Покоряя небеса

Глава 2. Друзья

Первым, что мне удалось ощутить, была не прохлада утра и не первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели чердака, а тупая, назойливая боль над левым глазом. Она пульсировала в такт ударам сердца, живым напоминанием о вчерашнем унижении. Я лежал на своей жесткой лежанке и смотрел в потолок, где пыльные паутины медленно танцевали в солнечных лучах. Память возвращалась обрывками, но каждый из них был отточен и остер, как лезвие. «Наше место — здесь! В грязи Нижних Ключей. И главное — подальше от столицы. Смирись с этим, Хьюго.» « Летать нам не дано. » Хриплый, пропитый голос отца звучал в ушах, будто тот стоял рядом. Затем – резкий удар, вспышка боли и горький привкус стыда, смешанный с запахом дешевого сидра. Эти воспоминания впивались в душу больнее, чем любая физическая рана, отравляя самое начало дня. Даже солнечные лучи, обычно дарящие надежду, сегодня казались блеклыми и безрадостными. Отец никогда не подпустит меня к настоящим гонкам! А что будет, если он узнает, что его сын участвует в подпольных вылетах с другими подростками? Да он просто убьет меня. Не метафорически – буквально. Причем Лекс позаботиться о том, чтобы моя смерть была как можно мучительнее. Я прислушался, затаив дыхание. Снизу доносился тяжелый, прерывистый храп, местами переходящий в сипение. Спит. Слава небесам. Мои движения стали выверенными и осторожными, словно я шел по лезвию ножа. Каждая половица под лапами была потенциальным предателем, готовым громко заскрипеть и выдать меня. Я не спускался по лестнице, а скорее скользил вдоль стены, минуя известные мне скрипучие ступени. Этот путь приходилось проделывать по сотни раз – настоящий ритуал выживания в моем личном аду. На кухне царил привычный хаос после очередной пьянки. Опрокинутые бутылки из-под дешевого сидра валялись на полу, крошки и остатки вчерашней еды покрывали стол, а разлитое пятно чего-то липкого и сладкого украшало когда-то белую скатерть. Видимо, Лекс вчера усердно запивал «свое горе» после нашего разговора. Стиснув зубы, я переступил через несколько бутылок и направился к раковине. Этот мусор под ногами вызывал во мне тихую ярость. Дому давно не помешала бы генеральная уборка. Проблема заключалась лишь в том, кто все это будет делать? Нет, конечно, первое время, когда отец только начал убиваться своим горем, я всеми силами старался помогать и ему, и матери. Каждый день я наводил чистоту, вычищая этот дом от следов его разрушения. Но с каждым днем мусора становилось все больше, а отчаяния – все глубже. А после того, как я устроился на работу и стал участвовать в подпольных гонках... сил попросту не оставалось на банальную уборку. Я возвращался домой и заваливался спать, едва добравшись до своей лежанки. Да и какой смысл убираться, чтобы на следующий день проснуться в том же бардаке? Поднимать эту тему с отцом было бессмысленно и опасно. Мать... Клэр. Она сдалась вместе с ним. В ней вообще будто не осталось ничего живого: целыми днями она прозябала в своей комнате, смотрела куда-то в одну точку и, казалось, разучилась разговаривать. Я пытался приводить ее в чувства – приносил еду, говорил с ней, пытался заинтересовать чем-то. Но ее глаза оставались пустыми, будто кто-то выключил свет внутри. Клэр была тенью, призраком в этом доме-гробнице. В горле ужасно першило. Я быстро выпил стакан воды, чувствуя, как прохладная жидкость приносит временное облегчение. Повернувшись, я не смог вынести этого хаоса. Заставил себя собрать осколки, тщательно вытереть стол, вымести хотя бы часть мусора. Это была моя очередная отчаянная попытка отвоевать у окружающего хаоса хоть крошечный островок контроля – доказать себе, что не все еще потеряно. Заглянув в ванную, я «полюбовался» в затертом зеркале на последствия вчерашнего. Рассеченная бровь была теперь запекшейся багровой линией, заметной и некрасивой. Ее ничем не спрятать, как бы я ни пытался скрыть за своей челкой. Снова придется придумывать оправдания перед друзьями. Мысль о том, что Оттис будет кипятиться от возмущения, а Руби – смотреть на меня своим понимающим, пронзительным взглядом, заставляла сжиматься изнутри. Я ненавидел их молчаливое участие, их жалость, потому что она была живым напоминанием о моем унижении. Мне не нужна их жалость. Я не выношу их измученных взглядов. Мне нужно самому справиться с этими проблемами, а не впутывать в них друзей. Они и без того слишком много для меня сделали. А сколько раз я пытался оттащить