Бюрократический ад

Жужжащие лампы. Далёкий гул. Где-то мерно капает вода. Этот звук быстро становится нестерпимым. От него разрывается голова. Но и к нему привыкаешь. Когда бы ты не посмотрел на часы, стрелки не двигаются, но ты все равно поглядываешь на них время от времени. В месте, где время - пытка. Вокруг только искаженные неэвклидовой геометрией коридоры, двери, в которые невозможно зайти без предварительной записи, и очереди. Бесконечно тянущиеся очереди в окошки регистратур, секретарей, нотариусов и черт знает кого ещё, между которыми ты мечешься, как проклятый. Ты не слышишь других людей в очередях, не можешь к ним прикоснуться. Тогда было бы слишком просто убить скуку... так или иначе. Единственное, что ты знаешь о них – они ненавидят тебя всеми фибрами своей подгнившей души, ненавидят так сильно, что разорвали бы на куски, будь у них возможность (так же, как и ты их, впрочем), и что в руках у них точно такие же прошения о помиловании, как и у тебя. В коридорах сыро и душно, многие начинают гнить заживо в этой сырости, воздух становится затхлым, по стенам ползет плесень, но ты не можешь уйти. Тогда твою очередь займет кто-то другой. Кто-то ещё из сотен и тысяч тех, кому нужно не меньше твоего. Место, в котором эти толпы вынуждены прозябать представляет собой самый настоящий лабиринт. Вот только каждая из его стен противоречит законам физики и логики. Двери открываются друг в друга, лестницы стыкуются под неестественным углом, комнаты наслаиваются и дробятся, спорят за места в стенах. Часто даже тяжело понять, где здесь потолок, а где пол. Интерьер одновременно узнаваем и искажен, если не сказать сломан. Ты готов поклясться, что он перестраивается, когда на него не смотрят. Вряд-ли хоть кому-то здесь удавалось заглянуть в одну и ту же комнату дважды. Иногда попадаются вендинговые автоматы, вокруг которых, распластавшись по полу, громоздится целая куча людей. Их руки, протиснутые в отверстия для выдачи, яростно шарят по стеклу и внутренностям автомата то-ли в поисках его содержимого, то-ли в попытках вытащить руку. Во всяком случае, узнавать, что там не хочется, несмотря на то что в желудке ощутимо тянет от непроходящего голода. Окна есть только в коридорах, но облегчения они не приносят. Их невозможно открыть. Кошмарная духота только копится, сводит с ума. От нее перед глазами плывут темные круги. Коридорные окна – единственное, что дает примерное представление о том, как спроектировано место, где ты оказался. Они выходят в колодец. Невообразимо огромный, испещрённый слепыми провалами окон, уходящий куда-то в недра земли. Идеально круглый цилиндр будто изъяли из тела земли, оставив сквозную дыру, по стенам которой во всех направлениях расползся этот невообразимый бетонный муравейник. От этого вида голова только больше кружится. Ты знаешь, что глазницы окон наблюдают за тобой с той стороны бездны. Стены тянуться вверх и вниз, насколько хватает взгляда. Где-то там, наверху, почти неуловимо брезжит свет. Со временем у тебя накапливается целый реестр документов: справки, акты, протоколы, списки, бланки и медкарты. Как при жизни… чем дольше ты здесь, тем более смутными становятся представления о ней. В какой-то момент перестаёшь понимать зачем тебе обратно, но даже так, желание жить настолько сильно, что ты готов терпеть этот бюрократический ад. Ради одной только надежды выбраться. До какого-то времени сохраняется примерное понимание того, как ты выглядишь и что из себя представлял при жизни. До тех пор, пока они не сделают фото. Все по форме: 9/12 в четырёх экземплярах на фоне белой стены. Это для досье, без него дальше не пустят. Так что ты покорно встаешь к стенке и позволяешь себя сфотографировать. Правда на фото, уже не ты, а извращённое, уродливое нечто, до того искореженное и изломанное, что