Промышленный сброс психических отходов

Вот он, ключевой момент вселенской глупости. Не Большой взрыв, не термоядерный синтез в сердце звезды. Вот он: дверной косяк. Полоска дерева, окрашенная в цвет «безнадежная блеклость». Ты должен вставить железную штуку в скважину, повернуть, толкнуть, войти. Процесс, требующий координации примата, извлёкшего себе палку из земли, чтобы ковырять ей термитов. Андрей и Букер стояли перед этим косяком, как два неандертальца, впервые увидевшие молнию. Мир был мягким, ватным, и плыл. Не то чтобы неприятно, скорее как в аквариуме с мутной водой, где ты одна из сонных, пучеглазых рыб. Звуки доносились сквозь толщу – гул машин за окном, собственное дыхание, похожее на работу старого мехов. Запахи – сладковатый перегар, въевшийся в кожу, и дешёвый одеколон Букера, который пах, как будто им пытались залить пожар. – Ключ, – произнёс Букер. Слово вышло у него тягучим и липким, как жвачка. – У тебя, – отозвался Пиро. Его язык был куском влажной губки. Они оба начали шарить по своим карманам. Это был танец двух сломанных марионеток. Карманы куртки, карманы джинс, опять куртка. Букер нашел пачку сигарет, смятую, как его жизненные ожидания. Пиро нашел телефон, разряженный в ноль, символ всей его энергетики на данный момент. – Блядь, – сказал Букер без особого выражения. Констатация факта. Вселенная – это блядь. – Вот же он, – Пиро вдруг выудил из заднего кармана холодный металлический предмет. Ключ. Он блестел под тусклым светом лампочки на площадке, как артефакт из иного, более упорядоченного мира. Дальше была операция стыковки «Союза» с МКС. Ключ надо было не просто вставить, а поймать им эту чёртову скважину. Андрей целился, промахивался, скрежетал металлом по металлу. Букер стоял сзади и дышал ему в шею. Дышал, как умирающий тюлень. – Дай сюда, – Фёдор выхватил ключ. Его движения были резкими, порывистыми. Он ткнул ключом в замочную скважину с силой, способной высечь искру из кремня. Искры не последовало, но щелчок раздался удовлетворяющий. Дверь поддалась. Они ввалились в прихожую, как два трупа, выброшенные волной. Запах старой пыли, остывшего чая и одиночества. Квартира Андрея. Убежище. Склеп. Клетка. Букер прислонился к стене, снял куртку и бросил её на пол. Она легла бесформенной грудой тряпья. Пиро сделал два шага и упёрся лбом в косяк на кухню. Прохлада дерева была единственным якорем в этом плывущем мире. И тут началось самое интересное. Ничего. Они просто стояли. Смотрели друг на друга. Это не был взгляд. Это был обмен биологическими данными. Андрей видел: растрёпанные волосы Фёдора, жирный блеск на лбу, полурасстёгнутую рубашку, из-под которой виднелась бледная грудь. Глаза – два уголька, плавающие в мутной водке. Букер видел: высокий, тощий силуэт Пиро, его длинные пальцы, судорожно сжавшиеся, вскипевшую ярость где-то глубоко внутри, подавленную алкоголем до состояния тлеющего пепла. Минута. Две. Время потеряло свой линейный ход. Оно сгустилось, как испорченный кисель. Они были двумя памятниками самим себе. Памятником тому, как можно обладать силой, способной испепелить городской квартал, и при этом не иметь силы, чтобы просто разлить по стаканам воду и выпить её, не расплескав. И вот этот странный ритуал молчаливого созерцания начал менять свою плотность. Воздух в прихожей сгустился, стал тягучим, как мёд. Дыхание Фёдора участилось. Угольки в его глазах разгорелись. В них было не просто пьяное отупение. Было решение. Примитивное, животное, выкристаллизовавшееся из браги инстинктов и спирта. Андрей видел, как меняется его лицо. Исчезла размытость. Появилась чёткость хищника, учуявшего добычу. И это было... страшно. Потому что эта чёткость была единственным ясным пятном во всём его заплывшем сознании. – Ты... – начал Пиро, но не закончил. Букер двинулся. Не как пьяный. Как пантера. Один рывок – и он был в сантиметрах от Андрея. Запах перегара, пота и того самого дешёвого одеколона ударил в ноздри, как физическая пощечина. Рука