Покоряя небеса

Глава 1. Два неба. Говорят, небо над Флансвэллом — самое красивое в мире. Оно никогда не бывает пустым: с самого рассвета и до глубокой ночи его прорезают стаи летунов, чьи отточенные движения заставляют толпу замирать в восхищении. Они не просто летали — они озоряли небеса одним лишь своим присутствием, рисуя в вышине живую, дышащую поэзию полета! Столица гудела, как гигантский радостный улей: звонкие возгласы зрителей, торопливые шаги дельцов и сводки дикторов, не умолкавших ни на секунду. Здесь, казалось, даже воздух был заряжен амбициями, а счастье не просто возможно — оно было неизбежно, как восход солнца над высокими шпилями. И ритм всей этой великолепной жизни задавали именно гонки. Они являлись для Флансвэлла не просто частью этого мира. Они и были всем миром. Гонки для жителей столицы не просто спорт — это был сильнейший двигатель экономики, где решались судьбы многих. На биржах курсы акций взлетали и обрушивались в пропасть в такт победам и поражениям знаменитых летунов. Огромные вывески и множество плакатов разглашали о каждом значимом событии, связанным с этой сферой. А имена действующих чемпионов знал каждый котёнок, мечтавший когда-нибудь парить под салютом из конфетти и восторженных криков. Но как бы мне не хотелось омрачать описание столь превосходного места, моя история начинается далеко не в столице, которую я наверняка сравнил бы с раем. Но что поделать? Я не выбирал где и в какой именно семье мне рождаться. Жизнь распорядилась сама. Меня зовут Хьюго. И я родился совершенно под другим небом: серым, низким, словно придавленным к земле тяжестью собственной безнадежности. Оно висело над рыбацким поселком под названием Нижние Ключи, затерянном где-то далеко от того мира, о котором я грезил ежедневно. Мой дом — если это конечно можно было назвать домом — был старым, покосившимся строением на самой окраине. Ветер свободно гулял по его щелям, а единственным местом, где мне хотя бы иногда удавалось остаться наедине, был чердак. Он являлся моей тайной вселенной, моим святилищем. Под низким потолком, затянутым ковром пыльной паутины, хранились мои сокровища. Не алмазы и не золото, а нечто более ценное. По крайней мере так считал я. Это были старые, уже пожелтевшие от влаги газеты со сводками гонок, которые мне только удавалось урвать у заезжих торговцев. Добыть их было сродни подвигу. Представьте: таскать целый день тележки с вонючей рыбой, от которой меня уже воротит, чтобы горсть заработанных монет тут же изъяла грубая лапа отца — всё ради очередной порции отравы, что медленно превращала его в злобное подобие того летуна, каким он когда-то был. Утаить от него хоть немного на еду уже было большим риском. А потратить хоть грош на свежий тираж с новостями из Флансвэлла? Это было бы непростительной роскошью, предательством собственного выживания. Поэтому я был бесконечно благодарен Руби и Оттису. Мои друзья, моя опора. Они приносили мне купленные на свои деньги газеты и я впитывал каждую строчку. Так я оставался на плаву, так я знал, что мой кумир, «Золотой Ворон», все так же незыблемо парил на вершине. Каждая новая его победа отзывалась во мне странным эхом — будто это я сам, преодолев немыслимое сопротивление, первым пересекал финишную черту. По моим жилам разливалось пьянящее чувство, горьковато-сладкий коктейль из восторга и зависти. Оно было тем топливом, что не давало мне окончательно потонуть в трясине отчаяния. Оно держало меня на плаву, когда все вокруг пыталось утянуть на дно. Мой взгляд неизменно находил главную реликвию моего тайника — постер. «Золотой Ворон» в своей первой победоносной позе. Бумага выцвела, края истерлись и были заботливо подклеены, но энергия, застывшая в том вираже, была все так же могущественна. Именно тогда, с этой самой гонки, все поняли: в небе появилась новая сила, метящая в вечность. И с каждым взлетом он лишь утверждал свое право быть первым. На чердаке, среди этого хлама, пахнущего древесной трухой и старыми мечтами, я был королем. Я закрывал глаза, и скрип балок превращался в рев трибун, а свист ветра в щелях — в свист воздуха под моими крыльями. Я мчался в самой гуще гонщиков, плечом к плечу с Золотым Вороном, чувствуя, как мышцы горят, а сердце готово выпрыгнуть из груди. И я побеждал. Легко и закономерно, как дышал. Благо подобными ощущениями я не был