Громче криков ссоры

      Все было как обычно. Комната в девушек снова была полем боя. Не холодной войны, а горячей, с применением всего, что плохо лежало. — Надоело! Надоели твои эти взгляды, как на насекомое! — кричала Энид, швыряя в Уэнсдей плюшевого единорога. Он пролетел в сантиметре от её головы и угодил в банку с формалином, где плавало нечто бесформенное.       Аддамс даже не пошелохнулась. Она сидела за своей машинкой, и её пальцы методично выбивали: стук-стук-стук. — Если бы ты была насекомым, я бы уже давно приколола тебя булавкой к стене и изучила под микроскопом. Ты больше похожа на надоедливого комара, который мешает работать. — Ах да, конечно! Работать! — Энид с силой захлопнула книгу перед Уэнсдей. Это был трактат по средневековой токсикологии. — Ты просто не можешь сказать, что тебе тоже одиноко! Что ты скучаешь, когда я ухожу к Йоко!       Стук-стук-стук. Уэнсдей продолжила печатать, глядя поверх машинки прямо на Энид. Её глаза были двумя кусками антрацита. — Я скучаю по тишине. Той, что была до того, как меня заселили к ходячему примеру хромосомного сбоя в ярком свитере.       Энид издала звук, средний между рычанием и рыданием. Она схватила с полки свою коллекцию наклеек и с размаху швырнула её об стену. Блестящие сердечки и смайлики веером разлетелись по полу. — Ненавижу! Ненавижу твоё вечное «всё равно»! Хоть бы ты ударила меня! Хоть что-то! Я будто с куском льда пытаюсь поговорить!       Уэнсдей медленно поднялась. Её движения были плавными и смертоносными, как у самой ядовитой змеи. Она подошла так близко, что Энид почувствовала холод, исходящий от её кожи. — Физическое насилие — удел примитивных умов. Я предпочитаю насилие психологическое. Оно оставляет более интересные и глубокие шрамы.       Она обвела взглядом комнату, заваленную хламом их ссоры. — Посмотри на это. Этот хаос… он отвратителен. Но в нём есть своя эстетика. Наша эстетика. — Прекрати говорить загадками! — выдохнула Энид, но уже не кричала, просто с неким раздражением. Её грудь тяжело вздымалась. Она не отступала, принимая вызов. Их лица были в сантиметрах друг от друга. Дышали одним воздухом, наполненным ядом и страстью. — Я не говорю загадками. Я констатирую факт. Ты кричишь, потому что хочешь до меня достучаться. Я игнорирую тебя, потому что знаю — это единственный способ заставить тебя быть такой… живой. Такой настоящей. Без этих дурацких фильтров хорошенькой девочки.       Уэнсдей подняла руку и нежно, почти с почтением, подцепила прядь выбившихся из хвоста розовых волос Энид, аккуратно заправляя их за ухо. — Ты хочешь, чтобы я показала тебе свои чувства? — голос Аддамс был низким шёпотом, от которого по спине Синклер побежали мурашки. — Вот они. В этом беспорядке. В этих скандалах. В том, что я позволяю тебе швыряться вещами и не пришиваю твой язык к нёбу, лишь бы не слушать эти психи. Для меня это и есть любовь, Энид. Рутина взаимного уничтожения.       Энид замерла. Глаза её блестели от невыплаканных слёз и непрожитой ярости, что все ещё бурлила внутри как проснувшийся вулкан. Но и чего-то ещё. Понимания. — Ты сумасшедшая, — прошептала она, но в её голосе не было осуждения. Было признание. — А ты — моя единственная форма безумия, — парировала Уэнсдей.       Она не поцеловала её. Не обняла. Вместо этого, просто развернулась, подошла к своему столу и смахнула на пол оставшиеся на нём радужные блестки. Мелодичный, ядовитый звук. — Прибери это, — сказала Уэнсдей, садясь за машинку. — Прежде чем я решу, что из них можно сделать цианистый калий.       Энид фыркнула. Зло, но почти счастливо. — Сама прибери. Или это ниже твоего достоинства?       Стук-стук-стук — снова застучала машинка. Но теперь между ударами слышалось тяжёлое, ровное дыхание Энид. Она не убирала наклейки. Она стояла посреди хаоса, который они создали вместе, и чувствовала, как ледяное отчаяние внутри нее тает, сменяясь странным, жгучим успокоением.       Надежда на нормальные отношения была мертва. Она разбилась о стену вместе с её наклейками. Но в этой потере была своя свобода. Свобода быть собой — истеричной, громкой, яростной и такой живой. Рядом с тем, кто был холодным, молчаливым и безжалостным. Их химия была ядом. Их интим — полем боя.       И когда Уэнсдей, не оборачиваясь, бросила через плечо: – И выключи этот ужасный свет. Уже поздно, — Энид послушно потянулась к выключателю.       