Фёдора впилась в плечо Пиро, отшвырнув его от косяка и прижав к стене. Удар головой о штукатурку был несильным, но оглушающим. Мир на секунду пропал, потом вернулся, но с другим углом обзора. Теперь он состоял из лица Букера, его тяжёлого дыхания и серой стены за его спиной. – Молчи, – просипел Букер. И это не было просьбой. Это был приговор. Их губы столкнулись. Это не был поцелуй. Это было нападение. Акция захвата. Грубое, влажное, несовершенное соединение. Зубы стукнулись. Фёдор не целовал, он поглощал. Его язык, шершавый и настойчивый, как наждачка, вломился в его рот, не спрашивая разрешения. Он исследовал, давил, засасывал, пытаясь вытянуть из него саму душу, или то, что от неё осталось. Андрей... ответил. Его тело отреагировало раньше мозга. Губы приоткрылись. Язык встретил чужой в неуверенном, пьяном танце. Руки, которые только что висели плетьми, поднялись и вцепились в куртку Фёдора. Не то чтобы оттолкнуть. Скорее, чтобы удержаться. Чтобы не рухнуть. А внутри... внутри творилось нечто, не поддающееся описанию на трезвую голову. Представьте, что вы – греческий огонь. Горите ярко, жарко, уничтожаете всё на своём пути. И вот кто-то подходит и выливает на вас ушат бензина. Пламя вздымается до небес, это дикий, всепоглощающий кайф. Но вместе с бензином на вас вылили и помои. И вы чувствуете, как вместе с огнём горит что-то грязное, постыдное, отвратительное. И пахнет жжёным дерьмом. Вот это и было у Андрея. Кайф был физическим, животным. Прикосновение. Тепло другого тела. Грубость, которая была честнее любой нежности. Давление на губы, на язык, тяжесть тела Фёдора, прижимающего его к стене. Это была искра, упавшая в бензобак его замороженных чувств. Взрыв. Яркий, ослепительный. Но сразу за ним, как ударная волна, шло отвращение. Липкое, холодное, ползучее. Оно поднималось из самого нутра, из тех червоточин, которые в нём проделали годы жизни в обществе, где такие вещи – про таких, как они, – были табу, были «неправильными», «грязными». Это неправильно. Мысли приходили обрывками,как спам с разрушенного сервера. Мужчины... так не делают. Ты грешник. Урод. Ебучья петухурия. Он тебя использует. Ты ему нравишься? Нет. Вы просто пьяные. Отвращение было не только к Фёдору. Оно было к самому себе. К своему телу, которое отвечало на эту грубость возбуждением. К своему разуму, который не мог остановить этот процесс. Он был одновременно и поджигателем, и костром, и пожарным, который стоит и смотрит, как всё горит к чёртовой матери, испытывая и ужас, и странное восхищение мощью пламени. Фёдор оторвался, чтобы перевести дыхание. Тонкая нитка слюны порвалась между их губами. Он смотрел на Андрея своими тлеющими угольками. Смотрел на его распаренное лицо, на растерянность в глазах. – Не думай, – хрипло сказал Букер. И снова набросился. Второй поцелуй был другим. Менее грубым, но более требовательным. Он был не захватом, а заявлением прав. Рука Фёдора опустилась с его плеча, скользнула по боку, обхватила его за талию и притянула ещё ближе. Андрей издал звук, нечто среднее между стоном и всхлипом. Его собственная рука поднялась и вцепилась в волосы Фёдора. Нежно? Нет. С тем же отчаянием, с каким тонущий хватается за соломинку. Он ненавидел это. Ненавидел слабость, которую чувствовал в своих подкашивающихся ногах. Ненавидел тепло, разливавшееся по низу живота. Ненавидел Фёдора за то, что он это в нём вызвал. И в то же время он боялся, что тот остановится. Что этот ебучий, пьяный, грубый момент закончится, и они снова останутся просто Андреем и Фёдором – сосудами с силами, которые они не понимают, и пустотой, которую не могут заполнить. Это была внутренняя гражданская война. Армия света, состоящая из общественных норм, морали и гомофобных штампов, сходилась в бою с армией тьмы, состоящей из похоти, спирта и всепоглощающего одиночества. А он был полем боя. И каждая нервная клетка его тела кричала от раздирающих её штыков и снарядов. Фёдор снова отстранился. Его губы были