Звёздная болезнь

Это случилось глубокой ночью. Стекляшкин и Пилюлькин, мирно курившие в гостиной (теперь это было их законное право), услышали странный, приглушенный звук из кабинета Знайки. Не грохот, не стук, а что-то... неестественное. Пилюлькин насторожился, его докторские антенны задрожали. — Это что, у него что-то упало? — Стеллаж с формулами, наверное — пожал плечами Стекляшкин, выпуская дымное кольцо. — Саморазрушился от перенапряжения. Но звук повторился. И тогда Пилюлькин встал. Быстро, без привычной ему иронии. Он подошел к двери, приоткрыл ее - и замер. Знайка сидел за своим столом, уткнувшись лбом в разбросанные чертежи. Его плечи мелко, по-детски вздрагивали. А из-под упавших на лицо прядей черного ирокеза доносились тихие, надрывные всхлипы. Он пытался их подавить, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, но ничего не выходило. Гора ответственности, бессонные ночи, постоянное напряжение - все это в один миг накрыло его с головой. Пилюлькин не сказал ни слова. Он просто вошел. Быстрыми, уверенными шагами подошел к столу, отодвинул папку с надписью «ВАЖНО! СРОЧНО!» и сел на ее угол, положив руку на содрогающуюся спину друга. — Знайка — его голос был тихим и твердым, без единой нотки насмешки или раздражения. — Всё. Хватит. Знайка попытался что-то выговорить, пробормотать про «несделанные расчеты» и «гравитационные аномалии», но вместо слов вырвался только новый, горловой спазм. — Молчи — приказал Пилюлькин, и его пальцы начали совершать медленные, круговые движения на спине Знайки, как когда-то в детстве, после очередной драки с Незнайкой. — Просто дыши. Глубоко. Я сказал — глубоко. Стекляшкин стоял в дверях и наблюдал. И что-то в нем перевернулось. Он видел, как этот вечно надменный, вечно всезнающий Пилюлькин, этот «инфантильный доктор», в одну секунду отбросил все свои обиды, всю свою ревность к гению Знайки, и стал просто другом. Стал тем, кто нужен прямо сейчас. И Стекляшкин понял, что его собственное легкое раздражение на Знайку, его вечные колкости по поводу «лучшего ученого» - это тоже просто шелуха. Пыль. А под ней - странное, необъяснимое уважение к тому, кто тащит на себе их общий научный воз, и… да, пожалуй, привязанность. Он не стал уходить. Не стал съехидничать. Он вошел в кабинет, подошел к столу и молча налил в кружку воды из графина. Поставил ее перед Знайкой. Простое, практичное действие. Никаких слов. Знайка, наконец, смог поднять голову. Его глаза были красными, лицо - распухшим и беззащитным. Он посмотрел на Пилюлькина, потом на Стекляшкина, на кружку с водой. И в его взгляде был не стыд, а облегчение.— Просто… устал — хрипло выдохнул он. —Все устали, гений — тихо сказал Пилюлькин, убирая со лба Знайки выпавшую прядь. — Но ты почему-то решил, что должен тащить всё в одиночку. Идиот. В его голосе снова звучала их привычная динамика, но теперь в ней не было яда. Была лишь грубоватая, братская нежность. — Ладно — Пилюлькин встал, взяв Знайку под локоть. — Всё. Конец рабочему дню. Ты сейчас идешь спать. А завтра мы с Стекляшкой (он впервые так его назвал без сарказма) возьмем на себя твои самые дурацкие формулы. Правда, Стекля? — Стекляшкин, услышав это, лишь кивнул, глядя в сторону. — Ага. Разберусь. Не боги горшки обжигают. Они вдвоем, как санитары, повели ошеломленного и обессилевшего Знайку в его комнату. Уложили. Пилюлькин налил ему успокоительного, настояв на своем врачебном праве. Выйдя в коридор, они остановились, не глядя друг на друга. — Ничего себе — наконец, пробормотал Стекляшкин. — Я не думал, что он вообще умеет так. —Умеют все — коротко ответил Пилюлькин, доставая сигарету. Его руки слегка дрожали. — Просто некоторые дольше держатся. Стекляшкин посмотрел на него - на этого худого, вечно курящего, сложного и бесконечно преданного тем, кого он считал своими, коротышки. И впервые не почувствовал ни капли раздражения. Только странную, теплую гордость. — Ладно, доктор — он хлопнул Пилюлькина по плечу. — Идем, наши прошлые сигареты еще не остыли. Завтра нам предстоит героически спасать науку от краха. Пилюлькин усмехнулся, и в этой усмешке было согласие. Они шли по темному коридору обратно к своему дыму и своему общему, угарному миру, который внезапно стал гораздо больше, глубже и... роднее. Теперь в нем на одного одинокого гения стало меньше.