lovely nightmare

      Яркие росчерки молний разрезают небо на тысячи частей, принося с собой грохот бури. Сквозняк проникает в просторную комнату сквозь щели ставней и приносит с собой запах бушующего моря и соли. То, что в детстве дарило покой и умиротворение, сейчас возвращает в день, который стал началом конца. На замену грому, в голове раздаётся яростный рык Вхагар, летящей над бескрайним морем, и болезненный скулёж Арракса, что, разрезая воздух, летит на самое дно.       Пустая глазница болит, пульсируя. Напоминает Эймонду о том, что он, к сожалению, ещё жив. Прошлые победы остались привкусом пролитой крови на кончике языка. Горячей и горькой. Эймонд старается убедить самого себя в том, что цель оправдала средства. Но то, какие потери понесла семья, ради которой он готов на любые жертвы, заставляет задуматься о бессмысленности начатой бойни.       Желание быть нужным, важным, любимым привело его сюда, в пустую холодную спальню, с руками, что пропитаны кровью родных людей и его народа. Эймонд сидит на неудобном кресле перед низким столиком в центре комнаты и крутит в пальцах тонкую ножку бокала, на дне которого плещутся остатки разбавленного вина. Таргариен любит его вкус, но не позволит напитку завладеть разумом. Пример Эйгона заставляет сто раз подумать, прежде чем налить новую порцию вина.       Прижатая тяжёлыми оловянными фигурками драконов по краям, перед Эймондом лежит карта, на которой отмечены пути наступления. Голова кружится от усталости, и Эймонд откидывается на спинку кресла. Но отдохнуть не выходит. За спиной раздаётся металлический звон доспехов.       – Принц Эймонд, – раздаётся низкий голос. – Ваша мать хочет видеть вас. Прямо сейчас.       – Я не хочу слышать её россказни о величии моего брата, – фыркает Таргариен.       – Это была не просьба, – голос Кристона непоколебим. – Я вас оставлю, но не заставляйте ждать вашу мать. Она будет ждать вас в зале Малого совета.       – Иди, – не оборачиваясь, отвечает Эймонд. – Я приду, когда закончу со своими делами.       Со звоном доспехов, что удаляется за закрытой дверью, отступает и боль. Мысли, освобождённые из тисков, обращаются теперь к единственному светлому, что осталось в мыслях. Сестра, убитая горем, сидит с тяжёлой ношей на плечах и старается закончить расшитое одеяло, что когда-то предназначалось её сыну, безгрешному мальчику, ушедшему слишком рано.       Эймонд поднимается на ноги и, забыв о наставлении Кристона, отправляется к Хелейне. Его милая Хелейна, нежная душа, слишком хрупкая для распрей. Быстро преодолев коридоры, он оказывается в комнате с одинокой горящей свечой, в свете которой особо ярко светятся серебряные волосы.       – Сестра, – подаёт голос Эймонд. – Как ты себя чувствуешь?       В ответ лишь молчание, разбавляемое мерным шуршанием стежков на ткани. Эймонд подходит ближе и разглядывает узор: серебряные нити, мелкие бусины из стекла и пуговицы из перламутра. Тяжёлый вздох срывается с губ, но не от злости, а от усталости.       – Я оставлю тебя, сестра, – тонкие пальцы мягко сжимают чужое хрупкое плечо. – Но не бойся.       – На пути из паутины не забудь, кто хищник, а кто мотылёк, – наконец говорит Хелейна. – Брат мой, не дай туману застелить твой взор. Даже если этот туман – самый желанный. Не беспокойся обо мне, я найду путь среди бури. Постарайся не сгинуть в ней сам.       Поджав губы, Эймонд бросает последний взгляд на сестру и уходит. Коридоры пусты и безмолвны. Звук шагов раздаётся эхом, пока Таргариен не замечает в углу, в тени колонны, движение. Зная о тайных проходах Мейгора, внутри принца закрадывается сомнение. Кто может воспользоваться ими? Тайные посланники Деймона? Рейниры? Внутри мгновенно что-то вспыхивает. Крепко обхватив рукоять меча, Эймонд скользит в щель между колонной и гобеленом, ныряя в узкий проход.       