красными, распухшими. Он тяжело дышал. – Вот видишь, – выдохнул он, и в его голосе прорвалась знакомая, едкая насмешка. – А говорил, не твоё. Андрей не нашёл что ответить. Он мог только стоять, прислонившись к стене, чувствуя, как дрожь проходит по всему его телу. Дрожь от кайфа и от отвращения, смешанные в один гремучий, невыносимый коктейль. Он был греческим огнём, горящим в море собственного стыда. И он понимал, что потушить это уже невозможно. Можно только сгореть. Итак, операция «Перемещение к точке назначения», также известная как «дойти до кровати». Это была не прогулка. Это была миграция двух видов, лишённых позвоночника, по вязкому субстрату из собственной нерешительности и линолеума. Фёдор тащил его за руку. Не за руку, скорее. За запястье. Хватка была стальной, как наручники. Андрей плыл за ним, как привязанная баржа. Его ноги заплетались о собственные тени, о воображаемые препятствия на полу. Каждый шаг был маленьким предательством, маленьким согласием. Шаг – я иду. Ещё шаг – я не сопротивляюсь. Ещё – я уже почти там. Комната Андрея. Его святилище. Его склеп. Кровать, застеленная каким-то немым серым бельём, ждала. Она была как алтарь, на котором предстояло принести в жертву его остатки самоуважения. Или как операционный стол, где вскроют этот гнойник под названием «внутренний конфликт». Букер отпустил его запястье. На коже остались белые отпечатки пальцев, которые медленно наливались кровью. Фёдор повернулся к нему. Его лицо было маской целенаправленной, примитивной решимости. В нём не было ни романтики, ни нежности. Был только голый инстинкт, одетый в кожу человека. – Довёл, – пробормотал Букер, но это не было обращено к Андрею. Это было констатацией его собственного состояния. Он взялся за подол своей футболки. Процесс раздевания – это обычно что-то интимное, личное. Ритуал подготовки к уязвимости. У Фёдора это было похоже на разгрузку грузовика. Рывок, и футболка полетела в угол, приземлившись на стопку книг по невыученной пиромантии. Его торс, бледный, с намеком на былую мускулатуру, подёрнутую жирком, дышал часто. Он не стеснялся. Он выставлял себя напоказ, как выставляют инструмент – вот, смотри, что есть, с этим и будем работать. Потом его руки потянулись к Андрею. К его куртке. Молния заела. Фёдор не стал возиться. Он просто схватил за полы и рванул на себя. Ткань с треском разошлась по шву. Пуговицы, как слёзы, заскакали по полу. – Эй, – слабо протестовал Пиро. Это был звук, лишённый смысла. Как писк мыши в клетке. – Молчи, я сказал, – отрезал Букер, скидывая с него кожаные лоскутья. Его пальцы нашли пряжку ремня. Металлический щелчок прозвучал громко, как выстрел в тишине собора. Джинсы, тяжелые, пропахшие дымом и алкоголем, сползли на пол, образовав вокруг его лодыжек синюю тряпичную лужу. И вот они стояли. Почти обнажённые. Два тела под искусственным светом лампы без абажура. Тело Фёдора – грубое, простое, функциональное. Тело Андрея – тощее, угловатое, жилистое, с бледной кожей, на которой могли бы проступать руны, если бы мир был устроен иначе. Руки Букера снова пошли в ход. Но теперь это были не просто лапы, срывающие одежду. Теперь они исследовали. Гладили. Хватали. Его ладони, шершавые, как наждак, скользнули по рёбрам Андрея. Каждое прикосновение оставляло на коже невидимый шрам. Оно было грубым, почти болезненным. В нём не было ласки. Был осмотр. Контроль. Заявление прав собственности. Фёдор гладил его плечо, потом резко сжимал бицепс, проверяя на прочность. Его пальцы прошли по позвоночнику, как считывающее устройство по штрих-коду, пытаясь извлечь закодированную в костях информацию. Андрей стоял. Он был как дерево, в которое впиваются острые щупальца лианы. Он чувствовал каждое прикосновение, но где-то издалека. Как будто это происходило не с ним. Его тело реагировало автономно: мурашки, дрожь, предательское тепло внизу живота. Но его разум… его разум отплыл. Он погрузился в себя. В этот внутренний океан, где бушевал тот самый шторм из кайфа