Звёздная болезнь

Их жизнь не стала сказкой. Знайка, оправившись от кризиса, с новой яростью погрузился в работу, но теперь периодически устраивал «принудительные отключения» по настоянию Пилюлькина, подкрепленному угрожающим ворчанием Стекляшкина. Звездочкин по-прежнему засиживался допоздна, но они уже не злились, а с любопытством наблюдали за ним, как за редким видом фауны, и иногда подшучивали, подкладывая ему в чай успокоительные травы вместо заварки. А их собственные отношения… Они достигли того состояния, которое нельзя назвать иначе как «устоявшийся хаос». Это был их личный, уникальный способ существования. Однажды вечером, после особенно дурацкого дня, когда они вдвоем перекрасили дверь в лабораторию в ядовито-зеленый цвет, пока Знайка был в отъезде, и чуть не приклеили себя к ней намертво, они сидели на полу в обсерватории. Винтик и Шпунтик, вызвавшиеся «помочь», уже разбежались, пообещав больше никогда не связываться с их «сумасшедшими экспериментами». Воздух пах краской, яблочным табаком и абсолютным счастьем. Пилюлькин, прислонившись спиной к основанию телескопа, докуривал свою тонкую сигарету. Стекляшкин лежал рядом, положив голову ему на колени, и смотрел в открытый купол на редкие, пронзительно яркие звезды. — Знаешь — тихо сказал Стекляшкин, нарушая тишину. — Я сегодня, пока мы эту долбаную дверь красили, поймал себя на мысли. —О том, что ты идиот? Это не новость — буркнул Пилюлькин, но его пальцы сами собой запустились в спутанные волосы астронома. —Нет. О том, что мне больше не снятся те самые сны. Пилюлькин на мгновение замер. Те самые сны - кошмарные и сладкие, с которых когда-то начался весь этот бардак. Сны о скальпелях, крови и больном удовольствии, от которых муражки пробегали по коже целый марафон. — Правда? — его голос прозвучал неожиданно мягко. —Ага. Потому что реальность оказалась…круче любого сна. Стекляшкин перевернулся на бок, чтобы посмотреть на него. В лунном свете, падающем из купола, лицо Пилюлькина казалось высеченным из мрамора - резким, умным, бесконечно родным. — Я помню тот первый сон — продолжал Стекляшкин, его голос был низким и ровным. — Ты был в своем халате, с сигаретой, и говорил: «Дыши. Глубже». А я тогда чуть не сдох от стыда и возбуждения. А сейчас… сейчас я просто могу лежать вот так. И дышать с тобой в одном ритме. И мне не нужно ничего больше. Никаких кошмаров. Только эта… абсолютная, блять, ясность. — Пилюлькин смотрел на него, и в его глазах, обычно таких колючих, таял лёд. Он потушил сигарету о подошву ботинка и отшвырнул бычок в сторону. —Ясность, говоришь? — он наклонился, и их лбы соприкоснулись. — А по-моему, мы оба окончательно и бесповоротно свихнулись. —Это лучшая форма сумасшествия из всех возможных — не отводя взгляда, прошептал Стекляшкин. Они целовались долго, медленно, без привычной ярости, но с той самой ясностью, о которой говорил Стекляшкин. Это был поцелуй не страсти, а причастия. Причастия к их общему, наконец-то обретенному миру. Позже, когда они спустились в свою комнату (они давно уже спали вместе, сгоняя Звездочкина на раскладушку в кабинет), Пилюлькин, уже засыпая, мутно пробормотал: — Стекля… —М-м? —А ведь и правда… лучшая. На следующее утро их ждал сюрприз. Знайка, вернувшийся ночью, увидел зеленую дверь. Раздался его фирменный вздох, в котором смешались усталость, раздражение и смирение. Он вошел в столовую, где они завтракали. — Объясните — потребовал он, усаживаясь. —Это арт-терапия — немедленно отозвался Пилюлькин. — Для снятия стресса. Цвет успокаивающий. —Для кого? Для слепых? — поинтересовался Стекляшкин, наливая себе чай. —Для всех, чей порог раздражения превысил критическую отметку — парировал Пилюлькин, бросая в него сухарем. Знайка смотрел на них - на этого вечно курящего циника и на этого вечно невыспавшегося астронома, которые за столом пинали друг друга ногами под столом и обменивались взглядами, полными такого абсолютного, безоговорочного понимания, что ему, гению, стало почти завидно. — Ладно — неожиданно сдался он. — Оставьте. Но если хоть одна формула на этой двери появится… —Мы их золотом выведем, для солидности — пообещал Стекляшкин с абсолютно серьезным лицом. Их жизнь продолжалась. Ссорились из-за пустяков. Устраивали дурацкие эксперименты над друзьями. Курили кальян на кухне, обсуждая, как бы подшутить над Звездочкиным. Стекляшкин по-прежнему мог впасть в ярость из-за разлитого на схемы чая, а Пилюлькин - закатить истерику из-за немытой кружки. Но теперь это были не битвы, а ритуалы. Часть их общего танца. ... Однажды ночью, стоя у телескопа, Стекляшкин почувствовал, как сзади его обняли. Тонкие, но сильные руки Пилюлькина обхватили его талию, а подбородок уперся в плечо. —Ну что, нашел свою сверхновую? — прошептал доктор ему в ухо. — Нашел — ответил Стекляшкин, закрывая глаза и ощущая тепло его тела. — Очень давно. И она не на небе. Она вот тут, дымит мне в шею и отвлекает от великих открытий. Пилюлькин тихо рассмеялся. — Ну, извини, что я интереснее, чем какая-то туманность. —Не извиняйся. Ты и есть моя туманность. Самая сложная, самая красивая и самая моя. Они стояли так, глядя в бесконечность, которая была больше не одиноким пространством, а их общим домом. У них не было ни колец, ни обещаний, ни сладких слов. У них было нечто большее. У них была своя, личная вселенная, полная смеха, дыма, крашеных дверей, глупых шуток и этой тихой, невероятной ясности, которая оказалась проще и сложнее всех звезд на небе. И это был самый честный, самый угарный и самый счастливый финал, который только можно было придумать. Потому что финалом это не было. Это было бесконечное, вечно смеющееся настоящее.