Всё то, о чём мы молчали

Бледное тело в тёплой черной кофте содрогалось каждые несколько минут от холода, к которому привыкло за последние месяцы. Человеческий облик накрывал сердце сладковатой пеленой. Энид отвыкала от него и стирала из памяти, чтобы затем рисовать обратно в воспоминаниях северными ночами в лесной пустоте. Маленькие руки, аккуратные губы и длинные ресницы были на уровне волшебного чуда сейчас. Глаза беспрерывно закрывались от идущего сна, но она продолжала усиленно держать их открытыми, следить за бегущими за окном высокими деревьями и потемневшим от дождя небом. Не хотелось упустить и секунды счастливого момента. В крепких руках было сухо, не дул в лицо жестокий ветер и не накрывала глубокая печаль. Сердце подкатывало к горлу и с силой билось там. Энид лежала чуть выше грудной клетки и дышала в изгиб шеи самой смерти, разглядывая её руку, лежащую поверх ткани на чужом животе. Бледные пальцы с проступающими тонкими венами темно-синего цвета на внутренней стороне ладони осторожно, будто на пробу, водили по самому краю кофты, что поднималась всё выше и оголяла тонкую полосу кожи. Грудь медленно вздмылась вместе с головой. Энид напоминала сама себе дикую кошку, жадно жаждущую поглаживаний по белоснежным волосам с цветными, уже немного выцветшими кончиками. Тело инстинктивно искало ласки Уэнсдей, изголодавшись по ней за бесконечные недели в волчьем обличии, бредя ими. Каждое касание прохладными пальцами откликалось мурашками и необходимостью никогда не расставаться вновь. Всем сознанием в машине чувствовался дух трепетной безопасности. Уэнсдей ощущала, как органы переворачиваются от неизвестного ранее чувства тесноты объятий. Холодными днями июня она искала лик Энид в отдаленных от цивилизаций лесах, блуждала возле озёр под проливными дождями, вглядывалась в небо туманными утрами, когда не прояснялось солнце, в попытках найти знаки. Страшнее всего было не отыскать её в потоке пролетающих дней. Энид была напугана до такой степени, что Уэнсдей ощущала это невербально каждую секунду своей жизни, в которой она прекратила нормально спать и существовала с единственной целью. Сейчас её цель лежала в облике миниатюрной девушки с голубыми глазами и постепенно приходила в себя после этих месяцев отвратительных кошмаров. Измученная постоянным голодом, влажностью в недрах леса и сном на ледяной листве она с каждой минутой всё спокойнее дышала. Уэнсдей положила правую руку на волосы Энид и начала водить подушечкой указательного возле виска, то и дело опускаясь для кроткого поцелуя в край губ или бровь. После первого взгляда друг на друга в лесу нахлынуло чёткое понимание того, сколько хранили в себе всё это время, как ошибались в дружбе. Это было больше. Это было выше. Было бы странно, если бы Уэнсдей хотела поцеловать её, видя в ней только подругу. Было бы отвратительно, если бы Энид прижалась к её губам с рыданиями, испытывая исключительно сестринские посылы. Было бы парадоксально, если бы облик оборотня спал от мыслей, что она нашла её. Обе никогда не смогут забыть первый свободный глоток воздуха, когда волчица обрела человеческий вид и беззащитно расплакалась в нужных до смерти объятиях. Губы Уэнсдей инстинктивно выцеловывали каждый досягаемый кусочек лица с нуждой, шептали что-то отвратно сокровенное, всё усерднее пытаясь насмотреться на Энид целую и почти невредимую. Обе за месяцы одиночества и бесконечных поисков друг друга во снах и реальности успели пересмотреть взгляды и ощутить под сердцем то, что прятали всё время, пока жили в одной комнате. Ревность, обиды, безумие в необходимости защитить, страхи и ломящая сердце нежность преследовали их последний год, но полноценно смогли вылезти только сейчас. Они целовали друг друга всё время, пока не приехал Ларч, вызванный Фестером. Этот день они провели в большой палатке, пока дядя ловил опоссумов. Каждые несколько секунд их носы встречались и мягко терлись друг об друга, пуская волну невыносимого удовольствия. Уэнсдей в первый раз почувствовала то, за что предельно остро ненавидела родителей. Они были хуже родителей. Нежность так и лилась сквозь все органы внутри, словно их разрезали, перед этим залив водой. Очаровательные глаза Энид с правильными бровями на идеальном расстоянии друг от друга, розовые губы, ямочки на щеках кружили голову хуже всех трупов на свете. Она пленительно улыбалась после