В темноте, под аккомпанемент машинки, она улыбнулась. Потому что всё было как обычно. И в этом не было никакой надежды. Были только они. И этого было достаточно.       Свет щёлкнул и погас, оставив комнату в синеве лунного света, пробивавшегося сквозь витражное окно. Стук машинки в темноте приобрёл новый, гипнотический ритм. Стук-стук-стук. Он был похож на отсчёт ударов сердца этой комнаты — холодного, механического, неумолимого.       Энид не двинулась с места. Она стояла, дыша неровно, в центре крушения, чувствуя, как адреналин ссоры медленно отступает, оставляя после себя странную, зудящую пустоту. Слова Уэнсдей висели в воздухе: «Для меня это и есть любовь, Энид. Рутина взаимного уничтожения». Это не было признанием. Это был диагноз. И самый ужасный заключался в том, что он был верным.       Она ненавидела это. Ненавидела себя за то, что понимала. За то, что эти слова, как яд, принесли ей облегчение, радость и спокойствие в их отношениях. — Я всё ещё ненавижу тебя, — тихо сказала Энид в темноту, не обращаясь ни к кому.       Стук-стук-стук. — Очевидное заявление, — раздался ровный голос Уэнсдей. — Но твоя ненависть слишком громкая. В ней слишком много жизни. Настоящая ненависть — тихая. Как плесень. Она разъедает изнутри, не издавая ни звука. — Хочешь сказать, моя недостаточно хороша? — Энид сделала шаг в сторону машинки. Её босые ноги шлёпали по разбросанным наклейкам.       Машинка замолкла и последний щелчок клавиши раздался тихим эхом по комнате, пропадая где-то в темноте. — Я говорю, что она незрелая. Как и всё в тебе.       Этот последний вызов сорвал предохранитель. Энид была перед ней в два счёта. Она плохо видела её лицо в темноте, едва освещённое блеклыми лучами из-за окна, только смутный силуэт и отблеск лунного света в тёмных глазах. — А это достаточно зрело? — прошипела Энид, хватая Уэнсдей за воротник рубашки и притягивая её так, что их лбы почти соприкоснулись.       Дыхание Уэнсдей не сбилось. Наоборот, оно стало ровнее. Мимика лица не изменилось даже на миллиметр. — Ближе. Но это всё ещё попытка физического доминирования. Скучно. – последнее слова она проговорила специально наигранно, будто это самый утомительный диалог в её жизни.       Тогда Энид не выдержала и поцеловала Уэнсдей.       Это не был нежный поцелуй. Это была атака. Укус в губу до крови, вторжение языка, попытка силой вырвать ответ, который Аддамс отказывалась давать словами. Руки Синклер впились в её плечи, пытаясь пригвоздить к стулу.       И Уэнсдей... ответила.       Её ответ был не жарким, а ледяным. Методичным. Она не оттолкнула Энид, а взяла контроль. Её пальцы вцепились в светлые волосы, резко оттянув голову Энид назад, заставляя её вскрикнуть от неожиданной боли и возбуждения. Поцелуй превратился в борьбу за власть — губы, зубы, язык, каждый стремился не дать ласку, а подчинить, причинить боль, доказать своё превосходство. — Вот... вот так? — с трудом выдохнула Энид, когда Уэнсдей отпустила её волосы, переведя свои ледяные пальцы под свитер, к горячей коже спины. Прикосновение было как удар током. — Теплее, — прошептала Аддамс ей в губы, и в голосе впервые прозвучала не притворная скука, а низкая, хищная нота. — Но не дотягиваешь.       Она резко поднялась, опрокидывая стул с грохотом, и прижала Энид к краю тяжёлого дубового стола. От глухого столкновения упавшие пузырьки и пергаменты с грохотом покатились по полу. Холод дерева обжёг кожу Энид через тонкую ткань пижамы.       Больше не было слов. Было только дыхание — тяжёлое, прерывистое у Энид и ровное, контролируемое у Уэнсдей. Были руки, грубо поднявшие тело Синклер чтобы посадить на деревянную поверхность, срывающие одежду в порыве страсти и жесте агрессивного присвоения. Были губы и зубы, оставляющие синяки и кровавые метки на плечах, шее, ключицах, спускаясь ниже по груди — немые свидетельства битвы, в которой не было победителя и побеждённого, потому что они уничтожали друг друга на равных.       Когда не осталось преград, Уэнсдей остановилась, глядя на Энид, прижатую к столу, дрожащую от ярости, боли и желания. Лунный свет выхватывал из темноты её разгорячённое лицо. От кожи был готов идти пар. — Вот твоя интимность, Синклер, — тихо произнесла Уэнсдей, и её голос был острее любого лезвия. — Не объятия и не шёпот признаний. А вот это. Боль, которую никто, кроме меня, тебе не причинит. Унижение, на которое никто, кроме тебя, я не соглашусь. Наше личное чистилище.       