Проход становится то шире, то уже, петляет и делится на развилки, но Эймонд знает, куда он должен идти. Впереди, почти незримое, пляшет пламя одинокой свечи. Потеряв счет времени, сапоги Таргариена ступают на знакомый камень его собственной спальни. А свет, за которым Эймонд старался угнаться – догорающая свеча на низком столике.       Что-то внутри заставляет остановиться посреди комнаты. Всё вокруг выглядит абсолютно тем же, что и всегда. Только яркие желтоватые отблески солнца, играющие на разложенной на столе карте, заставляют обратить на себя внимание. Тучи, рассекаемые всполохами молний, уверенно висели в небе, когда Эймонд покинул комнату сестры. Так почему сейчас небо чистое, украшенное лишь редкими белоснежными облачками?       Возможно, он плутал по тайным проходам слишком долго. Настолько, что гроза, длившаяся уже несколько дней, успела покинуть небо. Эймонд осматривает комнату, стараясь найти подвох. Но всё выглядит также, как и запомнил принц. Только странное ощущение внутри не покидает Таргариена. В последний раз обойдя комнату и заглянув в каждый угол, Эймонд выходит в тёмный коридор, чтобы всё же навестить мать. Пусть Алисента с каждым днем всё больше напоминает обезумевшую прихожанку Великой септы, она остаётся той, кому он обязан жизнью.       Слабо освещённое пространство кажется заброшенным. Раздражающие, вечно снующие вдоль стен слуги исчезли, позволяя Эймонду насладиться тишиной. Стук каблуков сапог раздаётся эхом, отчего бесконечный поток мыслей в голове стихает. Наступивший покой непривычен, чужероден.       Дверь в зал малого совета открывается перед принцем с легким скрипом. В нос ударяет привычный запах свечного воска и зажженных трав. Участники заседания не сразу обращают своё внимание на вошедшего. Они с интересом обсуждают стратегии, экономику и законы. Эймонд хмурится, заслышав голос старшего брата.       Но недовольство быстро сменяется очередным удивлением. Эйгон, совершенно трезвый, твёрдым голосом обращается Тайленду Ланнистеру, чтобы уточнить состояние королевской казны. Отто, чьё состояние во время собраний обычно напоминало что-то среднее между разочарованием и несварением, сейчас преисполнен гордостью. Эймонд останавливается у входа, наблюдая за необычной сценой со стороны.       – Мой мальчик, – мягкий голос матери раздается звонко. – Ты решил присоединиться к нам? Кристон сказал, что ты немного занят.       Теперь с десяток глаз обращается в сторону принца. Хотя, это сложно назвать глазами. Аккуратно пришитые тёмные пуговицы, будто вырезанные из драконьего стекла, смотрят на него немигающими взглядами. Они не требуют, просто наблюдают.       – Эймонд, – голос Эйгона нарушает внезапно наступившую тишину. – Брат, присоединись к нам. Твои знания нам так нужны.       В голосе брата Таргариен замечает заискивающие ноты, что тут же заставляет скривиться. Откуда у него столько внимания к знаниям Эймонда? У Эйгона, которого волновало лишь сиюминутное веселье и внимание девиц во дворце? Из раздумий Таргариена вырывает мягкая маленькая ладонь, что укладывается на его.       – Останься с нами, – сладкий голос Алисенты обращается к нему. – Смотри, мы подготовили тебе место.       Резной деревянный стул, обитый тёмным бархатом с синеватым отливом, стоит в самом начале стола, рядом с королевским. Алисента тянет сына за собой, предлагая присесть рядом с братом. То, что происходит, всё больше напоминает Эймонду сон. Не из тех приятных, из детства, а такой, будто ударили по голове тяжелым тренировочным мечом и отправили в тяжёлую болезненную тьму. Ведомый материнской рукой, он садится в кресло, что непривычно мягкое и удобное.       Голоса вокруг наперебой ласкают эго, заставляя раствориться в моменте. Граница между сном и явью стирается, заставляя забыть обо всём, что было раньше. Невидимые путы оплетают тело принца, что начинает терять бдительность. Всё вокруг теперь липко манящее. Оттого, когда материнская рука придвигает к нему шкатулку, Эймонд думает, что примет любое её содержимое.       – Братец, скажи, – крепкая рука брата ложится на плечо Эймонда. – Тут ведь замечательно?       – О чем ты? – Эймонд вскидывает бровь.       – Здесь, – невозмутимо отвечает Эйгон, обращая пуговичный взгляд на младшего брата. – Рядом с нами.       – Ты можешь остаться тут, мой мальчик, – Алисента расплывается в улыбке, укладывая ладонь на щеку сына, потирая острую скулу большим пальцем. – Нужно лишь уладить небольшую проблему.       Она двигает шкатулку ещё ближе и открывает маленький замок филигранно вырезанным ключом. Крышка поднимается сама собой и перед Эймондом предстаёт комплект из двух каменных пуговиц с длинной, острой иглой. Одна из пуговиц чёрная, такая же, как у всех в комнате, а вторая… Вторая ярко синяя, будто вырезанная из того же сапфира, что стоит в его пустой глазнице.       – Это что такое? – Эймонд вскакивает с мягкого кресла и отходит назад.       – Эймонд, – голос Отто раздаётся за спиной. – Мы так долго ждали тебя. Без тебя нам здесь не справиться. Осталось уладить только одну маленькую деталь.       – Может тебе не понравились пуговицы? – взволнованно спрашивает Алисента. – Я думала, что тебе захочется сохранить твою особенность. Но мы можем подготовить две черные пуговицы, прямо как у нас.       Она аккуратно постукивает по собственному глазу-пуговице и улыбается ещё шире. Все взгляды вновь устремлены прямиком на Эймонда, выжидающе, с интересом. Будто ожидая, когда он поддастся уговорам. Губы Эймонда кривятся от такого внимания. Он поправляет дублет и кладёт ладонь на навершие меча.       – Я должен уйти, – твердо говорит он, быстро шагая к выходу.       – Мы будем ждать тебя, – голоса каждого в зале сплетаются в единый зов.       Мысли напоминают шторм, жуткий и непрекращающийся. Эймонд точно знает, кто может помочь ему разобраться в хаосе, что происходит вокруг. Ноги сами несут его в комнату сестры, что оказывается пуста. Лишь одинокая вышивка лежит на столе. Эймонд подходит ближе и подхватывает расшитую ткань тонкими пальцами.       Привычные узоры сплетаются в пугающий узор. В нем Эймонд, только на месте его глаз – пуговицы, а всё тело оплетают колючие ветки. Это совершенно не похоже привычные вышивки Хелейны с цветами и насекомыми, которых она так любит. Таргариен обводит пальцем силуэт собственного лица, останавливаясь на глазах-пуговицах. На мгновение он думает, что выглядит не так уж плохо с ними, но тут же отгоняет от себя жуткую мысль.       Эймонду требуется покой, чтобы привести мысли в порядок. Бросив вышивку на место, он практически выбегает из замка и прыгает на коня, направляясь по пустынным улицам прямиком в Великую септу. Горячий ветер обдувает лицо принца, пока он не останавливается у самого входа в обитель Семерых.       Дверь открывается с трудом, но принц всё же заходит внутрь. Его сапоги стучат по каменному полу. В тени у входа стоит тихий септон, что изредка бросает пустые взгляды глазами-пуговицами, от которых у Эймонда становится мерзко внутри. Он передёргивает плечами и хочет пройти вглубь септы, но останавливается у входа.       На самый кончик его носа усаживается бабочка, что взялась будто из ниоткуда. Её бледные крылышки трепещут предупреждающе, на вызывают только легкий чих, пугающий насекомое. Оно отлетает чуть вверх, но возвращается, опускаясь на острое плечо. Эймонд делает шаг вперёд в компании нового друга, не обременённого странным взглядом.       Ноги сами несут Эймонда к фигуре Отца. Лишь оказавшись у самого подножия величественной фигуры, принц замечает высокий силуэт в плаще. Сердце бьётся сильнее, когда лёгкое дуновение ветерка приносит с собой запах морской соли и грозы, навевая воспоминания. Бабочка, до этого спокойно восседавшая на его плече, мечется перед лицом. Эймонд брезгливо отгоняет насекомое, всматриваясь в фигуру перед собой.       