. Время в этой темноте текло иначе. Где-то в доме хлопнула дверь — наверное, Юнги все-таки зашел и Намджун налил ему браги. Слышались приглушенные голоса, смех Джина, всхлипы малыша. А здесь, в этой комнате, было тихо. — Знаешь, — вдруг сказал Тэхён, не поднимая головы. Голос его звучал устало, но ровно. — Я думал, он придет. В течку. Чимин замер. — Я заперся, — продолжал Тэхён. — Навалил на дверь сундук. Тот, старый, дубовый. Думал, если он придет — сундук не остановит. Альфа, если захочет, любую дверь вынесет. Он говорил и говорил, будто прорвало плотину. — А сам сел вот так же, как сейчас. И слушал. Каждый шорох. Каждый скрип половиц. Каждый раз, когда ветер стучал веткой по стеклу — я думал, это он. Сердце замирало, дыхание перехватывало, я… я даже встать не мог, так колени дрожали. Голос его дрогнул, но Тэхён справился. — Думал — вот сейчас. Сейчас дверь слетит с петель, и он ворвется. Весь в снегу, злой, запыхавшийся. Схватит меня, прижмет к стене и скажет… скажет что-нибудь. Что угодно. Главное — что пришел. Пауза. Тяжелое дыхание. — А он не пришел. Четыре слова. Простые. Страшные. Чимин сжал его крепче. До хруста, до боли, до желания заслонить собой от этой боли. — Три дня, Чимин. Три дня я сидел и ждал. А он даже не знал. Потому что не должен был знать. Потому что я для него… просто друг. — Ты не просто друг, — выдохнул Чимин. — Ты для него… я вижу, как он на тебя смотрит, Тэ. Иначе бы он не ушел сегодня так. Тэхён молчал долго. А потом вдруг выдохнул — не то смешок, не то всхлип. — Дурак он, — сказал Тэхён. — И я дурак. — Это мы все тут дураки, — Чимин улыбнулся в темноте. — Джин с Намджуном первые. Тэхён фыркнул — сквозь слезы, сквозь боль, сквозь эту черную усталость. — Ты прямо как Феликс. Тоже мудрые речи толкаешь. — Научился у старших, — Чимин улыбнулся. — Кстати, Феликс беременный. Третий месяц. Никому не говори. — Чего? — Тэхён даже приподнялся, кажется, впервые за весь разговор отвлекаясь от своей боли. — Серьезно? — Только что узнал. Хосок ходит такой довольный, аж светится. Представляешь, через несколько месяцев еще один малыш в стае. — О боги, — Тэхён выдохнул и вдруг рассмеялся. Тихо, устало, но рассмеялся. — В этом году в стае будет много детей. Джин с малышом, Феликс, вы с Юнги тоже наверняка… — Тэ! — Чимин толкнул его в плечо. — А что? — в голосе Тэхёна прорезались знакомые, озорные нотки. — Я правду говорю. Вы же истинные, Чимин, чего тянуть? Вы же В Ночь Выбора не на звезды смотрели? — Мы… мы не… — Чимин почувствовал, как краснеет в темноте. — Рано еще. — Ага, — хмыкнул Тэхён. — Конечно. Но, не забывай, ты травник. Звезды звездами, но чай сначала выпей. Они сидели так еще долго. Молчали. Иногда Тэхён вздыхал, иногда Чимин чуть крепче сжимал его плечо. За окном уже совсем стемнело, где-то внизу слышались шаги, голоса, звон посуды — Джин, наверное, накрывал на ужин. Наконец Тэхён отстранился. В темноте Чимин не видел его лица, но чувствовал — друг улыбается. Криво, наверное, устало, но улыбается. — Иди, — сказал Тэхён. — Тебя там Юнги заждался. Наверное, весь снег вокруг дома истоптал. — А ты? — А я посижу еще. Подумаю. И выйду. Обещаю. Чимин помедлил. Встал, но не уходил, стоял в темноте, глядя на смутный силуэт друга. — Тэ… — Иди, — перебил Тэхён. — Правда. Я в порядке. Вернее, — поправился он, — буду в порядке. Со мной все нормально. Чимин шагнул к двери, но на полпути остановился, вернулся, наклонился и поцеловал Тэхёна в макушку — легко, по-братски, в пахнущие дымом и земляникой волосы. — Спасибо, — шепнул он. — За всё. И вышел. За дверью Чимин прислонился к стене и перевел дух. Внизу, в гостиной, смеялись. Он слышал низкий голос Юнги, басистый хохот Намджуна, звонкий смех Джина. Обычный вечер в обычном доме. А за его спиной, в темной комнате, остался Тэхён. А Тэхён остался сидеть на кровати. Он слышал, как затихают шаги Чимина, как скрипнула лестница, как внизу стало шумнее — Чимин вошел в гостиную, и его счастливый смех вплелся в общую какофонию звуков. Тэхён медленно поднял руку и коснулся того места на макушке, куда только что поцеловал его Чимин. Волосы хранили тепло чужих губ. Земляника внутри тихо ныла. Но уже не так больно.

***

Луна висела над деревней холодным серебряным глазом. Чонгук стоял у забора дома Намджуна и смотрел на темное окно. Там, за плотно задернутыми шторами, сейчас сидел Тэхён. В кармане лежало ожерелье. Он купил его месяц назад на ярмарке — просто увидел и не смог пройти мимо. Янтарный камень, прозрачный, с рыжими искрами внутри. На солнце он отливал точь-в-точь как волосы Тэхёна. Чонгук достал ожерелье, сжал в кулаке. Камень был теплым — нагрелся от тела. — Трусливый щенок, — прошептал он. — Подойди. Постучи. Но ноги не слушались. Что он скажет? «Я уезжаю. Прости, что мой волк молчит»? Чонгук шагнул к дому. Вот стена. Вот окно. Темное, молчаливое. Он поднял руку с ожерельем — и замер. Постучать? Разбудить? Чтобы Тэхён мучился еще больше? Нет. Он аккуратно положил ожерелье на подоконник. Прямо на снег, на замерзшее дерево. Пусть найдет утром. Пусть решит сам — оставить или выбросить. Чонгук отступил на шаг. Потом еще на один. Развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Снег скрипел под ногами, мороз щипал щеки, а в груди горело. Он уже дошел до околицы, когда вдруг остановился. Поднял голову к небу и прошептал в пустоту: — Я люблю тебя, Тэхён. Дурак ты или нет, истинный или нет — я люблю тебя. Звезды молчали. Чонгук постоял еще секунду и зашагал быстрее — туда, где ждала лошадь, дорога и его стая. Утром Тэхён найдет на подоконнике янтарь, отливающий рыжим, как его волосы. И, может быть, поймет то, что Чонгук так и не смог сказать вслух.