Потерянный

      Грязь. Это слово стало единственной чёткой мыслью. Грязь на его теле, грязь в воздухе, грязь, которая теперь была в его голове, въевшаяся, как въедается въедливый, чужой запах.       Славутич не двигался. Он был не просто свернувшимся калачиком, он был спрессованным комком, словно из него выкачали весь воздух и оставили только кости, обтянутые трясущейся кожей. Каждое, даже самое маленькое движение отзывалось тупой, жгучей болью там, где быть боли не должно. Он чувствовал сухость во рту, но не мог глотать — горло свело, заблокированное немым криком, который хотел вырваться наружу, но не мог.       "Почему я не умер?" — это была не мысль, а механическое эхо.       Он ненавидел свои отросшие рыжие волосы с чёрными кончиками, которые сейчас прилипли к лицу. Он ненавидел своё тело, маленькое, слабое, которое предало его. Он знал, что папа, Дима, всегда говорил, что он самый лучший, самый сильный. Но он не был. Он позволил. Он виноват. Это было самым страшным: ощущение, что если бы он был послушным, если бы он не плакал тогда, в Кракове, он бы избежал этого.       Славутич чувствовал, как его желудок скручивается от тошноты, но он был пуст. Внутреннее пространство, которое раньше наполняла ласка, теперь было ледяной пустотой, куда просачивался только страх.       Дверь скрипнула, и немец вошёл.       Мужчина не был монстром из сказок. Он был слишком обыденным, слишком спокойным. Он поставил перед Славой тарелку. От неё шёл густой, мясной, манящий запах. Еда была идеальной, контрастирующей с грязью и болью.       Немец сел рядом и начал есть сам, тщательно откусывая, жуя с лёгким хрустом. Он смотрел на Славутича, как смотрят на неисправную, но дорогую вещь.       — Iß, Kind. Du brauchst die Kraft.       Славутич уставился на пищу. На мясо, которое было тёплым.       Его тело было разбито, но его разум, наконец, нашёл точку сопротивления.       Нет.       Эта еда принадлежала ему. Эта забота была ложью. Съесть это — значило бы признать, что это место — нормально, что этот человек, который только что уничтожил его, может дать ему утешение.       Слава медленно, с огромным усилием, отвернул голову. Он не мог говорить, не мог кричать, но его тело сказало "Нет" лучше всяких слов. Он прикрыл пустые глаза. Если он перестанет двигаться, перестанет дышать, если он станет достаточно ничем, то, может быть, всё просто закончится. Он не притронется к этой пище. Он умрёт, но не возьмёт от него ничего.       Немец не торопился. Он доел свой кусок, тщательно вытер рот салфеткой и вздохнул, словно имел дело с очень непослушным животным.       — Nun, du willst also nicht essen?       Он не ждал ответа, а просто отодвинул свою тарелку и придвинул поближе тарелку Славы. Запах тёплого, наваристого бульона и специй казался сейчас омерзительным, словно приторный яд.       Славутич почувствовал приближение мужчины. Мелкая дрожь усилилась, превратившись в лихорадочный тремор. Он прижал голову к стене, пытаясь буквально вжаться в неё, стать частью гипса и камня.       Немец терпеливо взял небольшую ложку.       — Du brauchst Kraft, mein Kleiner. Sonst bist du nutzlos.       Эти слова, сказанные с почти отеческой интонацией, прозвучали, как приговор.       Немец попытался приподнять маленькое лицо Славы, взяв его за подбородок. Это прикосновение было последней каплей.       В этот момент Славутич нашёл в себе силы. Это не был крик, не был плач. Это был сухой, сдавленный скрежет, вырвавшийся из заблокированного горла. Он мотал головой, изо всех сил уворачиваясь от ложки и руки.       — Ні... — выдохнул он на украинском, это было слабое шипение, едва слышное.       Мужчина был настойчив. Он взял ложку бульона и поднёс её к губам ребёнка.       — Offen.       — Нет... — вырвалось на русском, чуть громче, но всё ещё тонко и прерывисто.       Когда немец надавил ему на скулы, пытаясь разжать зубы, Славутич отчаянно мотнул головой в сторону и тихо, из самого дна своей травмированной души, прошептал на языке, который он часто слышал от дяди Миколы:       — Ня трэба... Калі ласка, ня трэба...       Это был абсолютный, загнанный отказ. Он отказывался принимать от этого человека жизнь, отказывался от сил, отказывался от любого подобия нормальности. Он предпочёл бы, чтобы его забили до смерти, чем проглотить эту ложь.       Немец медленно отдёрнул руку. Ложка упала на тарелку со звонким стуком. Взгляд его изменился, стало ясно: терпение закончилось. Он больше не был "заботливым".       — Schade.       