несварение чувств

Первый луч утреннего солнца, пробившийся сквозь щель в шторах, упал Матвею на лицо. Он открыл глаза, и первым, что он ощутил, была знакомая, тупая боль внизу живота. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к ощущениям. Чувствовалось неприятное давление, распирание, словно его кишечник был туго набит. Тихое, но настойчивое урчание, «уррр... брр...», нарушало утреннюю тишину. Матвей осторожно приподнялся на локте, боясь спровоцировать новый шторм. Его взгляд упал на пол рядом с диваном. Там, сбив в комок одеяло, спал Володя. Он лежал на спине, одна рука закинута за голову, а на лице застыло выражение спокойствия. Матвея что-то кольнуло в груди - теплое и колючее одновременно. Этот идиот проспал на голом полу, чтобы быть рядом. Боль в животе снова напомнила о себе, на этот раз резким, крутящим движением. Матвей понял, что ему снова надо. Он бесшумно, как тень, сполз с дивана, на цыпочках прошел в прихожую и заскользил в туалет, прикрыв за собой дверь. Но ожидаемого облегчения не последовало. Он сидел, сгорбившись, вцепившись пальцами в колени, а внутри все крутилось, булькало и пучило, но безрезультатно. Спазмы сжимали кишечник, вызывая короткие приступы боли, но ничего не происходило. Это было даже хуже, чем вчерашний потоп.. Он провел там, казалось, вечность, пока наконец не сдался, чувствуя себя еще более разбитым. Он вернулся в комнату и застыл в дверном проеме, не зная, что делать дальше. Будить Вову? Украдкой уйти? Он стоял, скрестив руки на больном животе. В комнате было тихо, слышалось лишь ровное дыхание спящего Вовы и противное, предательское бульканье у него внутри. «Бульк-бульк-уррррр...» Именно этот звук, громкий и отчетливый в утренней тишине, и разбудил Вову. Он не сразу открыл глаза, сначала просто заворчал и повернулся на бок. Потом мозг просек ситуацию: диван пуст, но в комнате есть кто-то еще. Он резко приподнялся, откинув рыжие волосы со лба, и увидел Матвея в дверях. — Чего встал? — голос Вовы был хриплым от сна. — Опять плохо? Матвей не ответил. Он просто стоял, опустив голову. Вид у него был такой потерянный и несчастный, что у Вовы снова сжалось сердце. — Матвей? — Вова поднялся во весь рост и подошел к нему. — Эй, смотри на меня. Он аккуратно взял его за подбородок и приподнял его голову. Матвей позволил это сделать. Его разноцветные глаза были влажными от бессилия и боли. — Ничего не получается, — тихо, почти шепотом, признался он. — Все крутит, и болит.. а ничего не выходит. Володя вздохнул. Он видел, что парню действительно хуже. — Так бывает, — мягко сказал Вова. Его рука сама собой легла поверх руки Матвея на его животе. Он почувствовал, как под ладонью что-то напряженно перекатывается. — Кишечник в спазме. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. Давай-ка обратно на диван, — скомандовал рыжеволосый, снова беря на себя инициативу. — Сейчас согрею тебе грелку, тепло должно помочь. Ты не спорь. Володя перерыл все шкафы в ванной и прихожей, но грелка так и не нашлась. Сжав от досады зубы, он вернулся в комнату с новой таблеткой и стаканом воды. — Не нашел, — коротко бросил он, видя, как Матвей лежит, вжавшись лицом в подушку, его плечи слегка вздрагивали. — Держи, выпей. Матвей с трудом проглотил таблетку, делая маленький глоток. Его руки снова вцепились в живот, костяшки пальцев побелели. — Не помогает.. — его голос сорвался на сдавленный, жалобный всхлип. — Болит.. Вова, сильно.. Не говоря ни слова, Володя вдруг забрался на диван и лег лицом к Матвею. Он осторожно, давая тому время отстраниться, притянул его к себе. Матвей замер на мгновение, затем безвольное тело его расслабилось, и он позволил Вове прижать его живот к своему. Их тела плотно соприкоснулись. — Вот так. Вместо