обделён и тоже участвовал в местных гонках. Да, даже здесь, в Нижних Ключах, где небо было низким и серым, мы пытались подражать нашим богам. Наши «гонки» были жалкой пародией — без правил, без трасс. Но адреналин, выжимавший крик из легких, был самым настоящим. В эти мгновения я почти не чувствовал тяжести на своих крыльях. Почти. Мы срывались с условного старта, как стая испуганных птиц, поднимая тучи пыли. Крики, смех, отчаянные взмахи крыльев — всё сливалось в единый гулкий кавардак. И я всегда был первым. Здесь меня прозвали «Чёрным Вороном». Поначалу с насмешкой, мол, парень слишком серьёзно всё воспринимает. Но вскоре это прозвище стало звучать с оттенком уважения, почти страха. Я был тенью, которая неизменно оказывалась впереди. Я чувствовал каждую воздушную струю, каждый завихренный поток, будто моё тело было настроено на самую душу ветра. В эти минуты я не был жалким сыном пьяницы, потерявшим все на этих гонках. Я был тем, кем должен был стать. Я был тем, кем восхищался. — Ворон впереди! Опять! — доносился сзади чей-то взволнованный крик. Я не оглядывался. Я вжимался в воздух, делал резкий доворот вокруг верхушки нашего маяка и устремлялся обратно. В эти секунды я забывал всё: и голод, и усталость, и горечь, подступавшую к горлу при мысли о доме. Я был свободен. Я был быстр. Я был непобедим. — Сегодня Черный Ворон снова сделал всех вас! — выкрикивал я, торжествующе приземляясь на пыльную землю у старого дуба, служившего нам финишной чертой. Мои легкие горели, а крылья приятно ныли от напряжения. Сзади, запыхавшиеся, подкатывали остальные. В их глазах читалось знакомое сочетание досады и восхищения. Эти воспоминания были такими яркими, что казалось, будто я всё ещё там, а не здесь, на этом пыльном чердаке. Я медленно открыл глаза. В нос снова ударил запах старого дерева и затхлости. В лапах по-прежнему лежала потрёпанная газета, а перед глазами я держал тот самый, выцветший от времени постер. «Золотой Ворон». Улыбка на его морде была всё такой же победоносной, а моя — уже нет. Я провёл когтем по газетному листу, по строчкам, рассказывающим о его очередной победе. Как бы мне не нравилось представлять себя победителем, всоминать о своих достижениях в Нижних Ключах, я всегда возвращался в реальность. И каждый раз разочаровывался. Здесь, в тишине, мои триумфы были лишь тенями, призраками, которые не могли согреть. И тут тишину разорвало. Мои грезы прервал знакомый, леденящий душу звук — тяжелые, заплетающиеся шаги по лестнице. Я замер, стараясь не дышать. Взгляд в панике забегал по разложенным газетам, по плакату. Спрятать? Уже поздно. Звуки на лестнице становились всё ближе, громче, неумолимее. Я застыл, как мышь под взглядом совы, бессмысленно сжимая в оцепеневших лапах номер с репортажем о последней гонке. Все что удалось сделать — запихнуть свой драгоценный постер Золотого Ворона подальше. На чердак, заполняя его собой, поднялся Лекс. Его когда-то гордая осанка летуна сменилась на вечную сутулость, а в глазах плескалась мутная озлобленность. — Опять ты в этой норе без дела околачиваешься? — прозвучал хриплый голос, от которого кровь стыла в жилах. Я сделал вид, что не замечаю его раздражения, отведя взгляд к запылённому окошку. Спокойствие, которое я пытался изобразить, было лишь тонкой плёнкой, под которой бушевало море страха. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже внизу. — Если пришёл за деньгами, то напрасно, — произнёс я, тщательно подбирая слова. — Ты забрал всё, что было, в прошлую пятницу. А новых выплат от Роланда я ещё не получал. — Вранье! — он рывком сократил расстояние между нами, и волна перегара ударила в ноздри. — Ты снова хочешь присвоить деньги себе! Именно тогда я совершил роковую ошибку — инстинктивно отодвинул крыло, пытаясь лучше прикрыть ящик. Неуклюжий жест, выдавший всё разом. Зрачки его сузились, а взгляд, острый и цепкий, уловил это движение. — В сторону! — Прорычал он с такой тигриной яростью, что инстинкт заставил меня отпрянуть самому, давая ему проход. И тогда он увидел. Увидел все то, что я так долго прятал от него. Все внутри меня сжималось. Сцепив зубы, мне оставалось только стоять и ждать своего приговора. Отец же молчал. И только сбитое дыхание выдавало его злобу. —Я ведь говорил тебе выбросить это барахло! — Слова сорвались с его губ отравленными стрелами. На