Оттиса, чтобы тот не лез в драку с моим отцом? Пускай тот и стал пьяницей, но его удары по-прежнему точные и тяжелые. Я не раз испытывал это на себе и не хочу, чтобы мой лучший друг пострадал из-за меня. Вернувшись на чердак, я бесцельно перебирал свои сокровища – пожелтевшие вырезки из газет с изображением Рудольфа, схемы трасс, затертые до дыр. Сегодня даже эти реликвии не приносили привычного утешения. Они казались просто кусками бумаги, бесполезными и наивными. Лекс уже знал о тайнике. Если он найдет мои сокровища во второй раз, мне не удастся отделаться так же легко. Но куда я могу все это деть? Лапа не поднимается все это выкинуть! Это... это вся моя жизнь, моя надежда, мой побег от реальности. И когда мои мысли достигли пика глубокого отчаяния, послышался слабый стук маленького камушка, ударившего в оконце. Я вздрогнул, инстинктивно пригнувшись. Через мгновение раздался сдавленный, но отчетливый шепот: — Хьюго! Вылезай скорее, а то Роланд нам уши протрещит о пунктуальности! Голос Оттиса. Уверен, Руби тоже там, внизу. Я потянулся к ране на брови, сделал глубокий вдох, словно надевая невидимые доспехи, и вышел к друзьям. На пыльной дороге меня ждали двое. Оттис, высокий и крепкий, с белой шерстью и всегда серьезным выражением морды, буквально излучал нетерпеливую энергию, подбрасывая и ловя камешек. Его хвост нервно подергивался – верный знак его раздражения. Рядом, прислонившись к забору, стояла Руби. Она была меньше ростом, ее светлая рыжая шерстка всегда казалась аккуратной, а большие глаза видели гораздо больше, чем она показывала. — Наконец-то! — начал было Оттис, но слова застряли у него в горле. Его брови поползли к переносице, камень замер в лапе. Он уставился на мою бровь, и веселое оживление смыло с его морды, как ветром. — Охренеть... Хьюго... Он что, снова? Руби не сказала ни слова, лишь сочувственно покачала головой. Она смотрела на меня, и в ее глазах читалась бездонная грусть. Она всегда тщательно подбирала слова, предпочитая точность и уместность эмоциональным взрывам. Ее молчание было красноречивее любых упреков. А вот Оттис фильтровать свою речь не собирался. Его глаза вспыхнули холодным огнем. Он был зол – не на меня конечно же, – а на моего отца, на этого вечно пьяного неудачника, который в очередной раз поднял свою поганую лапу на их друга. Стыд и злость, всегда ходившие парой, снова сжали мое горло. Все придуманные утром оправдания разом улетучились. Впрочем как и моя уверенность. И я выдал самое глупое, что только могло сорваться с моих уст: — Ничего страшного, — буркнул я, глядя куда-то в сторону пристани. — Я просто... неловко повернулся на чердаке. Ударился о балку. Сами знаете, теснота! — Попытался выдавить из себя привычный смешок, но получилось слишком жалко и неестественно. Я рванул вперед, стараясь перевести внимание на предстоящую работу. «Надо успеть на пристань, пока не опоздали». Без труда я проскочил мимо друзей, стараясь сохранять беззаботный вид, притворяясь всесильным и не имеющим проблем. Мне хотелось возглавить наш обычный маршрут, но Оттис шагнул наперерез: — Хьюго? Ты сейчас серьезно? — его голос дрожал от возмущения. — Да у тебя каждый второй день «балка» какая-то находится! Может, мне наконец-то сходить, поговорить с этой «балкой»? — Оттис, — тихо, но твердо сказала Руби. Всего одно слово, но в нем был целый спектр смыслов: «Остановись. Он не хочет говорить об этом». — Ну что Оттис?! — Он крикнул так громко, что где-то вдалеке вспорхнула птица. Руби потупила взгляд, а друг сердито перевел взгляд на меня. — Мне нужно знать, что мой лучший друг не лежит каждый вечер с разбитой мордой! Мне нужно знать, что ты можешь прийти ко мне и сказать: «Оттис, помоги»! Но ты не приходишь. Ты отгораживаешься. Словно мы тебе чужие. Его слова ударили больнее, чем любая оплеуха отца. Я стоял, опустив голову, не в силах выдержать его взгляд. Оттис замер, его грудь тяжело вздымалась. Он резко развернулся и с силой швырнул камень в сторону ближайшего дерева. — Черт! — выдохнул он. — Делайте что хотите! Я пошел. Мы с Руби переглянулись, вздохнули и пошли следом за ним. В конечном итоге никому из нас нельзя опаздывать на работу. Мы шли к пристани в гробовом молчании. Оттис брел впереди, его плечи были напряжены, хвост волочился по пыли. Руби шла рядом со мной, и иногда ее плечо слегка касалось моего – безмолвное напоминание: «Я здесь. Я с тобой». Но сегодня даже ее молчаливая поддержка не могла растопить лед, сковавший мое сердце.