грелки. Матвей молча уткнулся лбом в Вовину шею, дыша прерывисто и горячо. Рыжеволосый положил свободную руку на его затылок, прижимая крепче. Они лежали так в полной тишине, прислушиваясь к дыханию друг друга. Именно в этой хрупкой точке, где боль начала отступать, Матвей почувствовал, как по его изможденному телу разливается странное возбуждение, сосредотачиваясь внизу живота. Он замер, пытаясь подавить это неуместное, дикое чувство. Но тело его не слушалось. Володя почувствовал легкое движение бедер Матвея и ответную, мгновенную реакцию собственного тела. Между ними, в тесном пространстве дивана, возникло непроизвольное, твердое напряжение. Володя ожидал, что Матвей отпрянет и взорвется руганью, как это бывало обычно. Но Матвей медленно оторвал свое лицо от его шеи. Его разноцветные глаза были полными того же немого вопроса, что бушевал и в голове у Вовы. Они смотрели друг на друга, и этим взглядом было сказано все за двоих. Их губы встретились сами собой. Резко, жадно, без капли нежности, будто это была не похоть, а единственный способ высказать все, для чего не находилось слов. Рыжеволосый вцепился пальцами в синие волосы Матвея, а Матвей послушно подался вперед и привстал. Вова молча, не отрываясь от поцелуя, стянул с синеволосого худи. Руки Матвея сами потянулись к подолу Вовиной майки, и через секунду она полетела на пол. Парни быстро сорвали друг с друга всю одежду, обнажив два тела: одно худощавое, бледное, с синими прожилками вен на внутренней стороне бедер, другое загорелое, с рельефом натренированных мышц. Володя не спешил. Его губы, горячие и влажные, целовали острые ключицы Матвея, впадину у основания горла, заставляя синеволосого вздрагивать и тихо стонать. Его рот опускался ниже, скользя по грудной клетке, ощущая, как под тонкой кожей бьется учащенное сердце. И вот его губы коснулись живота. Чуть вздутого, все еще урчащего тихим, ноющим «урррр... бррр...» Матвей замер, его тело напряглось от стыда и ожидания. Володя покрыл нежную, болезненную кожу десятками легких поцелуев. Его язык провел легкую, едва уловимую линию от лобка к пупку. — Ааах.. — вырвалось у Матвея, смесь удовольствия и дискомфорта закружилась у него в голове. Было невыносимо приятно от этих ласк и одновременно мучительно плохо от сжатия и кручения внутри. Но он не хотел, чтобы это прекращалось. Его тело, вопреки боли, плавилось и жаждало большего. Когда Вова, подготовив его, медленно вошел в него, мир для Матвея на мгновение сузился до белой вспышки боли. Спазм в животе, уже почти притихший, взревел с новой силой, смешавшись с пронзительным, новым ощущением. — Ооохх.. Вова.. Живот.. — Знаю, знаю, котенок, — прошептал Вова ему в ухо, замирая и давая ему привыкнуть. — Терпи, солнышко, щас полегчает. Он начал двигаться. Медленно, осторожно, входя в неспешном ритме. И с каждым его плавным толчком, в такт их движениям, из глубины тела Матвея доносилось тихое, но отчетливое «бульк... бульк...». Это было смущающе, нелепо и невероятно возбуждающе одновременно. Матвей не мог сдержать тихих, жалобных всхлипов. Вова, слыша эти звуки, наклонился ближе. Его губы снова коснулись уха Матвея, и он прошептал с привычной, хриплой насмешкой, в которой теперь сквозила пьянящая нежность: — У котика болит животик? Матвей что-то бессвязно промычал в ответ, впиваясь пальцами в его спину. Но Володя, несмотря на свой дразнящий тон, был поразительно осторожен. Он чутко ловил каждое напряжение в теле Матвея, каждый его сдавленный вздох, и подстраивался под него. Но скоро ритм, заданный Вовой, изменился. Осторожные, вымеренные движения сменились более резкими, глубокими толчками. Каждый из них встряхивал все тело Матвея, и с каждой такой встряской внутри, в его и без томленном спазмами