каждого слова на итальянском, выражая недовольство тем, что ничего не понимает, но по её усталым глазам было ясно, что страх по-прежнему не отпускает её, хотя теперь смешался с немым обожанием. Они ждали этого так запредельно долго. Это было так запредельно близко всё время. Вот и сейчас она всё больше вжималась телом в чужое в попытках найти недостающий кусок себя; ту, которую потеряла на несколько месяцев и мучалась в неведении, всё ли в порядке с ней после ужасов, происходящих в то полнолуние. Уэнсдей была её семьёй по самому начертанию звёзд и луны. Повелительница неба связала их прочными, пусть и невидимыми, цепями, не позволила дышать друг без друга слишком много и долго. Теперь лес за окном сменился широкими полями. Не было видно почти ничего из-за густого тумана. Сон всё ярче сбивал с точности происходящего, но засыпать было страшно. Вдруг всё это сон, одолевший её в тоске? Поглаживания Уэнсдей утешали. Её требовательные губы сбивчиво проделывали разные пути от уха к затылку и назад с тихим звуком. Сердце распадалось на маленькие осколки, подобно сахарному леденцу, и плавилось, подобно мармеладому медведю на солнце в тёплый летний день. Вдруг в полудрёме вспомнилось, как они сидели рядом друг с другом в школьном дворе на сухой траве, окруженные сокурсниками. Их руки то и дело встречались в одной пачке желейных животных. В тот вечер ярко светило солнце оранжевым. Сентябрь стоял тёплый, безоблачный и являлся продолжением разгоряченного августа. Вокруг шумели бесчисленные разговоры друзей. Некоторые продолжали развивать тему предстоящего похода, другие пытались воссоздать по кусочкам план побега на вечеринку в Джерико. Бурно обсуждалась предстоящая зачётная неделя, перенесенная в этом году на октябрь. Энид незаметно рассматривала чёткие скулы Уэнсдей, безуспешно пытаясь поддерживать нить разговора. На них падал свет заката и выделял в каком-то особенно очаровательном виде. Её не волновали зачёты и оценки за них, на вечеринку хотелось всё меньше, только если не удастся уговорить сидящую сбоку; даже Аякс, буравящий Бруно тяжёлом взглядом, и сам парень по левую руку не находили ответного внимания к своим персонам. Всё внимание было сосредоточено на Уэнсдей, к которой она находилась привычно близко. Их локти соприкасались. С каждым коротким словом, сказанным Аддамс со всей серьёзностью и непроницаемостью, хотелось заставить её замолчать настойчивым поцелуем. Из воспоминаний вырвал ещё один поцелуй, но теперь в самый край губ. Энид приподняла голову и чуть повернула. Её сонные глаза распахнулись шире, губы потянулись к чужим в немых желаниях быть ближе. Касание вышло чутким и слегка влажным. Между рёбрами забился крыльями рой бабочек, когда Уэнсдей с благоговением прошлась языком по ряду её передних зубов, выглядывающих из-под приоткрытого рта. Целовать её было схоже с тёплыми водами в дождливые летние месяцы, ярким серпом в январском небе в морозные ночи, первыми фейерверками от внезапно сбывшихся мечт, грозовыми ночами на мягких подушках. Со стороны казалось, что поцелуи с Уэнсдей будут напоминать что-то близкое к смерти, но они оказались символом возрождения. Маленькая девочка в недрах души трепетала от каждого крошечного прикусывания. Поцелуй прекратился из-за восторга, с которым обе не могли справиться. Теперь они завороженно следили за реакциями друг друга на дне зрачков и радужек. Прохладная ладонь Уэнсдей накрыла горящую щеку волчицы. Дыхание вновь стало чаще, чем бывает у нормального человека, но вместе с этим оно не было тревожным. Накрывало облегчение и чистая, светлая радость. Чувство облегчения от того, что та не скрывает свои чувства в семейной машине перед дворецким, который каждый день, начиная с раннего детства, видел её мрак и извращенные наклонности к тьме, заставляет сознание пульсировать. Усталость почти побеждает желание бодроствовать. Энид вновь опускается на плечо Уэнсдей и окрыленно вздыхает. Чувство большой любви трудно описать предложениями и даже длинными повестями. Некоторые безуспешно пытаются донести людям, что не испытывали никогда горячей привязанности, как громко звучит это чувство в голове, как заполняет собой каждую клеточку тела и закрывает абсолютно все здравые мысли, оставляя лишь божественный образ любимого создания. Все объяснения бесполезны. Энид тянется подушечками пальцев к тёмной пряди волос и, как ребёнок, зажимает