***

Пристань «Омут» встретила нас привычным зловонием и хаосом. Она была сердцем нашей деревни – старым, изможденным, но все еще работающим сердцем. Длинные, прогнувшиеся под весом лет деревянные пирсы уходили в мутную морскую воду. Полуразвалившиеся склады с прохудившимися крышами стояли вдоль берега, словно пьяные стражники. Воздух здесь был насыщен едким коктейлем запахов: соленой морской воды, гниющие водоросли, смола от старых досок и, конечно, рыба. Всепроникающий, густой, тошнотворный запах рыбы, который въедался в шерсть, в одежду, в самые поры, становясь частью тебя. Для нашей троицы это место было и проклятием, и спасением. Пристань была единственным местом в глухой деревушке, куда их, подростков, соглашались брать на работу без особых требований. Я трудился здесь по приказу отца. Лекс считал, что сын должен «знать свое место», а заработанные тяжелым трудом деньги тратились на очередную порцию выпивки. Оттис же копил по собственному желанию – он грезил о будущем, которое хотел построить своими лапами. Руби, чья семья была чуть зажиточнее, могла бы и не работать, но приходила на пристань каждый день – просто чтобы побыть рядом с друзьями, чтобы составлять нам компанию в нелегком труде. Она не таскала тяжелые телеги – ее хрупкие плечи не выдержали бы такой нагрузки, – а занималась фасовкой улова и уборкой, стараясь сделать общую долю чуть светлее. Роланд, вечно недовольный старый кот, уже ждал нас, постукивая когтем по деревянному причалу. — Опоздали на семь минут! — проворчал он. — Из вашей оплаты вычту. Берите телеги, работа сама себя не сделает. Работа началась – тяжелая, грязная, однообразная. Я вгрызся в нее с какой-то отчаянной яростью, пытаясь физической болью заглушить душевную. Скользкая, холодная, отвратительная рыба. Сельдь, окунь, щука с тусклыми, застывшими глазами. Я хватал покрытые слизью тушки, и каждый раз меня передергивало от омерзения. Этот запах, липкая чешуя на лапах, ощущение холодной, мертвой плоти – все это вызывало у меня лишь тошноту. Я наваливался на тележку, чтобы сдвинуть ее с места, и тащил по шатким, скользким мосткам, чувствуя, как напрягается каждая жила. Не мог я смотреть на рыбу без содрогания – ее вид сразу же возвращал его сюда, к этим вонючим трюмам и ощущению безысходности. Каждый мускул моего тела горел, дыхание сбивалось. Это была тяжелая работа, но она была простой, понятной и хоть как-то помогала заглушать внутреннюю боль, ту, что разъедала изнутри. Скользкая, холодная рыба, пронизывающий запах, усталость, въедавшаяся в кости – все это было предпочтительнее тишины, повисшей между мной и Оттисом. Я украдкой наблюдал за друзьями. Руби трудилась методично и аккуратно, ее движения были выверенными и экономичными, будто она рассчитывала каждое свое действие. Она раскладывала рыбу по ящикам, подметала чешую, и ее спокойное присутствие немного смягчало гнетущую атмосферу каторжного труда. Оттис же работал методично, но в каждом его движении читалась сдержанная ярость, которую тот выплескивал в действие. Он работал сломя голову, рыча на непослушную тележку, пиная колесо, когда оно застревало. Я отвел взгляд и больше не решался на него смотреть. Все оставшееся время мы так и провели, избегая смотреть друг на друга, словно стали чужими. Во время очередного рейса моя тележка с грохотом застряла в щели между досками. Я уперся в нее плечом, пытаясь вытолкнуть, но колесо будто вросло в гнилое дерево. Раздраженно фыркнув, понимал, что придется выбираться из пряжки, чтобы вытолкнуть телегу. Однако не успел этого сделать, как ко мне подошел Оттис. — Дай-ка, — сказал он все еще хмуро, подойдя с другой стороны. Он не смотрел на меня, упираясь в тележку спиной. В этот момент я