и отвращения. Представьте себе завод. Завод по производству стыда. Конвейерная лента движется, а на неё льются жидкие обломки морали, обрывки фраз из детства – «это не нормально», «мужик должен», «сдохни, пидор». Роботизированные руки с молотками забивают эти обломки в его подсознание. Где-то свистит пар, шипят гидравлические прессы, выдавливая из него всё человеческое, оставляя только голую, дрожащую схему поступков, которые он не может контролировать. Он видел себя со стороны. Со стороны потолка. Видел это бледное, тощее тело, прижатое к более массивному, смуглому телу Букера. Видел, как руки Фёдора сжимают его бёдра, оставляя красные отметины. Видел своё лицо – застывшую маску, в глазах которой плавала вселенская растерянность. Ты здесь. Мысль пришла плоская,как газетная строка. Ты делаешь это. Ты позволяешь это. Он тебя не спросил. Он тебя взял. Как вещь. А тебе нравится, что взял. Нравится, сука? Фёдор в это время работал. Его рот обжигал кожу на шее Андрея. Грубые, влажные поцелуи, больше похожие на укусы. Он не целовал, он ставил метки. Как животное метит территорию. Его дыхание было горячим и частым. Он был полностью поглощён процессом. Поглощён физикой происходящего. Текстура кожи. Запах пота, смешанный с остатками алкоголя, выходящими через поры. Звук собственного тяжёлого дыхания. Он не видел. Не видел, что Андрей не здесь. Что Андрей – это заброшенная обсерватория, из которой кто-то унёс все линзы телескопов, оставив лишь пустую башню, уставленную в никуда. Он не видел внутренней борьбы, не видел этого ада, где каждая нервная клетка сгорала в пламени противоречий. Для Фёдора это было просто. Есть желание. Есть объект. Есть действие. Всё. Никаких сложностей. Никаких заводов по производству стыда. Только чистая, неразбавленная биология. Его рука скользнула вниз, ниже пояса, жёстко, без прелюдий. Андрей вздрогнул, как от удара током. Его тело выгнулось, предательски отвечая на стимул. Из горла вырвался сдавленный стон. – Вот видишь, – снова прохрипел Букер, и в его голосе звучало торжество дрессировщика, заставившего циркового зверя выполнить трюк. – А говорил... не твоё... Это «не твоё» стало тем крюком, который выдернул Андрея из его внутреннего океана и швырнул обратно в реальность. В реальность, где его тело предаёт его. Где его собственные физиологические реакции были союзниками врага. Врага, которым был он сам. Он попытался участвовать. Его руки поднялись и легли на спину Фёдора. Но это были не объятия. Это было как положить руки на работающий двигатель – чувствовалась вибрация, грубая сила, но не было связи. Он попытался ответить на поцелуи, но его губы были деревянными. Он делал всё, как будто надо. Как будто по инструкции, которую он не писал и не читал. А Фёдор... Фёдор этого не замечал. Он был слеп и глух ко всему, кроме собственного напряжения. Он видел закрытые глаза Андрея и думал о страсти. Чувствовал дрожь в его теле и думал о наслаждении. Слышал его прерывистое дыхание и думал о взаимности. Он был слоном в посудной лавке его души, и он даже не знал, что зашёл в помещение. Он просто ломал всё, что попадалось на пути, принимая грохот разбивающегося фарфора за музыку. Итак, кульминация. Финальный акт этого цирка уродов, где главные клоуны – они сами. Переход от ласк, если их можно так назвать, к самому акту был похож не на плавный переход, а на то, как грузовик без тормозов въезжает в стену склада с бочками горючего. Резко. С грохотом. И с последующим возгоранием. Фёдор оттолкнул его на кровать. Андрей рухнул на прохладное серое бельё, и его тело отскочило на пружинах один раз, как выброшенная на берег рыба. Он лежал, раскинувшись, глядя в потолок, где прилепилась одинокая паутина, и думал, что паук, наверное, самое разумное существо в этой комнате. У него есть план. Сеть. Еда. Чёткая, простая цель. У Андрея не было цели. Было только тело, которое стало полем боя. Букер не тратил времени на нежности. Он был как сапёр, который знает, что