Но рука молниеносно ложится на навершие меча, когда капюшон незнакомца опадает вниз, показывая копну тёмных кудрей. Когда же Эймонд встречает человека перед собой лицом к лицу, меч со звоном выходит из ножен. Значительно повзрослевшее и потерявшее юношескую припухлость лицо невозможно спутать с кем-то другим. Знакомые черты ненавистной старшей сестры, смешанные с особенностями дома Стронг. Кончик меча взметается вверх, останавливаясь в паре дюймов от крепкой груди. Смех раздаётся в пустоте септы громом.       – Матушка не научила тебя не трогать оружие в святом месте? – Люцерис внимательно смотрит на дядю глазами-пуговицами. Легко, будто лезвие совершенно не острое, он откидывает его от себя в сторону, выбивая оружие из чужих рук, и делает шаг вперёд, позволяя Эймонду лучше себя рассмотреть. Встреча ознаменуется звоном металла о камень пола Великой септы.       – Ты должен быть мертв, – сохраняя последние капли самообладания, произносит Таргариен, с тяжестью на сердце понимая, что кинжала нет на привычном месте, а его меч лежит слишком далеко. – Твоё тело на дне моря. Вместе с твоим драконом.       – Как непредсказуема бывает смерть, представляешь? – яркий ряд жемчужных зубов показывается. – Как видишь, я живее всех живых. Слава Неведомому.       – Отнял мой глаз, чтобы лишиться всех собственных, – скрывая непонимание ехидством, отвечает Эймонд и сам шагает вперёд. Он уверен, что в ближнем бою, даже без оружия, ему нет равных.       Понимание, что он больше не смотрит на Люцериса сверху вниз, отдаётся тупой болью где-то внутри. Может быть, слуги отравили его, а теперь сам Неведомый водит его за нос, заставляя потерять последние крохи раздробленной души? В висках отдаются острые уколы боли.       – Мои никто не отнимал, Эймонд, – голос его сладкий, влекущий. – Я сам их отдал. И ты можешь. Тут ведь прекрасно! Думаю, твои родные уже рассказали тебе. Нужно лишь исправить одно маленькое недоразумение.       Эймонд пропускает момент, когда горячая и чуть влажная ладонь Люцериса касается его лица, а большой палец рисует дугу под единственным здоровым глазом. Касание обжигает, но Таргариен не отстраняется. Он просто застывает на месте и не может сопротивляться.       – Хочешь это сделаю я? – Люцерис тянет нежную тонкую кожу вниз, больше открывая глазное яблоко. – Обещаю, в этот раз не будет больно. Мне так жаль, Эймонд. Я должен искупить вину перед тобой. Я подарю тебе покой.       Пухлые губы оставляют невесомый след на острой скуле. Эймонд должен отстраниться, но не может. Всё тело становится ватным, каким оно бывает на границе сна и реальности, и ноги подкашиваются, заставляя принца упасть на каменный пол. Стирая ладони о шершавый камень, он пятится назад, не сводя взгляда с возвышающегося над ним Люцериса. Или того, что хочет им казаться.       – Этого не может быть, – шипит Эймонд.       – А вот и может, – по-детски пакостливо отвечает Люцерис. – Тебе же здесь нравится. Оставайся.       Не вопрос. Утверждение. Не просьба. Приказ. И горячая ладонь, что тянется к его собственной, помогая подняться на ноги. Такие же горячие поцелуи с привкусом крови с треснувших сухих губ и солёных капель, текущих ручьём из глаза, одного на двоих. То, что скрывалось где-то в глубине с юности, сейчас искрится на кончиках пальцев, стоит Эймонду коснуться Люка в ответ.       Почему Люцерис не родился принцессой, обещанной ему в жены?       Мысль, в которой было стыдно признаться самому себе. Эймонд не раз слышал, как его мать и Великий септон нелестно отзывались о греховных любовных пристрастиях. А потому признаться в нежных чувствах было бы предательством собственной крови и веры. Потому закопанная влюблённость в мальчишку, что лишил его глаза, со временем стала искренней густой ненавистью.       – Вера никогда не одобрит этого, – высвободившись из крепких объятий Велариона, отстраняется Эймонд.       – Это единственное, что останавливает тебя? – губы кривятся в ухмылке.       Люцерис подаётся вперёд и с силой тянет Эймонда к себе. Таргариен выставляет руки вперёд, боясь упасть, но вместо холодного камня ладони встречают гладкий шелк простыней. Обнаружить себя нависающим над расслабленным и довольным Люцерисом ощущается странно.       – Как ты это сделал? – стараясь найти пути отступления, практически шепотом произносит Эймонд.       Но сбежать не получается. Чересчур ловко Люцерис меняет их местами и усаживается на чужие бёдра, ритмично покачиваясь. Бледность щёк, тронутая до этого лишь лёгкой розовой дымкой, сейчас пылает алым. Как бы Эймонд не старался обмануть себя, тело тянется к Велариону с особым рвением.       – Здесь тебе можно всё, – сладкий голос ласкает слух. – Останься здесь. Прошу.       Это показалось точкой невозврата. Здесь Эймонд должен оттолкнуть иллюзию и вернуться к своей жизни. У него есть обязанности. Война ещё не закончена. Но липкая паутина этого мира не отпускает, манит остаться и попробовать Люцериса на вкус. Меж двух огней Таргариен проваливается в пучину безумия. Он не выдерживает требовательного взгляда глаз-пуговиц и отворачивается к окну.       Алеющий закат предвещает ночь. Облака цвета герани плывут по небу неспешно, позволяя раствориться в моменте. Аккуратные касания горячих ладоней освобождают Эймонда от лишней одежды, оставляя в одной нижней рубашке. Он подчиняется этому подобно тряпичной кукле, набитой соломой.       – Я знаю, – говорит Люцерис, оглаживая выступающие рёбра. – Ты хочешь этого. Но смотришь так, что моё сердце болит.       – Одно твоё присутствие заставляет меня вспоминать, – лицо кривится, как от горького вина. – Ту ночь. Мне жаль. Я не хотел.       – Я жив, – улыбка, до этого страстная и вожделеющая, сменилась тоскующей. – Не вини себя в том, чего ты не совершал.       Люк подаётся вперёд, впиваясь в чужие губы хищно, будто хочет выгрызть из сознания Эймонда дурные мысли. Он не должен грустить. Здесь всё создано для того, чтобы он был доволен. Чтобы он остался здесь. И Веларион понимает, что всё идёт по плану, когда получает робкий ответ. Первый из многих, что он получает после.       Распалившийся Эймонд позволяет себе забыть о заветах матери, о потерях и ответственности. Бессовестные руки Люцериса вольно гуляют по телу Таргариена, поглаживая и сжимая везде, куда могут добраться. В сознание его возвращает крепкая хватка на его члене. Единственный глаз распахивается, а вдох застревает в горле.       Не нужны слова, чтобы понять, к чему всё идёт. Люцерис медленно скользит сжатой ладонью по длине, заставляя небольшую каплю выступить на конце. Кто бы мог подумать, что глаза-пуговицы могут выражать столько эмоций. Или это Эймонд строит иллюзии в своей голове, затуманенной страстью с привкусом старой ненависти и любви.       Эймонд понимает, что окончательно пропал. Он шумно вздыхает, иногда срываясь на глухие стоны, когда пухлые губы обхватывают чувствительную головку, посасывая. Эта вечность на грани безумия, когда время теряется в плену пышущего жаром рта, кажется Таргариену благословением и проклятием. Это тюрьма, в которую он сам себя и загнал, не желая выбираться.       Всё тело пробивает судорога. Таргариен обмякает на шелковых простынях, покрытый белёсыми следами оргазма и флером грехопадения. Сознание проваливается во тьму. Чувства выплеснулись без остатка. Боль же, пришедшая за этим, более никого не волнует.       И лишь тот, кто носил образ Люцериса, в последних лучах уходящего солнца одиноко работает иглой, пришивая драгоценные пуговицы на перепачканное кровью лицо. Особое удовольствие вызывает вид аккуратных стежков на сапфировой пуговице. Душа принца, что теперь плещется в старом шаре с острыми гранями, может подождать.