И она вошла в неё не как любовник, а как палач, приводящий в исполнение приговор. Три пальца проникли резко, без подготовки, причиняя боль, которую Энид приняла с рычащим стоном, впиваясь ногтями ей в спину, пытаясь ответить тем же, прижать её ближе, глубже, стать для неё такой же пыткой.       Это была ядовитая любовь. Сведение счетов на языке, понятном только им двоим. Каждое движение было продолжением их ссоры, каждое прикосновение — оскорблением, которое они с наслаждением принимали. Они не искали удовольствия. Они искали друг в друге дно, точку, где заканчивается боль и начинается катарсис.       Делая движения более резкими и хаотичными, Уэнсдей наклонилась к Синклер. Снова и снова завлекая ее в страстный поцелуй, в котором слышались стоны и рычания. Свободная рука Аддамс сжимала талию девушки до алых синяков, пригвоздив ту к столу. Энид выпустила когти и царапины на спине любимой стали кровавыми, глубокими.       Когда этот катарсис настиг оборотня волной, вырвавший громкий крик с воем и сдавленный стон у Уэнсдей от сжатых когтей на талии. Это было будто падением с обрыва. Мгновением полного уничтожения личности, после которого в темноте комнаты осталось лишь два тела, дрожащие в остывающем адреналине, и тяжёлый, густой воздух, пахнущий кровью, сексом и слезами. Обычный конец для их ссор.       Уэнсдей отошла первой. Её силуэт выпрямился. Она подняла с пола свою рубашку и молча надела её. Ткань пропиталась свежей кровью, оставляя большое пятно.       Энид лежала на столе, не в силах пошевелиться, глядя в тёмный потолок рядом с злополучной печатной машинкой, что стала немым свидетелем их примирения. Сквозь туман в голове она слышала, как Уэнсдей подняла стул и села печатать дальше свой роман.       Всего через мгновение в темноте снова раздался мерный, безразличный стук. Стук-стук-стук.       Никаких слов. Никаких объятий. Но все же, Аддамс протянула одну руку к раскрытой ладони волчицы, скрепляя их между собой.        В комнате воцарил призрачный запах их взаимного уничтожения, который для них пахнет как дом.       Энид закрыла глаза. И в уголке её глаза, скатилась последняя солёная капля, которую она даже не потрудилась смахнуть. Потому что это тоже было «как обычно». А Аддамс, после того как Синклер погрузилась в сон, аккуратно перенесла её на руках в кровать, брезгливо подцепив двумя пальцами ярко розовое одеяло, чтобы укрыть.

***

(Небольшой эпилог данной истории)

«Свидание»

      Прошла неделя. Напряжение в комнате не исчезло — оно витало в воздухе, как привычный запах старой бумаги и яда, ставший фоном. Ссоры вспыхивали по накатанной: брошенная фраза, летящий предмет, ледяной взгляд. Но теперь в этом был ритуал. Танец, шаги которого они знали наизусть.       В субботу утром Уэнсдей, не отрываясь от записи в своём дневнике, Энид подозревала, что это был подробный отчёт об их последнем конфликте, бросила через плечо: — Оденься. Мы выходим через десять минут. — Куда? — насторожилась Энид, откладывая телефон. — Это будет сюрприз. Надеюсь, тебя вырвет, — ответила Уэнсдей, щёлкая замком своего чёрного портфеля.       Энид фыркнула, но послушно стала искать подходящую для «сюрприза, от которого вырвет» одежду. Это вошло в привычку — её яркое неповиновение и её же молчаливое согласие на правила игры, которую устанавливала Аддамс.       Она повела её на заброшенное кладбище, на окраине Джерико. Не на ухоженную часть, а вглубь леса, где могилы XIX века тонули в плюще и колючем кустарнике. — И это всё? — разочарованно спросила Энид, озираясь. — Могилы? Уэнс, это даже для тебя банально. — Не могилы, — поправила её Уэнсдей, подходя к одной из самых древних плит. — Надгробия. Искусство резьбы по камню, уничтожаемое временем. Смотри. — Она провела пальцами по стёртой временем надписи. — Элизабет Ван Хельсинг. Умерла в 18 лет. Говорят, она была вампиршей, и местные жители вскрыли её гроб, чтобы вонзить ей в сердце осиновый кол. Они ошиблись. Это была её сестра-близнец, Анна, которая взяла её имя, чтобы спасти.       