начал толкать телегу вперед и в конечном итоге мы вместе вытолкали ее. — Спасибо, — хрипло выдохнул я, все еще ощущая себя провинившимся котенком. — Не за что, — отозвался Оттис, и в его голосе уже не было злости, лишь тяжелая, знакомая усталость. Он прошел дальше, к следующей корзине, его спина была напряжена, будто он нес на плечах не рыбу, а весь груз нашей утренней ссоры. Я стоял, чувствуя себя последним подлецом, когда ко мне бесшумно подошла Руби. Она не просто приблизилась — она появилась, как всегда, в самый нужный момент, словно чувствуя нависшую между мной и Оттисом тоску. — Хьюго, — ее голос был тише шепота ветра, но ясно слышным сквозь шум пристани. Она не смотрела на меня, а наблюдала за Оттисом, который яростно швырял сельдь в тележку. — Посмотри на него. Я посмотрел. Оттис работал с каким-то саморазрушительным упорством, будто хотел физической болью в мышцах заглушить другую — от обиды и беспомощности. Я заметил это еще раньше, но старался не придавать этому особого значения. — Он не злится на тебя, — продолжила Руби, наконец повернув ко мне свои большие, спокойные разного цвета глаза. В них не было упрека, лишь глубокая, утомленная печаль. — Он злится за тебя. А еще — на себя. Потому что стоит здесь, в двадцати шагах, и не может ничего изменить. Она сделала маленькую, почти незаметную паузу, давая словам просочиться в сознание. — Ты говоришь, что не хочешь впутывать нас в свои проблемы. Но, закрываясь, ты впутываешь нас в худшее — в неведение. В догадки. В страх, что однажды мы опоздаем. — Она мягко коснулась моей лапы. Та была холодной от воды, но прикосновение жгло. — Он для тебя почти брат, Хьюго. И ему нужна правда. Оттис просто хочет знать, что а тобой все будет в порядке. Она отпустила мою лапу и легонько подтолкнула в сторону Оттиса. — Иди. Дай ему шанс снова почувствовать, что он может тебе хоть чем-то помочь. Хотя бы выслушать. Иначе эта трещина между вами... она будет только расти. В ее словах не было приказа. Была лишь безжалостная, кристальная ясность. Она видела самую суть, как всегда. Она понимала, что моя ложь о балке была оскорблением не только для них, но и для нашей дружбы. Что мое молчание — это стена, и с каждым днем она становится выше. Я посмотрел на сгорбленную спину Оттиса, на его белый, запачканный чешуей хвост, и что-то в груди надломилось. Гордость, страх, упрямство — все это рухнуло под тяжелой правдой в глазах Руби. Я молча кивнул, понимая, что она права. И сам прекрасно понимал, что никому из нас не нужны недосказаноости. Не могу оставлять все так и надеяться, что друг сам отпустит ситуацию и вернется как ни в чем не бывало. Собравшись с духом, я подошел к Оттису, который с силой швырял рыбу, загружая свою телегу. — Оттис, послушай... — начал я, и голос предательски дрогнул. Он медленно повернулся ко мне. В его глазах вспыхнула обида. — Что, Хьюго? Что ты хочешь сказать? Что «все в порядке»? Что «не стоит волноваться»? — Нет, — я сглотнул ком в горле, опешив от его резкого выпада — Все не в порядке. Просто... я не знаю, как об этом говорить. Словами. Понимаешь? Каждый раз это как.. занаво всё пережить. Да и не хочу я втягивать ни тебя, ни Руби в свои разногласия с отцом. Я боюсь.. что вы тоже можете пострадать из-за меня. Оттис молчал, изучая мою морду. Его взгляд скользнул по шраму на брови, и что-то в его выражении смягчилось. — Вчера... — начал я, заставляя себя продолжать. — Отец нашел мои газеты. Плакаты. Все, что связано с гонками. Он... он пришел в ярость. Лекс никак не может принять мои мечты и считает, что я предаю его память. Я рассказал все – про разорванные газеты, про плакат, про слова, которые резали больнее любого ножа. Говорил тихо, сбивчиво, но Оттис и