Он быстро поднялся, забрал тарелку и вышел, оставив Славутича одного. Комната снова наполнилась грязной, влажной тишиной. Славутич знал, что сейчас будет хуже.       Дверь щёлкнула, и звук этого простого механизма прозвучал, как выстрел в тишине. Грязная, влажная тишина вернулась, но теперь она была не просто тишиной, а западнёй. Славутич знал, что отказался от единственного предложенного ему шанса на "доброту". Теперь он был бесполезен.       Холод. Он был повсюду, проникал в каждую клетку. Он чувствовал его не кожей, а костями. Он лежал на ковре, и каждый бугорок, каждая ворсинка ощущались остро.       Его маленький разум судорожно цеплялся за физические ощущения, пытаясь отвлечься от внутреннего ужаса. Он сосредоточился на ране на переносице — глубокой, старой ране, которая от напряжения снова начала ныть и кровоточить. Он чувствовал, как тёплая, липкая струйка стекает по лицу, смешиваясь с застывшими слезами и чужим потом.       "Это не я. Это не моё тело", — пытался он убедить себя. Его сознание отделилось, наблюдая за дрожащим, грязным комком с рыжими волосами со стороны.       Он вспомнил отца. Дима. Киев. Славутич часто видел его пьяным, тихим, но ласковым. Сейчас это воспоминание не принесло тепла. Оно принесло чувство вины. Он не справился. Он не был достаточно хорошим. Если бы он был дома, рядом с тихим, пьяным папой, было бы больно, но не так страшно.       Его глаза смотрели в пустоту. Он даже не знал, сколько времени прошло. День? Ночь? Это место не имело времени. Была только боль и страх.       Он остался один, и это было хуже. Изоляция была его наказанием. Сейчас он просто ждал темноты. Ждал, когда немец вернётся. Когда прикосновение будет не просто омерзительным, а наказующим.       Слава начал очень тихо, беззвучно, дышать. Он пытался дышать так медленно, чтобы его дрожащее тело не шевелилось. Если он станет неподвижным, как шкаф, может быть, его никто не заметит?       Он свернулся плотнее. Почувствовал острый, пульсирующий укол внизу живота, где было больнее всего. Но он не плакал. Он просто ждал.       Славутич не знал, сколько прошло времени, но он точно знал, что оно закончилось, когда в дверном проёме появилась тёмная, раздражённая фигура. Немец был зол. Он не говорил, просто смотрел на него, как на вещь, которую надо починить наказанием.       Он схватил ребёнка. Не за руку — за воротник, резко дёрнув. Славутич почувствовал, как его голова откинулась назад, и болезненный хруст в шее заставил его тело обмякнуть. Его тонкие, дрожащие ноги не успели коснуться пола.       В этот момент его разум сделал то, что умеет делать детский мозг в условиях невыносимого ужаса: он разделился.       Его тело было там. А его сознание — где-то в другом месте.       Он смотрел на свои руки. На ссадины на них. Он чувствовал резкую, обжигающую боль, которая мгновенно распространилась по животу и бедрам. Она была настолько сильной, настолько неправильной, что вытолкнула воздух из его лёгких. Из него вырвался не крик — вырвался сухой, дребезжащий звук, который тут же захлебнулся.       Он ощутил грубое прикосновение и тяжесть. Это была не просто тяжесть тела, это была тяжесть того, что происходило. Он чувствовал липкую влажность, жжение и пронзительный, глубокий укол, который заставил его выгнуть спину дугой.       Его глаза были распахнуты. Он смотрел на потолок. Трещина-змея. Он сосредоточился на ней изо всех сил. Папа. Папа пьяный. Тихий. Ласковый. Он пытался уйти туда, в воспоминание, где было хоть немного тепла, даже если это тепло было пропитано алкоголем.       Физическая реальность пробивалась сквозь диссоциацию. Он чувствовал, как его мышцы сводит от напряжения. Он чувствовал, как нечто чужое движется внутри него. Грязь. Снова эта омерзительная, вездесущая грязь, которая пахла потом, плохим дыханием и чем-то металлическим.       Когда немец, наконец, отстранился, его тело рухнуло, словно с него сняли весь мышечный тонус. В эту секунду Славутич снова обрёл возможность чувствовать. Это было адское жжение там, где не должно было болеть. Он чувствовал влажную, горячую жидкость. И боль. Нестерпимую, всепоглощающую боль, которая заставляла его мелко дрожать.       Он попытался пошевелиться, но не смог. Он был разбит.       И тогда, наконец, пришли слёзы. Они были горькими, горячими и текли не от горя. Они текли от болевого шока. Он лежал, глядя на трещину-змею, и тихо, беззвучно плакал, пока его тело не начало сводить от усталости и боли.       Он был Славутичем, которому всего шесть. И он только что был окончательно разорван.