Энид, которая уже собралась язвить, замерла. Она смотрела на серьёзное лицо Уэнсдей, на её пальцы, с почти нежностью касающиеся холодного камня. — Откуда ты это знаешь? — Она мне рассказала, — Уэнсдей встретила её взгляд. В темных глазах не было и тени шутки. — Её призрак иногда играет здесь в шахматы. Сегодня у неё нет настроения.       Вместо ответа Энид села на соседнюю полуразрушенную плиту. Она не знала, верить ли в эту историю, но в голосе Уэнсдей была та самая, редкая нота — не яда, а… доверия. Доверия поделиться тем, что было по-настоящему важно.       Они провели там несколько часов. Уэнсдей рассказывала мрачные истории об усопших, а Энид, слушала. Она учила Аддамс плести из полевых цветов и колючек венки. Один — яркий, пёстрый сплела сама Уэнсдей для своей девушки. Синклер же сплела другой — из тёмных, почти чёрных цветов и сухих веток. — На, — она протянула тёмный венок Уэнсдей. — Чтобы ты лучше сливалась с окружающей средой.       Готка приняла его. Она не надела сразу, а повертела в руках, изучая. —Ты использовала болиголов. Он ядовит. — Я знаю, — Энид дерзко улыбнулась. — Может, он завершит твой образ ядовитой девы.       Уэнсдей наконец надела венок на свои чёрные косы. Выглядело это и смешно, и жутко, и… уместно. — Спасибо, — сказала она, и это простое слово прозвучало весомее любого признания в любви, на губах заиграла лёгкая, еле заметная улыбка. — Это менее отвратительно, чем твои обычные творения. — Всегда рада угодить, — проворчала Энид и в ответ получила протянутый пестрый венок из ярких цветов. Её глаза загорелись восторгом и украшение тут же оказалось на голове.       На обратном пути, когда они шли через лес держась за руки крепко переплетая пальцы между друг другом, Уэнсдей внезапно остановилась. — Смотри.       Между корнями старого дуба лежал мёртвый ворон. Его перья были идеально чёрными, будто он умер всего мгновение назад. — Какая красота, — с неподдельным восхищением прошептала Уэнсдей.       Энид сморщила нос, но не стала спорить. Вместо этого она подошла ближе и, преодолевая брезгливость, аккуратно поправила крыло птицы, чтобы оно лежало более эстетично.       Аддамс наблюдала за ней. Ничего не сказав, она достала из портфеля небольшой чёрный платок и накрыла им птицу, словно саваном. — Теперь он обретёт покой.       Они дошли до ворот академии в комфортном молчании. Прежде чем зайти внутрь, Уэнсдей обернулась. — Сегодня было… терпимо, — произнесла она, глядя прямо в глаза Энид.       Синклер улыбнулась. Она знала, что на их языке это значит «мне было хорошо». — Да уж, просто сказка. Сплошные мёртвые птицы и призраки. Надеюсь, в следующий раз ты сводишь меня на убийство маньяка. Слышала, это очень романтично. – слегка съязвила девушка в конце.       Уголок губ Уэнсдей дрогнул в подобии улыбки. — Я подумаю над этим.       Войдя в их комнату, они увидели, что она всё ещё завалена хламом прошлой ссоры. Никто не убирался.       Аддамс подошла к своему столу после похода в ванную. Рядом с машинкой теперь лежал яркий, пёстрый венок, который Энид аккуратно оставила. Уэнсдей взяла его и повесила на гвоздь над своим столом, рядом с засушенной летучей мышью. Первые яркие краски, что появились на мрачной стороне уже были грандиозным движением со стороны готки.       Энид увидела это. И ничего не сказала. Лишь ошарашенно пялилась на эту картину с приоткрым ртом. Уэнсдей подошла и легким движением сняла с себя темный венок, опуская его в руки Синклер. Та же радостно положила украшение на тумбочку около кровати.       Никаких объятий и никаких нежностей не последовало. Только два венка, занявших места в личном пространстве друг друга. И тишина, которая на этот раз была не враждебной, а… своей. Но всё же в Уэнсдей что-то надломилось. Толщ льда в сердце едва треснула. – Если хочешь, можешь спать сегодня со мной на кровати. – Правда можно?! – зрачки оборотня расширились от такого неожиданного дозволения и счастья. – Дважды предлагать не буду. – отрезала Аддамс и развернувшись на месте ушла в сторону кровати.       Всё было как обычно. Но что-то всё же сдвинулось. Энид счастливая пошла за любимой, как за светом маяка, предвкушая. Любовь странная вещь, она может быть как бутон розы, красивой, нежной и очаровывающей. Но может быть как и ее ствол в добавок. Шипастой, опасной и причиняющей боль, но зато какую приятную.