так все понимал. Когда я закончил, наступила долгая пауза. Оттис смотрел куда-то в сторону озера, его лицо было непроницаемым. — И что теперь? — наконец спросил он, и в его голосе не было прежней резкости. — Лекс приказал выбросить все? — Да. Но я... я не могу. Это все, что у меня есть. Оттис медленно повернулся ко мне. Его глаза встретились с моими. — Может оставишь их у меня? — сказал он просто. — Я имею ввиду твои вещи. Спрячу их у себя, места у меня хватит хоть на целую галерею. Я замер, не веря своим ушам. —Ты серьезно? —А ты думал, я позволю тебе выбросить это? — в его голосе впервые за сегодня прозвучала слабая усмешка. — Знаю, как тебе это дорого. Ты же десять раз мне рассказывал про каждый из этих плакатов. Что-то теплое и щемящее сжало мне горло. Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Но учти, — Оттис снова стал серьезным. — Это в последний раз, Хьюго. В последний раз я позволяю тебе отмалчиваться. В следующий раз – либо ты сам приходишь и рассказываешь, либо... либо я действительно пойду поговорю с твоим отцом. И плевать, кем он там был и сколько сил у него осталось. Я, черт возьми, не остановлюсь! Я кивнул и он протянул лапу. Не для рукопожатия – просто положил ее мне на плечо. Тяжелую, теплую, знакомую. — Договорились? — спросил он тихо. — Договорились, — прошептал я. И в этот момент лед, сковавший мое сердце, наконец треснул. После этого разговора работа пошла легче. Не то чтобы напряжение полностью исчезло – раны, нанесенные словами, заживают не так быстро. Но между нами снова появилось что-то знакомое, теплое. Мы работали уже не как три отдельных существа, а как команда – помогали друг другу, перебрасывались короткими репликами, иногда даже улыбались. Когда солнце поднялось в зенит и стало нещадно палить спины, Руби молча протянула мне свою фляжку. Наши пальцы встретились, и в ее глазах я увидел тихое одобрение. Она не сказала ничего, но ее улыбка говорила больше любых слов: «Вот видишь. Так лучше». К полудню работа была закончена. Наши лапы и спины гудели от усталости. Роланд, кряхтя, похвалил нас за проделанную работу. И кажется уже позабыл, что еще утром обещал вычесть несколько монет за наше опаздание. — Завтра чтобы были здесь вовремя! — бросил он нам вслед. Мы вышли на дорогу, ведущую от пристани. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в теплые, золотистые тона. Оттис остановился, повернулся ко мне. В его глазах снова появился тот знакомый огонек – упрямый, дерзкий, живой. — Ну что, — сказал он. — Вечером на Пустошь? Я посмотрел на него, потом на Руби, которая стояла чуть поодаль и улыбалась своей тихой, мудрой улыбкой. И впервые за этот долгий, мучительный день почувствовал не просто облегчение, а нечто большее – слабый, но упрямый росток надежды. — Конечно, — ответил я, и моя улыбка на этот раз была настоящей. — Черный Ворон уже соскучился по небу! Мы разошлись, договорившись встретиться на закате. Возвращаясь домой, я чувствовал странную легкость в груди. Да, проблемы никуда не делись. Отец все так же ненавидел мои мечты. Дом все так же был тюрьмой. Но теперь у меня было нечто большее, чем просто надежда. У меня был план. И друзья, готовые помочь его осуществить. Поднявшись на чердак, я бережно собрал свои сокровища. Каждый плакат, каждую газету, каждую заметку. Завернул все в прочный холст и спрятал под лежанкой – до вечера, до нашей тайной встречи у старого дуба на Пустоши. Спускаясь вниз, я бросил взгляд на дверь спальни родителей. Оттуда доносился все тот же грубый голос отца, который по всей видимости что-то рассказывал матери. Но сегодня этот звук не вызывал во мне прежнего страха. Потому что сегодня я знал – мои мечты в безопасности. И пока они живы, жив и я.