Не моя жизнь.

В тот же день, когда Байбл попал в аварию, моё собственное тело стало для меня тюрьмой, набитой агонией. Желудок сводило мучительными спазмами, казалось, внутренности выворачиваются наизнанку. Мир вокруг начал расплываться, погружаясь в вязкую темноту, и я чувствовал, как земля предательски уходит из-под ног. В последние дни нервы были натянуты до предела, превратив меня в пустой сосуд. Еда и вода казались отвратительными, а любой звук или сообщение - невыносимыми. Я просто отключился от мира, и тело, измученное стрессом и голодом, сдалось. Последнее, что я помнил, был испуганный голос Вейва, который, как оказалось, нашел меня. Позже он рассказывал, что я был бледен как смерть, губы посинели, а руки холодели. Он вызвал скорую, и вскоре я очнулся на кушетке в приемном отделении. Моя собственная госпитализация началась с глухого шума коридора, запаха больницы и приглушенных голосов. Сквозь туман сознания я слышал отрывки разговоров, просачивающиеся из-за приоткрытых дверей и тонких стен. И вот тогда я услышал это – его имя. Байбл. Попал под машину. Моё сердце заколотилось с такой силой, что, казалось, пробило грудную клетку. Страшный холод пронзил меня до костей. Я хотел вскочить, бежать к нему, увидеть его, но тело не слушалось, прикованное к кровати невидимыми цепями слабости. Отчаяние поглотило меня, и я провалился в глубокий, неестественный сон. Сон был странным, зыбким, словно я плыл в невесомости. Вокруг была абсолютная темнота, но я слышал голос. Он был безликим, лишенным физической формы, но его слова эхом отдавались прямо в моём сознании, обволакивая и проникая в самые потаённые уголки души. - Я знаю, чего ты хочешь. Я могу дать тебе возможность все исправить, но ты возьмешь ответственность за свою судьбу и судьбу того, кто тебе не безразличен. Ни секунды колебаний. Ни капли сомнения. Я согласился, не раздумывая, не пытаясь понять, кто говорит со мной - дьявол или бог, ангел или демон. Одно я знал точно: о своём выборе я не пожалею никогда. Цена не имела значения. Я почувствовал, как начинаю возвращаться. Не к себе. Моё собственное тело в реальности было безжизненным, но это новое, непривычно здоровое, но чужое, отзывалось на каждое моё желание. Я быстро осознал, что нахожусь в теле Пита. Это было странно, почти жутко, но приспособиться оказалось легче, чем я ожидал. Самое главное - увидеть Вегаса. Хрупкая, но всепоглощающая надежда, что это был Байбл, сжимала моё сердце. И она оказалась правдой. За маской Вегаса, за его жестким взглядом, я без труда узнал его. Столько лет любить его, каждую его черточку, каждую интонацию, - не узнать его было бы для меня самым ужасным поражением. Я следовал за ним повсюду, как тень. Помогал ему на миссиях, которые были чудовищны. Сам я не мог убивать, эта часть Пита была для меня барьером, но я знал, что Байбл, мой Байбл, не справится один. Я старался брать на себя самую грязную работу, прикрывать его, даже если это означало самому пачкать руки. Это было ужасно. С каждым днем тело Пита страдало, истощалось, становилось всё слабее. Я чувствовал, как оно отказывает, как его энергия иссякает. И в одну из последних миссий, во время очередной перестрелки, я не выдержал. Темнота снова поглотила меня, и я упал в обморок - даже у тела Пита были свои пределы. Но всё было не так просто, как могло показаться. Разные вселенные жили по разному времени. Каждую ночь того мира я возвращался в своё настоящее тело, в больничную палату. За это время мне удалось подружиться с Джессом. Он много рассказывал о Байбле, об их совместной жизни, о тех моментах, которые я пропустил. Я каждый день сидел до поздней ночи, бодрствуя у кровати Байбла, охраняя его сон. В реальности проходила целая неделя, пока в той вселенной - лишь одна ночь. Я всегда просыпался в одно и то же время, поэтому смог привыкнуть к этому странному ритму. Когда Байбл, наконец, пришёл в мою палату и посмотрел на меня, я не мог не понять. В его взгляде читалось узнавание, шок, боль и, одновременно, невыразимое счастье. Я понимал его чувства, эту смесь эмоций. Это была моя маленькая месть за те страдания, что он когда-то причинил мне. Наш поцелуй, после стольких лет разлуки, казался чем-то нереальным, вырванным из снов, но он закончился. Я очнулся у себя, в реальности, в своем доме. Видимо, наступила ночь. Как всегда, я быстро собрался, оделся. По дороге в палату Байбла я забежал в прибольничное кафе и купил два стакана кофе - один для себя, другой для Джесса. Войдя в палату, я увидел живого Байбла. Это было самое главное, самое желанное за всё это время. Его глаза были открыты, и он смотрел на меня. Наш разговор был именно таким, каким я его и представлял - не больная фантазия, а сама судьба, в которую я так нагло вмешался. Я ушёл, быстро, почти трусливо, но я знал, что он придёт. И поэтому мне нужно было всё переосмыслить, понять, как жить дальше. Когда Байбл, спустя неделю, появился на пороге моей квартиры, я был, мягко говоря, не в лучшем виде. Чтобы заглушить бесконечный поток мыслей, я постоянно убирался, доводя каждую комнату до стерильного блеска. Бессонница стала моим верным спутником, а тревога душила. Но когда я увидел его, его лицо, его глаза - я снова смог дышать. Снова смог жить. В этом, как оказалось, и была моя расплата за вмешательство в судьбу. Я понял, что не смогу быть счастливым и живым без него. Моя жизнь теперь зависела от него, полностью и безоговорочно.