её между ними. Сегодня чёрная чёлка непривычно для остальных расстрепанная, но Синклер может поклясться на мизинчиках, что видела её таковой каждое раннее утро. Они всегда встают приблизительно в одно время и заводят один будильник, на который просыпается исключительно Уэнсдей, а иногда даже за несколько минут до него. Энид прячется под одеяло и жалобно натягивает его до головы, но через несколько минут всё-таки выныривает под натиском дотошных описаний медиума, что будет, если не встанет прямо сейчас. Обычно от более раннего или позднего объёма зависит то, успеет ли Синклер подкрутить волосы или погладить вещи для образа, что придумала себе вчера вечером. Поторапливания всегда срабатывали. Сон накатывает спокойной волной. Такого не бывало уже много недель. Рядом с Уэнсдей она чувствует себя защищенной и оберегаемой со всех сторон. Это ощущение возникло в голове ещё после первого кровавого вечера в Неверморе и теперь преследовало каждую минуту нахождения рядом. Энид осознала это особенно сильно в момент разлуки, находясь в заброшенных на сотни километров от цивилизаций лесах севера в шкуре оборотня. Она, являясь сильнейшим представителем своего вида, не могла остановить внутренний поток страха и понимания, что на самом деле брошенная девочка, жадно жаждущая вернуться на розовые простыни и пушистые подушки в своей большой комнате под крышей общежития. Энид устраивается удобнее. Её кофта трётся об такую же тёмную ткань под ней. Чёрная одежда обволакивает тело теплом, как и сам жест Уэнсдей. То, как она обдумала всё до мелочей и завернула обледеневшее уже человеческое тело Энид при встрече в лесу, согрев своей одеждой и объятиями, заставляет улыбаться. Иногда кажется, что даже за самую малую каплю этого внимания волчица внутри станет отчаянно бороться. За окном об землю начинает биться чересчур сильный дождь. Капли размером с маленький желудь скатываются беспорядочными линиями. Поля совсем пропадают из поля зрения то ли из-за ливня, то ли из-за размытости в глазах от ненормального желания спать. Наконец глаза самостоятельно закрываются, устав бороться. Уэнсдей опускается лицом к чужому и вглядывается в ангельские черты. Маленький нос и линия роста волос, расслабленно подрагивающие веки, а вместе с ними и ресницы, обрамленные тенью, — всё кажется до одури любимым и желанным. Когда-то Уэнсдей всё-таки пошла за моделью поведения отца; она не жалела и секунды. Каждый длинный рассказ с огромным количеством отстраненных тем, каждая саркастическая шутка, язвительный ответ и невинный хлопок глазами от этой девушки рушили барьеры. Для воспаленного тоской и привязанностью сознания она представала ангельским светом, хотя была далека от святости на самом деле. Один поцелуй в лоб. Два в подбородок. Четыре ниже уха. Уэнсдей прижала её к себе так сильно, что их тела грозились оставить следы на друг друге. Особенно отпечатки рёбер. Все плохие мысли растворились и оставили тишину, какая бывает в тёплые ночи мая, когда ты начинаешь возрождаться и замечать всю целостность жизни. Единственное, о чем она могла думать и волноваться, сейчас лежало на её руках, напоминая изящную белоснежную кошку, охраняющую внимание хозяйки от других даже во сне. Почему-то внезапно захотелось сказать что-то глупое и нежное на итальянском. С долгим и мучительным осознанием своих чувств к подруге многое в голове приняло оборот противоположный раннему. Раньше и мысли не могла допустить, что эта звонкая девушка станет человеком с особенным билетом в её мёртвое сердце. Теперь хотелось заниматься с ней ерундой, которой занимаются отвратительные влюбленные в многочисленных фильмах, что они посмотрели вместе с Энид. Каждый раз Уэнсдей не могла отказать её молящему тону. Хотелось мыть ей волосы, чистить зубы в одно время, спать под одним одеялом, утешать после ночных кошмаров, покачивая на коленях, долго гулять по уединенным местам. Всё произошедшее стало таким долгожданным, но вместе с этим неожиданным до ступора. Одна мысль о том, что едут в её мрачное семейное пристанище, творила невообразимые вещи с её здравомыслящей до этого головой. Ларч вёл быстро, но ровно и внимательно. Дождь становился сильнее и громче, но Уэнсдей не слышала его вовсе, погруженная в глубокие раздумья и любование. Все мысли были сосредоточены на вздохах обретенной любви, на её покусанных губах и качающихся кончиках разноцветных