в нем с трудом углядываются человеческие черты. Зрелище не вызывает ничего кроме отвращения. Что у них за фотоаппараты такие? А потом тебя охватывает ужас. Рядом с фото стоит штамп. Один из шести возможных (или несколько, если ты совсем уж гнилой человек). На штампе указан грех. И монстр с фото — это действительно ты. Всегда был ты. Вот когда в полной мере осознаешь, что попал в ад. Дальше тебя причисляют к отделу, в соответствии с грехом и направляют на нужный этаж. Ты все ещё прижимаешь к груди прошение о помиловании. Свою единственную возможность на спасение. Подвал. Самый нижний и самый сырой из этажей, он простирается вглубь на многие и многие километры. Ты делаешь шаг и погружаешься туда, будто в омут. Это место тех, кто сломился под тяготами жизни, сдался унынию, сделался безвольным под его гнетом. Там, в глубине, погруженные в воду по колено, грешники наживую вытягивают из себя жилы, сматывают в клубки чёрных ниток и плетут из них сети. Тысячи и тысячи душ, сплетенные в сети непрекращающихся страданий. Нет ничего кроме боли. В скрипе трущихся друг о друга нитей они слышат свои собственные предсмертные крики. У них нет рта, но они кричат. Эти сети простираются на многие и многие мили, погруженные в чёрные воды безбрежного моря. Из него вытягивают сетями, надрывая жилы, прибывающих, с выжжеными морской солью глазами, чтобы и они вили из себя сети. Целую вечность непроглядная темнота и скрип трущихся друг о друга жил. Самоубийцы камнем идут на дно подвального моря, давление там настолько сильное, что невозможно ни пошевелиться, ни вздохнуть. Их разрывает изнутри, но они остаются неподвижны. Сознание и память не покидает их, как других. Мысли, разъедавшие их при жизни, вина и отчаяние, от которых они бежали, будут мучить их до конца времен. Если у тебя достает сил выбраться из вязкой, жгуче соленой воды, выпутаться из сетей или не попасться в них вовсе, то на берегу ты найдешь дверь, скрытую за отвалами. Неоновый свет таблички «выход» над ней слепит во мраке этого места. Отвалы тянуться вдоль всего берега, на мелководье в них заживо догнивают те, кто выбрался на берег, но рухнул без сил, не добравшись до двери. Съедаемые червями, мухами и плесенью они никогда не покинут это место. В их телах копошатся личинки, а кожа лопается и гноится. Когда плоти не останется их век окончательно прервется. Бесконечная лестница. Если ты придерживался ложной веры, был невежественен, тебя направят на один из нижних этажей по лестнице. Лестниц в аду огромное множество, но, когда видишь эту, сразу понимаешь, что это «та» лестница, хотя ничего примечательного в бетонных ступенях нет. Разве что цвет темноват. Пролет за пролетом, она уводит тебя все глубже и глубже, но нужный этаж все не приближается. Больше того, если сильно постараться, можно успеть заметить в следующем пролете свой, скрывающийся за поворотом, затылок. Лестница не ведет ни вверх, ни в низ, сколько по ней не иди. Потому как, ложная вера, ничто иное, как топтание на месте. Дорога без пункта назначения. В отчаянии грешник, запертый на лестнице, беснуется, рвет себе горло ногтями, заливая стены и пол кровью, в надежде освободиться, но это его не убивает. Пористый бетон впитывает кровь, будто губка. Если оставаться на месте достаточно долго он начинает медленно поглощать плоть. Процесс настолько медленный, что его можно долго не замечать, просто в какой-то момент обнаруживаешь, что за время, проведенное сидя на ступенях, они разъели бедра до кости. И ты снова срываешься на бег, перепрыгиваешь через ступени, лишь бы меньше их касаться. Пролет за пролетом. Но силы не бесконечны и приходится остановиться что бы перевести дух. Снова упереться спиной в стену и ступнями в пол. В медленно пожирающий тебя бетон. Что бы снова срываться на бег по зацикленной лестнице. Когда плоти не останется, грешника ждет небытие. С лестницы нет выхода. Буфет. Со штампом «Чревоугодие», сквозь путанные коридоры, тебя направляют прямиком в буфет. Звучит безобидно. Двустворчатая дверь с рельефными стеклами и искомым указателем располагается на одном из нижних этажей, так что приходится поплутать. контекст не сулит ничего хорошего, но в отличие от остального ада тут тепло, сухо и чисто. Даже пахнет чем-то сладким.  