The Cost of Control

Минхо всегда был чувствителен к тонким изменениям в атмосфере — к тому, как напряжение может проникнуть в комнату без единого слова, к тому, как любопытство может висеть в воздухе между взглядами. Он не знал, когда Джисон впервые задумывался об этом, но Минхо почувствовал это еще до того, как он произнес вслух. Это было не в словах Джисона, а в том, как он нервно царапал пальцы, в том, как его взгляд метался и задерживался, в неровном ритме его дыхания, когда их разговоры принимали определенный оборот. В ту ночь в общежитии буря за окном создавала идеальный фон. Запах мокрого асфальта и отдаленный шум дождя, барабанящего по окнам, казалось, усиливали напряженную тишину между ними. Минхо откинулся на диван, пальцы его слабо сжимали край кружки, он смотрел на Джисона полузакрытыми глазами. Нога Джисона непрерывно подпрыгивала, и это движение выдавало его беспокойство, несмотря на притворное спокойствие его позы. Минхо позволил тишине растянуться, ожидая. Джисон всегда в конце концов заполнял тишину, не в силах противостоять ее тяжести. Но на этот раз Минхо нарушил ее первым. Его голос прорезал тишину, мягкий, но неуступчивый. — Тебе любопытно. Слова висели между ними, обдуманные и острые. Он видел, как Джисон замер, как его широко раскрытые глаза поднялись, чтобы встретиться с глазами Минхо, а затем замерли. Это было так, как будто Минхо дернул за нить, которую Джисон пытался скрыть, раскрыв его в мгновение ока. Минхо не двигался, не давил. Он дал правде осесть, его взгляд был твердым, но не подавляющим. Он видел, как работает ум Джисона, как нервная энергия пронизывает его, словно статическое электричество. Наконец, Джисон открыл губы, хотя сначала не произнес ни слова. Его колебание было показательным, почти милым. — В этом нет ничего страшного, — сказал Минхо, понизив голос, твердый, как камень. — Любопытство — это не плохо. Желание — это не плохо. Пальцы Джисона сжимали ткань его толстовки, голова слегка опустилась, как будто вес взгляда Минхо был слишком велик. — А что, если… что, если это что-то плохое? — пробормотал он, голос едва слышный. Минхо наклонил голову, и на его губах появилась едва заметная улыбка. Ответ пришел к нему без колебаний, взвешенный и спокойный. — Тогда не делай этого. Простота этого ответа не ускользнула от него. Он видел, как эти слова заставили беспорядочные мысли Джисона споткнуться, как они прервали ту спираль, в которой он оказался. Минхо откинулся назад, его тело выглядело расслабленным, хотя его ум был далек от этого. Он наблюдал, как Джисон нахмурился, борясь с невероятно простым решением, которое было предложено ему. Тишина снова затянулась, но на этот раз ее нарушил Джисон. — А что, если я хочу? — слова были неуверенными, хрупкими, как будто они могли разбиться под собственным весом. Слабая улыбка Минхо углубилась, в его темных глазах мелькнула искорка веселья. Но когда он заговорил, его тон был ровным, устойчивым. — Тогда мы поговорим об этом. И они поговорили. Минхо вел разговор с точностью, стараясь не давить и не торопить. Он позволял Джисону пробираться сквозь колебания, сквозь натянутые начала и остановки. Каждый раз, когда голос Джисона дрожал, Минхо ждал, не теряя терпения. Он задавал вопросы сдержанно, каждый из них был обдуманным, скорее для того, чтобы подтолкнуть, чем для того, чтобы выведать. И по мере того, как часы тянулись, слои начали увядать. К тому времени, когда сквозь жалюзи пробился слабый свет рассвета, Минхо мог видеть усталость в позе Джисона, то, как он казался одновременно истощенным и облегченным. Мысли Джисона вырывались неровными всплесками, каждая из которых несла в себе часть беспокойного узла, который он носил в себе. А Минхо, со своей стороны, слушал. Но было еще многое, что нужно было сказать. Многое, что нужно было понять. — Первое правило, — начал Минхо, его голос прорезал туман усталости, висевший между ними. — Всё будет происходить только по твоему желанию. Ничего не начнётся, пока ты не согласишься. Он наблюдал, как Джисон кивнул, движение было напряженным, его грудь поднималась и опускалась в неровном дыхании. В его глазах была тяжесть, смесь ожидания и тревоги, которую Минхо слишком хорошо узнавал. — Второе правило, — продолжил он, не отрывая взгляда от Джисона, — Ты всегда можешь отказаться. Одно слово, один сигнал — что угодно. Если ты его используешь, всё немедленно прекращается. Без вопросов. Без исключений. На этот раз кивок был более медленным и нерешительным. Минхо заметил, как руки Джисона сжали подол толстовки, а костяшки пальцев побелели. Минхо наклонился вперед, положив локти на колени, и его голос стал тише, более интимным. — И третье правило. Когда все начнется, ты будешь притворяться, что