животе, поднималась новая буря. «УРРРРРРР... БУЛЬК-БУЛЬК-БУУУЛЬК...» Звуки стали громче, влажнее, они были уже не фоном, а прямым следствием действий Вовы, его вторжением, которое будило в глубинах Матвея не только возбуждение, но и тревогу. — Вова.. погоди.. — Матвей попытался оттолкнуть его, но его руки не слушались, слабо скользя по вспотевшей спине. — Слишком.. слишком сильно.. — Что, котенок? — дыхание Вовы срывалось, его голос был густым от похоти. Он наклонился ниже, губы коснулись мочки уха Матвея. — Слишком хорошо? Твой больной животик не справляется? Его слова, грязные и насмешливые, обжигали сильнее, чем поцелуи. Матвей застонал. Удовольствие все еще клубилось где-то там, на периферии, но его затаптывала нарастающая волна физического недуга. Каждый толчок Володи будто взбивал что-то кислое у него внутри, закручивая спазм все туже. — Нет.. правда.. остановись.. — его голос сорвался на плач. — Мне плохо.. Живот.. сводит.. Но Вова, опьяненный близостью, властью и этим душераздирающим зрелищем - плачущим, беспомощным Матвеем под ним, - только ускорился. — Ничего, потерпи, солнышко, щас все будет, — он прошептал, впиваясь пальцами в его бедра. — Кончишь, и все пройдет. Дай мне это, Матвей. Дай. И Матвей, к своему ужасу и стыду, не выдержал. Его тело, доведенное до края этой адской смесью боли и наслаждения, предало его. Оргазм накатил внезапно и мучительно, вырываясь с тихим, сдавленным криком. Спазмы удовольствия смешались со спазмами в животе, и на секунду все потонуло в белом шуме. Но когда пик прошел, боль вернулась. Давление внизу живота стало невыносимым, настоятельным. Стыд, горячий и обжигающий, залил его с головой. Слезы хлынули из его глаз ручьем. Он больше не мог это терпеть. — Вова.. Вова, прошу.. — он забился, пытаясь вывернуться, но Вова все еще был в нем, не удовлетворенный. — Отпусти! Немедленно! Я щас обосрусь! Правда! Слова Матвея сработали как удар током. Володя отпрянул, — Блять, — выдохнул он и, не думая, сорвался с дивана. — Прости. Держись! Он подхватил Матвея под руку и повел его, семенящего и согнувшегося, по короткому коридору до туалета. Матвей рухнул на унитаз, и тут же его тело выгнулось в мучительном долгожданном спазме. Раздался громкий, нестерпимо стыдный, но неумолимо облегчающий звук. Из него, наконец, полилось. Парни оба тяжело дышали, слушая этот звук. Вова стоял в дверном проеме, опираясь о косяк, и смотрел на синеволосого. Он видел его худую, бледную спину, выгнутую дугой. И снова, против всех законов приличия и логики, по его телу пробежала волна возбуждения. Вид Матвея абсолютно беспомощного, довершившего на его глазах самый интимный и неприглядный процесс, сводил его с ума. Его рука сама собой скользнула вниз, обхватив его все еще твердое, возбужденное напряжение. Это было нечестно. Нечестно, что Матвей кончил, а он нет. Что его удовольствие было прервано, не удовлетворено. Он не сводил глаз с синеволосого парня, с его вздрагивающих плеч, и его рука задвигалась в быстром, грубом ритме. Через несколько напряженных секунд он с тихим стоном кончил прямо на пол туалета, оставив мутную лужу на кафеле. Облегченно выдохнув, он запрокинул голову, чувствуя, как последние спазмы уходят. Матвей, услышав его стон, слегка улыбнулся. В этой улыбке не было осуждения, только солидарность. Но блаженству не суждено было длиться долго. Почти сразу же лицо Матвея снова исказила гримаса. Он тихо ахнул и согнулся пополам, прижимая руку к животу. — Ой.. опять.. Вова, не раздумывая, шагнул вперед, через лужу на полу. Он присел рядом на корточки и снова, уже по привычке, положил свою теплую ладонь на вздрагивающий, урчащий живот Матвея. — Ничего, котенок, — прошептал он, начиная медленно гладить. — Все выйдет. Я с тобой.