разминировать уже поздно, и просто добирается до детонатора самым прямым путём. Его руки грубо раздвинули ему ноги. Прикосновение было обжигающим и постыдным. Андрей зажмурился. Это был его последний рубеж обороны. Если не видеть, то, возможно, это происходит не с тобой. Но невидимость не наступала. Наоборот, с закрытыми глазами все остальные чувства обострились до болезненной остроты. Звук. Дыхание Фёдора – хриплое, свистящее, как неисправный насос. Скрежет молнии на его джинсах. Его собственное сердце, колотящееся где-то в горле, пытаясь вырваться наружу, как испуганная птица. Запах. Кислый пот, спиртная испарина, резкий, дешёвый аромат смазки, который Фёдор, видимо, нашёл в тумбочке. Этот запах въедался в нос, в лёгкие, становился вкусом всего происходящего. Вкусом греха. Или просто вкусом отчаяния. Осязание. Грубые руки, впивающиеся в его бёдра, оставляя синяки, которые проступят завтра, как фиолетовые напоминания об этом падении. Шершавая кожа ладоней. Ощущение собственной уязвимости, голой, подставленной под удар. – Расслабься, блядь, – прорычал Букер сверху, и это прозвучало как самый дурацкий совет во всей истории человечества. Расслабься, пока тебя протыкают раскалённым докрасна ломом. Боль была острой, жгучей, неожиданной. Она пронзила его насквозь, вышибив из лёгких весь воздух одним беззвучным криком. Андрей изогнулся, его пальцы впились в простыню, срывая ткань. Это был не просто физический дискомфорт. Это было нарушение. Взлом. Кто-то вломился в его последнюю крепость, в самое ядро его физического «я», и устроил там погром. Фёдор не останавливался. Его движения были резкими, порывистыми, лишёнными какого бы то ни было ритма, кроме ритма животного инстинкта. Это был не танец. Это было изнасилование обстоятельствами, на которое он, по идее, дал согласие, не сказав «нет». Но разве молчание – это согласие? Или это просто паралич воли? Андрей пытался отплыть. Снова. Уйти в тот внутренний бункер, где грохот взрывов доносится приглушённо. Но боль была якорем, который цепко держал его здесь, в этом теле, в этой реальности. Он не мог не чувствовать каждого толчка, каждого смещения внутренних органов, этого чувства растяжения, разрыва, наполнения чем-то чужим, грубым, враждебным. И тут началось самое подлое. Самое предательское. Тело, эта биологическая машина, у которой свои законы и свои извращённые реакции, начало подстраиваться. Острая боль стала притупляться, трансформируясь в странное, давящее тепло. Нервные окончания, сначала кричавшие от нарушения, теперь начали посылать в мозг смутные, искривлённые сигналы, в которых боль начинала соседствовать с чем-то другим. С чем-то, отдалённо напоминающим удовольствие. Это было хуже, чем сама боль. Это было как предательство изнутри. Его собственная плоть, его нервы, его кровь вступали в сговор с врагом. Волны жара начали растекаться от точки вторжения по всему телу. Низ живота сжался в тугой, горячий комок. Ещё один стон вырвался из его горла, но на этот раз в нём было меньше боли и больше того самого, греховного, постыдного признания. Он открыл глаза. Фёдор был над ним. Его лицо было искажено гримасой чистейшего, неразбавленного физического усилия. Пот стекал с его висков по щекам. Он смотрел куда-то сквозь Андрея, в какую-то свою точку, где существовал только он и его собственная разрядка. Он не видел мучения в глазах Пиро. Не видел этой внутренней гражданской войны. Он видел объект. Инструмент для достижения цели. – Да, вот так... – выдохнул Букер, ускоряясь. Его движения стали ещё жёстче, ещё безжалостнее. Андрей снова закрыл глаза. Теперь не чтобы спрятаться, а чтобы сдаться. Он позволил этому накрыть себя с головой. Этой гремучей смеси из боли, унижения, отвращения к себе и того, чёртова, проступающего сквозь всё это физиологического кайфа. Его мысли превратились в кашу. Обрывки. Я грязный. Мне это нравится. Он меня использует. Но я кончаю. Прекрати. Не останавливайся. Это был самый искренний момент за весь