У входа стоит стопка пустых подносов. в зале помимо тебя ещё много фигур, они разбрелись по залу с подносами, но толпы не создаётся, все стоят обособленно. Люди, как ты догадываешься, очень темные и какие-то маслянистые, ты не придаешь этому значения. Когда ты берешь поднос и неуверенно подходишь к одному из окошек раздачи, то слышишь оттуда какой-то неясный гул, но задуматься о его природе не успеваешь. тебя сметает черным вихрем. мухи. Полчища мух. они вырываются оттуда черным облаком. Заползают в рот и уши, забираются под кожу. Неровным слоем корчащейся тьмы они облепляют тело и начинают есть. ты зажмуриваешься что бы не дать им пролезть по веки. попытки смахнуть их не действуют, в ужасе мечась по залу ты врезаешься в других несчастных, заставляя маслянисто-черное покрывало из насекомых, сидящих на них, встрепенуться. и вот весь зал прекращается в непроглядный гудящий вихрь.  Желание что бы они исчезли только множит их. а потом все снова замирает. груды насекомых, громоздящиеся на обглоданных, вечно восстанавливающихся, телах продолжают свое копошение, набивая свои маленькие оловянные желудки. Теперь поглощаешь не ты, а тебя. Курилка. Тех, кого чрезмерно влечет к желаниям плоти, не заставляют блуждать по коридорам в поисках нужной двери к наказанию, как прочих. Она неизменно оказывается прямо за спиной в момент получения приговора. На двери непритязательный указатель – сигарета в красном круге. За дверью кошмарный холод. Здесь нет пространства как такового, нет ни верха, ни низа, ни какой-то поверхности, на которую можно было бы опереться. Нет ничего и никого, даже звука. В пачке, которую ты нащупываешь у себя в кармане, одна сигарета, ты закуриваешь что бы хоть немного согреться. Ты не чувствуешь ничего, кроме пронизывающего тело холода. Он забирается под кожу, отравляет, душит. Размокшая, за время в сырых и душных коридорах приемной, кожа трескается. Зудит. Поддев ее ногтями, ты случайно скалываешь целый пласт. Страха нет, вообще ничего нет. Чувства, бушевавшие внутри, вымерзли. Так что внезапно оголившиеся нижние слои дермы и подкожного жира выглядят даже занятно. Ты разглядываешь рану какое-то время, но скоро и ее покрывает наледь. Сигарета заканчивается. Вопреки здравому смыслу ты снова тянешься в карман за, как тебе известно, пустой пачкой. Руки не слушаются. В пачке одна сигарета. Ты закуриваешь. Крохотный огонек не согревает, только создает видимость. Некроз беспрепятственно ползет по телу, кожа отходит слоями, можно было бы отследить как один за одним отказывают органы, но ты слишком сосредоточен. Ты куришь сигарету за сигаретой в попытках ухватить ускользающее тепло, это жажда, которую невозможно удовлетворить. Легкое колебание едва потеплевшего воздуха дразнит стремительно остывающее нутро. Оно требует жара. Ни в человеческом теле, ни в самоудовлетворении, ни в тлеющем кончике единственной, доступной сигареты не найдется достаточно тепла что бы удовлетворить холод, жрущий блудника изнутри. Чувство неудовлетворенности, двигавшее таким человеком при жизни, не отпустит его и после смерти. Выход можно обнаружить, только осознанно отказавшись кормить воронку, внутри себя, всасывающую чужое тепло. Переговорная. Еще в коридорных очередях можно заметить, что есть те, кто сидит без бумаг. Совсем. Это кажется странным в месте, где все, что ты можешь делать, это оформлять получение справки, на получение справки. Но если присмотреться, то бумага им действительно ни к чему - все печати и подписи горят клеймами прямо у них на теле.  