волос от лёгкого движения на слишком неровной дороге. Иногда Энид хмурила брови, когда видела что-то тревожное во сне, но почти сразу спокойно вздыхала и расслабляла лицо от чутких поглаживаний по волосам. Её тело стало тёплым и больше не замораживало всё, чего она коснётся. Кофта Уэнсдей шла ей очаровательно недопустимо. Вместе с яркими штанами малинового отлива и крашенными во всю цветовую палитру волосами она выглядела необычно, но неприлично хорошо, словно в ней появилось ребро от странного семейства и врасло на всю жизнь. Энид, как самое милое создание на земле, прильнула головой ближе к изгибу холодной шеи, согревая своим кипяточным дыханием. Её объятия оказались недостающей частью дней. То, с какой большой лаской она дарила их, не хотелось делить ни с кем вокруг. Уэнсдей и раньше с ужасом осознавала, что ревнует подругу к её парням. Каждый день становился жутко неприятным, если Синклер уходила гулять с Бруно или получала в подарок от Аякса отвратительных единорогов. Если понадобится, она купит ей настоящего розового коня с огромным рогом, который та сможет раскрасить в тошнотворные цвета. Ревность — это ненормальное чувство, когда ты хочешь заполучить человека со всем его вниманием, что должно впоследствии принадлежать только тебе. Ревность — это то, что в первый раз ощутила на себе в полной мере Аддамс и не смогла бороться. Это ощущение напоминает безусловную любовь, с которой ты не способен справляться. Любовь порождает ревность. Пейзажи за окном сменялись на более привычные. Север давно остался позади. К сумеркам они будут дома. Энид станет хорошо есть, засыпать под тёплыми одеялами на большой кровати, проводить привычно долгие часы в ванной и перед зеркалом с новыми нарядами, гулять в ближайшем лесу. Уэнсдей покажет ей каждую птичку, если ей захочется этого. Раньше Уэнсдей казалось, что представить выбор своего сердца перед семьей будет отвратительно и вынуждено, но при мыслях о возлюбленной, крепко спящей в семейной машине, появлялась лёгкость и окрыленность. По-прежнему бушевал восторг от обретения взаимности. Он мешался с удовлетворенным умиротворением в обычно тяжёлой от потока мыслей голове. Всё то, что они запрещали себе, что прятали в самых тёмных углах и жадных взглядах, редких прикосновениях, наполненных изломанной нежностью. Они бежали друг от друга так быстро, что не замечали, как притягиваются самими звёздами. Уэнсдей откровенно сильно не хотелось, чтобы губ Энид касались чужие, чтобы она дарила свой звонкий смех и обрамленные влюблённой дымкой глаза другой душе. Каждый день становился испытанием, каждый честный разговор о происходящем между ними в дружбе ощущался ножом по вывернутому наизнанку горлу. Стоило Энид задержаться на улице ночью, голову охватывала неуправляемая паника, видения о её смерти смешивались с реальными опасностями, мысли разъедались кислотой. Почему это всё происходило между ними? Только несколько часов назад Уэнсдей узнала, сколько слез подруга проронила в тишине ночи, сколько раз не могла признаться окружающим и самой себе в чувствах слишком глубоких в сравнении с теми, что были у неё раньше. С Аяксом она чувствовала что-то близкое к тёплой дружбе. В Бруно она забывала тоску по прикосновениям Уэнсдей, испытываемым лишь в снах. После ночей, полных длинных сновидений, она летала в этих мыслях целыми днями, отодвигала от себя еду, наблюдала издалека за отдалением той, что хранила свои собственные секреты. Секреты, как оказалось, о ней. Обе были морально истощены теми, о ком не могли рассказать никому, кроме отражения. Иногда и на это не поворачивался язык. Обе не находили кислорода друг без друга. Энид на плече всхлипнула во сне. Её сдавленный звук полоснул тело почти физической болью. Ей снится что-то плохое? Она замёрзла? Рука упала на её поясницу и подвинула бёдра ближе к своим, начав раскачивать на себе. Уэнсдей была готова заплакать, если её любовь не залечит раны Энид. Всё в ней нуждалось в полном слиянии, нежных словах и горячей привязанности через поглаживания и поцелуи. За окном стремительно темнело, дождь не прекращался и бил с грохотом по окнам. Через несколько часов они будут дома. Через ещё несколько уснут на большой кровати в тёмной башне. Хрупкие рёбра волчицы прижмутся к ней, а Уэнсдей позаботится о том, чтобы никто больше не смог обидеть её. Она перевернёт мир, если придётся снова спасать её жизнь.