***

Три месяца пролетели как единый, неразрывный вздох с того дня, как мы нашли друг друга вновь, крепко держась за нить, вырванную у самой судьбы. Наша жизнь снова сплелась в единое, но скрытое от посторонних глаз, словно хрупкое сокровище. Фанаты, со свойственной им проницательностью, уже давно начали замечать легкие отголоски нашего воссоединения. В наших социальных сетях то и дело появлялись едва уловимые намеки: снимок утреннего кофе, сделанный, очевидно, на одной и той же кухне, или размытый фон за окном, указывающий на одно и то же место, пусть даже с разных ракурсов. Мы оба выкладывали фотографии из одних и тех же ресторанов, иногда даже с одинаковыми деталями на столе - тарелка с общим блюдом, похожий узор на скатерти, нечто, что могло показаться совпадением, но в глазах преданных наблюдателей складывалось в единый пазл. Это была наша маленькая, рискованная игра, балансирование на грани, где каждый пиксель мог выдать правду. Но ни один из нас не мог открыто заявить о наших отношениях. Это было немыслимо. Руководство компании, словно стена, встало на пути, категорически отвергая любую идею о возможном раскрытии. Я не был удивлен - компания никогда не была на моей стороне, их интересы всегда расходились с моими личными желаниями. Байбл все еще находился в паре со своим сценическим партнером. Хотя Джесс, парадоксально, стал мне другом, человеком, с которым я мог разделить переживания, я все равно не мог отделаться от острой обиды за весь этот фансервис. Каждый раз, видя их совместные посты, их "химию" на экране, чувствовал, как внутри поднимается волна ревности - удушающая, жгучая, почти невыносимая. Знание, что это "понарошку", что это часть их работы, не спасало от острого укола под ребрами. Мне приходилось напоминать себе о нашей тайне, о его руках, которые обнимали *меня* по ночам, чтобы хоть как-то унять эту боль. Мы стремились быть вместе каждый день, заполняя им каждое свободное мгновение. Утренний кофе, завтраки, совместные поездки по городу, тихие вечера в моей или его квартире, где стены становились свидетелями нашего счастья. Его присутствие стало кислородом, незаменимым условием моего существования. Стоило нам расстаться дольше, чем на три дня, как по телу начинала разливаться странная, мучительная слабость. Сначала это было похоже на легкое недомогание: тупая головная боль, легкое головокружение, необъяснимая апатия. Затем симптомы усиливались - я чувствовал тошноту, желудок начинало крутить, словно кто-то завязывал его узлом, а аппетит пропадал вовсе. Моя кожа становилась бледной, появлялась какая-то внутренняя дрожь, как при начинающейся лихорадке, хотя температура оставалась нормальной. Это было нечто большее, чем просто тоска. Это было похоже на физическую реакцию организма, словно он начинал отказывать без своей жизненно важной части. Такое происходило, когда кто-то из нас уезжал на съемки в другой город, или когда график просто не позволял увидеться. И только когда Байбл возвращался, стоило мне лишь увидеть его глаза, почувствовать его прикосновение, как эти мучительные симптомы исчезали, растворяясь без следа, оставляя лишь глубокое облегчение. Моя расплата за вмешательство в судьбу оказалась именно такой - я не могу быть полностью живым и счастливым без него. Несмотря на все преграды, на эту тайну, на боль от фансервиса, на изматывающую физическую зависимость, я знал одно: наша история теперь, наконец, будет самой счастливой. Я верил в это всей душой, чувствовал это каждой клеткой своего "ожившего" тела. И возможно, когда-нибудь, когда-нибудь очень скоро, мы сможем открыто сказать об этом всему миру.