вечер. Момент, когда его «я», его разум, его мораль – всё это было отброшено, как ненужный хлам, и осталась только голая, дрожащая биология, которая требовала своего. Стыд и наслаждение слились в один сплав, и уже было невозможно отделить одно от другого. Он ненавидел каждую секунду этого. И он боялся, что это закончится. Его собственное тело начало двигаться в ответ. Медленно, неуверенно, но двигаться. Его бёдра сами начали подстраиваться под ритм, который задавал Букер. Это было уже не пассивное принятие, а соучастие. Капитуляция. Фёдор, почувствовав это, издал нечто вроде торжествующего рычания. Его руки вцепились в Андрея ещё крепче. – Вот... вот, сука... – он хрипел, как паровоз, заходящий на крутой подъём. Взрыв был неизбежным. Он нарастал где-то глубоко внутри Андрея, как лава в вулкане, который считался потухшим. Это была не волна наслаждения. Это было облегчение. Разрядка невыносимого напряжения. Катарсис через саморазрушение. Его тело затряслось в конвульсиях, выгибаясь дугой. Из горла вырвался звук, нечеловеческий, полный стыда и освобождения одновременно. Мир на секунду пропал, превратившись в белое ничто. Через мгновение он рухнул обратно на простыню, обессиленный, пустой. Дыхание свистело в лёгких. Он чувствовал себя выпотрошенным. Из него вынули всё – и боль, и стыд, и кайф. Осталась только вакуумная пустота. Фёдор тяжело рухнул на него сверху, весь мокрый, липкий, дымящийся. Его вес был невыносим, но у Андрея не было сил его сбросить. Он просто лежал и смотрел в потолок. На паутину. Паук сидел на своём месте. Ничего не изменилось. Всё изменилось навсегда. Букер через минуту откатился на бок, тяжело дыша. –Ну вот... – прохрипел он. – Ничего так. Андрей не ответил. Он просто лежал и чувствовал, как по его внутренней стороне бедра медленно, неотвратимо стекает струйка чего-то тёплого и липкого. Физическое доказательство его падения. Символ того, что внутри него теперь навсегда останется часть этого вечера. Эта ебучая, прекрасная, отвратительная пустота. Он лежал на спине, раскинувшись, как распятый. Глаза снова уставились в потолок. Паутина всё так же болталась, но теперь он видел в ней не мудрость, а хаос. Беспорядочную сеть, слепленную на скорую руку, чтобы поймать какую-нибудь мошкару, которая и жизни-то не успела понять. Примерно как он. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым. Он состоял из испарений пота, спирта, секретов тел и немого вопроса, который висел между ними, как ядовитый газ. Вопроса: «И что теперь?» Фёдор лежал на боку, спиной к нему. Его спина, широкая, мясистая, была покрыта мелкими каплями пота, которые блестели в тусклом свете, как роса на ядовитом грибе. Он дышал ровно, почти уже спокойно. Как будто только что хорошо поужинал, а не разнёс в щепки чью-то психику и личное пространство. Для него, возможно, так оно и было. Просто ужин. Снять напряжение. Биологический акт. Андрей почувствовал, как по его спине пробежал холодный пот. Не от жара, а от осознания. Осознания полного одиночества. Он был здесь, в своей комнате, в сантиметрах от другого человека, а пропасть между ними была шириной с Гранд-Каньон. Они были на разных планетах. Фёдор – на планете «Сделал дело – гуляй смело». Он – на планете «Только что добровольно пережил экзистенциальный кратер размером с апельсин». Его тело начало дрожать. Мелкой, частой дрожью, которую он не мог контролировать. Как будто из него наконец-то выходил весь адреналин, вся ярость, всё отвращение, которые не нашли выхода во время самого акта. Зубы стучали. Он сжался в комок, пытаясь остановить эту предательскую вибрацию, но это только усиливало её. И тогда, движимый не мыслью, а слепым, животным инстинктом к теплу, к чему-то, что могло бы остановить эту внутреннюю зыбь, он пошевелился. Придвинулся. Прижался спиной к спине Фёдора. Кожа к коже. Тепло к теплу. Его холодная, липкая спина прижалась к горячей, влажной спине Букера. Фёдор не шелохнулся. Не отодвинулся. Не сказал «отстань». Он просто был. Тёплый. Массивный. Реальный. Как скала. Грязная, потная, аморальная скала, но скала. И это сработало. Дрожь стала понемногу стихать. Холод отступал, вытесняемый живым теплом другого тела. Андрей закрыл глаза. Теперь в темноте было легче. Внешний мир исчез. Остался только он, тёплое пятно в районе лопаток и гулкий колокол его собственных мыслей. Мысли. Они накатывали, как волны мусора после цунами. Ты только что переспал с Фёдором Букером. Констатация.