Это убийцы и просто жестокие люди. После получения досье их направляют в «переговорную». Переговоры в данном случае представляют из себя непрекращающееся массовое побоище. Здесь грешники обретают возможность касаться друг друга и ненависть к этому месту, ярость, от пылающей болью прожженной кожи и невыносимая скука заставляют грешников зверски набрасываться друг на друга. Поток новых участников бойни никогда не заканчивается, на смену уже растерзанным прибывают все новые. Оторванные шматы плоти, помеченные клеймами, буквально распадаются под ногами дерущихся на хрустящих хитином тараканов. Их блестящие спинки разбегаются по всему аду. Вот ты был человек, в ярости рвущий других на куски, а теперь ты - легион маленьких юрких насекомых и твои глаза смотрят в тысячи разных направлений. Ты дезориентирован. После пережитой боли не сразу соображаешь. А потом тебя разрывает колоссальным по силе ударом. И снова. И снова. И снова. Это легионы грешников во всех уголках ада случайно или намеренно давят пробежавшего мимо таракана. Архив. Архив — это пространство, которое кажется бесконечно огромным и одновременно личным, это обитель гордецов. Стеллажи книг угрожающе нависают над тобой, пока ты протискиваешься в читальный зал. Невозможно представить себе истинный масштаб этого места, оно тянется настольно, насколько достает взгляда. Все места в нем заполнены, никто не отрывает взгляда от книги, никто не отзывается, твой голос будто гаснет в здешней гулкой тишине, слышится только шелест страниц. Тогда ты тоже берешь первую попавшуюся книгу, ни на одном корешке нет названия, и понимаешь, что она о тебе. Все там описанное – ты. Твои слова и мысли, идеи и мотивы, все – ты. Каждая книга, какую бы ты не взял, словно открывает твою внутреннюю суть, твои мысли, переживания и тайные желания, в каждой ты находишь отражение своей личности. Ты погружаешься в чтение, есть ли что-то интереснее себя самого? Со временем ты начинаешь ощущать себя всё более перенасыщенным этим потоком, ты уже кажешься себе избыточным, а границы твоего собственного я начинают размываться. Начинается распад. А если это не только ты? И кто ты в себе? Один ли ты? Кто ты? Эго растворяется, в коллективном сознании архива. Все эти люди в читальном зале – единое «Я», сросшееся в коллективное бессознательное. Выход прямо в конце зала, стоит только встать и уйти. Оторвать «себя» от единого разума, оставив ему пласты собственной личности, обрывки своего эго, встать и уйти. Как бы там ни было, выбравшись из своего отдела ты поднимаешься под самую крышу. Последний этаж пуст, там только один кабинет. В нем тот, кто должен поставить последнюю печать. Белизна стен слепит, от твоих ног по идеально-чистому кафелю расползаются грязно-бурые липкие пятна. Едва-ли от тебя что-то ещё осталось, но все подписи и печати собраны. Осталась последняя. Свобода ждёт тебя прямо за дверью. В кабинете кромешная темень, только офисная лампа выхватывает край рабочего стола. Тот, кто сидит за ним столь огромен, что уловить взглядом его лицо не выходит. Если он не является комнатой сам, то точно занимает ее целиком. В гробовой тишине он протягивает тебе руку за бумагами. Читает. И вот с глухим стуком последняя печать опускается на документ: "отказано" Кажется, в кабинете образовался вакуум. Весь воздух сжался в нем до точки. А потом раздался страшный, скрежещущий звук. Что-то каркало, разрывалось и булькало. Несколько запоздало ты понимаешь, что это звучит твой собственный смех. Миг и ты слышишь жужжащие лампы. Далёкий гул. Где-то мерно капает вода. Ты стоишь в очереди и в руках у тебя прошение о помиловании.