его морде застыла гримаса, словно он касался чего-то мерзкого. — Думаешь, пыль с этих бумажек сделает тебя одним из них? Считаешь, что примут в свои ряды выкормыша из Нижних Ключей? В горле застрял ком. Голос, предательски сорвавшись, выдавил наружу накопившееся: —Они бы приняли! Если бы ты... если бы ты позволил расправить мне крылья! Ты же тоже летал! Почему я не могу даже попробовать?! Морда Лекса исказилась, будто от физической боли. Упоминание прошлого всегда действовало на него, как удар хлыста. — Потому что всё это — ложь! — его рык заглушил завывание ветра в развалинах нашего дома. — Дурацкие сказки для таких же слепых котят, как ты! Мы — отбросы, Хьюго! Грязь, которую счищают с когтей те, кто наверху! Пора бы тебе выучить это простое правило и заняться наконец-то чем-то дельным. В ушах стоял оглушительный гул. Я проклинал себя за эту вспышку слабости. Промолчи — отделался бы парой оплеух и ледяным молчанием. Но было поздно. Его цепкие когти уже впились в пачку пожелтевших газет. — Верни! — крик вырвался сам собой, и я бросился вперёд, охваченный слепым отчаянием. — Это моё! — Здесь нет ничего твоего! — Лекс фыркнул, и грубый толчок его лапы отшвырнул меня, как котёнка. Я отлетел, больно ударившись основанием крыла о какой-то косяк. Острая, знакомая боль пронзила тело, заставив сжаться. Сверху донёсся его хриплый смешок. — Видишь? Летаешь ты превосходно. Прямо вниз. В точности, как твой старик. Он с театральным наслаждением, не сводя с меня глаз, начал рвать газеты. Медленно. Клочья бумаги с улыбающейся мордой Рудольфа — моего кумира — посыпались на меня, как снег позора. В висках застучало. Ярость, горькая и недетская, поднялась из самой глубины, сжигая стыд и боль. Я поднялся на дрожащих лапах, чувствуя, как злость переполняет меня, и прорычал ему вслед, вкладывая в слова всю накопившуюся ненависть: —Я никогда не стану таким, как ты! Это ты... только ты своим вечным нытьем и злобой втаптываешь нашу семью в грязь! Ты сломался и сдался, а теперь не даешь взлететь мне, потому что боишься! Боишься, что я смогу! Да ты просто ты мне завидуешь! Завидуешь, что у меня ещё есть крылья, а ты свои давно променял на выпивку! Отец развернулся молниеносно, с той самой скоростью, о которой ходили легенды. Я даже не успел моргнуть, прежде чем его лапа с блеснувшими когтями обожгла мою морду. Голова с силой дёрнулась в сторону. — Заткнись, щенок! — его голос хрипел, прорываясь сквозь ярость. — Виноват здесь только Рудольф! Это «Золотой Ворон» украл моё место под солнцем! Это он подрезал мне крылья и столкнул в грязь, обрекая нас на эту жалкую жизнь! А ты... ты, как последний дурак, преклоняешься перед ним! Он тяжело дышал, его могучие крылья, когда-то гордость небес, а ныне обвисшие и неопрятные, нервно вздрогнули. В его глазах, помимо гнева, на мгновение мелькнуло что-то ещё — старая, незаживающая рана. И в этом взгляде я внезапно с ужасом осознал, что его ненависть — это всё, что у него осталось. И он никогда не отпустит её. — Наше место — здесь! — его голос сорвался на хриплый шепот, но от этого слова прозвучали не слабее, а лишь ядовитее. — В грязи Нижних Ключей. И главное — подальше от столицы. Смирись с этим, Хьюго. Только сунься в Флансвэлл, и они сразу увидят в тебе сына "того самого Лекса-Неудачника"! — Он ткнул тяжелой лапой в мою грудь и с самодовольным выражением фыркнул— Мое клеймо и на тебе тоже. Его не смыть как не пытайся. Так что летать... — он горько усмехнулся, обводя взглядом наше убогое жилище — летать нам не дано. С этими словами он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Из щели тянул холодный, влажный ветер с болот. Я замер, прислушиваясь к затихающим шагам — тяжелым, увязающим в грязи, будто навсегда прикованным к земле. Тишина, наступившая после бури, была оглушительной. По моей морде, от рассеченной брови и до самого подбородка, медленно стекала струйка теплой крови. Ее солоноватый вкус примешался к вкусу пыли и поражения. Но странным образом боль притупилась, а жгучий стыд отступил, сменившись чем-то твердым и холодным. И тогда я наконец-то отмер, а затем поднял голову, посмотрев в дверной проем, откуда как раз исчезла фигура отца. — Нет, — прошептал я так тихо, что это был даже не звук, а лишь движение губ. Я говорил это не ему, а себе. — Не дано летать тебе. А я... Я сделаю это.