Факт. Голый, как он сам. Ты кончил. Ещё один факт.Более позорный, чем первый. Ты прижался к нему, как щенок. Факт номер три,добивающий остатки самоуважения. А потом пошли вопросы. Бесконечные, безответные, циклические. Что это было? Забава для Букера? Вспышка помешательства? Эксперимент? Кто ты теперь? Тот же Андрей Пирокинезис,способный жечь взглядом? Или кто-то другой? Кто-то, кому нравится, когда его грубо… этого… Что будет завтра? Он посмотрит на тебя? Заговорит? Сделает вид, что ничего не было? Будет над тобой смеяться? Расскажет всем? «Все». Это слово отозвалось особенно болезненно. Представь: шепотки в коридорах. Взгляды. Ухмылки. «Слышал, Пиро и Букер…» «Да ну? А я всегда думал…» Его сила, его имидж – всё это рассыпалось бы в прах, превратившись в посмешище. Он стал бы тем самым пидором, которым его всегда боялся стать. Внутренняя гомофобия, этот дрессированный зверь, снова оскалилась, завывая от ужаса. Он прижался к спине Фёдора сильнее, как будто пытаясь спрятаться от этих мыслей в его физической массе. И тут случилось нечто. Фёдор пошевелился. Не отодвинулся. Он повернулся. Медленно, тяжело. И прежде чем Андрей успел отпрянуть, испугавшись, что его оттолкнут, Фёдор… притянул его к себе. Одна рука, тяжёлая, как из свинца, обвила его за талию и прижала спиной к своей груди. Другая рука легла сверху, на его плечо, грубо, но… нежно. Это было нежность грузчика, аккуратно укладывающего хрупкий груз. Нежность, лишённая всякого эротического подтекста. Просто… прижимание. Андрей замер. Его мозг, который только что строил катастрофические сценарии, завис. Синий экран. Ошибка 404. Логика не отвечает. Фёдор не сказал ни слова. Он просто держал его. Его дыхание было ровным, глубоким. Оно шумело у него над ухом, как прибой. Тепло от его тела окутало Андрея целиком, с головой. Это было не жгучее пламя страсти, а тепло печки в промёрзшей избушке. Спасительное. Миротворяющее. И в этой тишине, в этом тепле, в этом грубом, немом объятии, все его мысли, все страхи, все вопросы… начали терять свою остроту. Они не исчезли. Нет. Они просто отплыли на второй план. Стали тише. Может, он всё усложняет? Может, не нужно навешивать на это все ярлыки из словаря нравственности? Может,это просто… случилось? Два пьяных, одиноких идиота нашли друг в друге на одну ночь какое-то уродливое, кривое, но утешение? Может,завтра… Завтра будет пиздец. Неловкость. Стыд. Возможно, драка. Возможно, они никогда больше не заговорят. Но. Завтра– это завтра. Прямо сейчас ему было… тепло. И не одиноко. И это было чертовски ценно после той ледяной пустоты, что была внутри него минуту назад. Его мышцы наконец-то расслабились. Дрожь утихла полностью. Веки стали тяжёлыми, как свинцовые ставни. Адреналин окончательно сдал свои позиции, уступая место истощению. Алкоголь, стресс, физическая усталость – всё это навалилось на него одной тёплой, тёмной, мягкой массой. Он почувствовал, как дыхание Фёдора стало ещё более ровным, переходя в храп. Он уснул. Просто взял и уснул, держа его в своих объятиях, как какую-то диковинную игрушку. И Андрей, прижавшись затылком к его груди, слушая этот храп, который теперь казался не раздражающим, а почти умиротворяющим, позволил себе сделать то же. Он отпустил. Перестал думать. Перестал бороться. Последняя обрывная мысль, скользнувшая в его утекающее сознание, была беззвучным шёпотом, признанием, вырванным у самого себя усталостью, теплом и этой ебучей, необъяснимой человеческой близостью. «Люблю…» И всё. Тишина. Сон.