Звёздная болезнь

Их «свидания» были такими же нелепыми и гениальными, как и они сами. Это никогда не было чем-то запланированным. Скорее, украденным.

Свидание первое: Ночная обсерватория

Как-то раз, после того как Знайка наконец-то сдался и ушел спать, Стекляшкин схватил Пилюлькина за руку и потащил наверх, в самое сердце обсерватории. — Куда тащишь, маньяк? — бурчал Пилюлькин, но шел без сопротивления. —Молчи и смотри. — Стекляшкин выключил весь свет, оставив только тусклую аварийную лампу где-то вдали. Он подвел Пилюлькина к главному телескопу, но не стал настраивать его на далекие галактики. Вместо этого он откинул купол так, что открылся огромный кусок ночного неба, усыпанный звездами. Они легли прямо на прохладный деревянный пол, плечом к плечу. — Смотри — тихо сказал Стекляшкин, указывая пальцем. — Видишь ту яркую? Это Венера. Утренняя звезда. Она… она похожа на тебя. Кажется такой близкой и яркой, но до нее чертовски далеко, и она ядовита, как твое настроение по утрам. Пилюлькин фыркнул, но не стал спорить. Он просто смотрел, завороженный. В тишине обсерватории, в этом море света, вся их обычная злость и колючесть куда-то испарились. — А та? — так же тихо спросил Пилюлькин, указывая на другую. —Марс. Рыжий, злой, полный пыли и неприятностей. Прямо как я. Они лежали так почти час, просто делясь звездами, как делятся секретами. И когда Стекляшкин повернулся к нему, его поцелуй был не жадным и яростным, а медленным, исследующим, полным того самого немого удивления, что они вообще нашли друг друга в этой бесконечной вселенной.

Свидание второе: Больной день

Пилюлькин слег с температурой. Он ворчал, бредил микробами и пытался дистанционно руководить дезинфекцией Знайкиного дома, в котором, собственно, они находились 24/7 (даже порой ночевали). Стекляшкин, вместо того чтобы насмехаться, принес ему тот самый «фирменный» борщ, который сам же и сварил по пьяни прошлой осенью. — Не отравишь ли? — с подозрением посмотрел на тарелку Пилюлькин, его лицо было бледным и осунувшимся. —Умрешь — похороню с почестями, — буркнул Стекляшкин, садясь на край кровати. Он не ушел. Он сидел и читал вслух какой-то старый, занудный астрономический журнал, просто чтобы Пилюлькин заснул под звук его голоса. А когда тот наконец уснул, Стекляшкин осторожно поправил сбившееся одеяло и провел прохладной рукой по его горячему лбу. Этот простой, заботливый жест стоил ему большего нервного напряжения, чем расчет траектории полета к Луне. ... Их интимные ночи тоже изменились. Раньше это был сброс напряжения, яростный и быстрый секс в темноте, после которого они разбегались по своим углам. Теперь все было иначе. Они лежали в комнате Стекляшкина. Луна заливала светом кровать, и Стекляшкин не торопился. Он лежал на боку, опираясь на локоть, и просто смотрел на Пилюлькина. Его взгляд скользил по знакомым чертам: по высокому лбу, по прямым бровям, по тонким, всегда поджатым губам. Он медленно, почти невесомо, провел кончиками пальцев по его виску, сбивая непослушную прядь волос. Пилюлькин прикрыл глаза, его ресницы задрожали. Он всегда был активным, язвительным, контролирующим. А сейчас он просто позволял. Позволял себя рассматривать. Позволял, чтобы к нему прикасались без цели, просто так. — Чего уставился? — его голос прозвучал хрипло, без привычной колкости. —Знаешь, а без халата ты совсем другой — тихо сказал Стекляшкин. Его пальцы спустились на шею, ощутили частый пульс под тонкой кожей. —Более… человечный. — Он наклонился и начал целовать его. Не в губы, а в другие места. В уголок глаза, в ямочку на щеке, которая появлялась только когда он по-настоящему смеялся. В основание горла, где билась жизнь. Каждый поцелуй был тихим, медленным, словно он наносил на карту новое, неизведанное созвездие. Пилюлькин вздохнул, и в этом вздохе слышалось облегчение. Его руки поднялись, чтобы обнять Стекляшкина, но не с привычной яростью, а с какой-то новой, почти робкой нежностью. Он впускал его. По-настоящему. — Стекля… — его имя, вырвавшееся из губ Пилюлькина, прозвучало не как ругательство, а как признание. Одежда медленно соскальзывала на пол. Никакой спешки. Стекляшкин изучал его тело так, как изучал далекие туманности - с благоговейным любопытством. Его пальцы скользили по ребрам, ощущали биение сердца под ладонью, задерживались на тонких, почти хрупких запястьях. — Ты такой… голый — прошептал Стекляшкин, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность, смешанная с удивлением. —Все люди голые под одеждой, идиот — выдохнул Пилюлькин, но его голос дрогнул. Когда они наконец соединились, это было не яростное столкновение, а медленное, глубокое погружение. Стекляшкин не сводил с него глаз, ловя каждое изменение выражения его лица - от легкой боли до полного, безраздельного блаженства. Он прижимал его к себе, чувствуя, как тонкое, гибкое тело Пилюлькина полностью отдается ему, доверяет. Он шептал ему на ухо не матерные ругательства, а обрывки фраз, которые сам не ожидал от себя услышать. —Ты мой… Мой самый сложный и самый прекрасный объект во всей вселенной… Я… я так… — Он не договорил. Не смог. Но Пилюлькин, кажется, и так все понял. Он притянул его к себе и ответил долгим, влажным, абсолютно несвойственным ему нежным поцелуем. Позже, когда они лежали, сплетенные конечностями, и лунный свет очерчивал силуэты их тел, Пилюлькин, прижавшись лбом к его плечу, прошептал: — Знаешь, а ты… не такой уж и мудак. Иногда. — Стекляшкин рассмеялся - тихо, счастливо. —Это лучший комплимент, который я от тебя слышал, доктор. И в этой тишине, в этом смехе, под звездным небом, которое было теперь их общим достоянием, они наконец-то нашли то, чего так отчаянно искали, даже не осознавая этого. Не просто страсть, а дом. Друг в друге.