не соглашался. Ты будешь притворяться, что не хочешь этого. Реакция была мгновенной. Джисон затаил дыхание, его глаза расширились, когда слова обрушились на него, как ощутимый груз. Минхо увидел, как зажглась искра, как вспыхнуло что-то глубокое и неописуемое. Он не пропустил румянец, поднявшийся по шее Джисона, и то, как его пульс заметно забился в горле. Минхо позволил моменту затянуться, давая Джисону время, чтобы осмыслить все, чтобы обдумать идею, которая разворачивалась в его голове. Когда он снова заговорил, его тон был ровным: — Это игра. Но она сработает, только если ты доверишься мне. Если нет, мы остановимся на этом. Наступила тяжелая, напряженная тишина. Минхо не торопил его, не разряжал напряжение. Он позволил Джисону посидеть в тишине, его темные глаза следили за каждым изменением в чужом выражении лица. Да, там был страх, но было и что-то еще. Что-то более яркое, более острое. Когда наконец последовал кивок, он был небольшим, почти незаметным. Но этого было достаточно. Минхо откинулся на спинку кресла, его взгляд слегка смягчился. Он видел доверие, хрупкое, но присутствующее. И он знал — это было только начало. Минхо стоял за дверью, рука зависла над ручкой, дыхание было ровным, но осознанным. Он закрыл глаза, сосредоточившись на тихом, повторяющемся ритме собственного сердцебиения, готовясь к тому, что его ждало. Воздух в коридоре был прохладным, но его мысли горели целеустремленностью. Он подготовился к этому — морально, эмоционально — но тяжесть того, что он собирался сделать, давила на его грудь, тяжелая и неоспоримая. Для него это было не просто игра. Каждый его шаг в эту ночь был обдуманным, каждый был рассчитан на то, чтобы раскрыть ту сторону Джисона, о существовании которой сам Джисон едва знал. Он наблюдал, как любопытство Джисона расцвело в нечто неоспоримое, как его колебания таяли в тихой капитуляции, пока они разговаривали. И теперь Минхо был здесь, чтобы проверить границы этого доверия, толкать и тянуть, пока границы не размоются. Он глубоко вздохнул, почувствовав острый вкус напряжения на языке, и повернул ручку. Внутри комната была темной, воздух был густым от тишины мира, застывшего между вздохами. Минхо двигался бесшумно, его шаги были размеренными, когда он пересекал комнату. Слабый скрип половиц под его носками был почти незаметным, но в удушающей тишине он звучал как сердцебиение. Его взгляд остановился на фигуре, свернувшейся под простыней, грудь поднималась и опускалась в медленном ритме сна — или чего-то похожего на него. Джисон лежал совершенно неподвижно, его черты смягчались слабым светом, проникающим сквозь края занавесок, достаточным, чтобы придать форму теням. Комната была погружена в почти полную темноту, но она давала Минхо то, что ему было нужно: взгляд на силуэт Джисона, поднимающуюся и опускающуюся грудь и тонкое напряжение, запечатленное в линиях его тела. Губы Минхо изогнулись в тень улыбки, его пульс участился. Даже сейчас тело Джисона выдавало его: едва заметные подергивания пальцев, неглубокие заминки в дыхании. Он не спал так крепко, как хотел показать. Рука Минхо двинулась первой, медленно и обдуманно, когда он потянулся к краю кровати. Его пальцы коснулись матраса, слабое давление проверило трепетную грань между контролем и сдачей, прежде чем они нашли лодыжку Джисона. Тепло его кожи проникло в ладонь Минхо, ярким и почти резким напоминанием об игре, которая вот-вот должна была начаться. Джисон инстинктивно вздрогнул, его тело напряглось под простыней, но Минхо не отпустил его. Он остался, твердый, но не угрожающий, его хватка была молчаливым сообщением: бегства не было, только напряжение игры, которую они решили сыграть. Легкое дрожание в ногах Джисона пронзило Минхо, но он сохранил самообладание, контролируя свои движения, отпустил лодыжку Джисона и поднял руку выше. Кончики пальцев коснулись гладкой поверхности голени Джисона, его прикосновение было настолько легким, что сводило с ума. Джисон резко и отчаянно вздохнул, и взгляд Минхо скользнул к изгибу его губ. Звук был слабым, едва слышным, но это было все, что Минхо нужно было услышать. Этот небольшой, прерывистый звук говорил о сдаче, о хрупкой грани между страхом и желанием, на которой балансировал Джисон. Рука Минхо снова двинулась, скользнув к колену Джисона и задержавшись там. Он чувствовал напряжение, пульсирующее под его прикосновением, то, как тело Джисона напрягалось, пойманное в паутину, которую Минхо плел вокруг него. Когда он отстранился, отсутствие его прикосновения оставило пустоту, которую, как он знал, Джисон почувствует так же глубоко, как и само прикосновение. Звук, который издал Джисон — слабый, беспомощный вздох — был сам по себе признанием. Грудь Минхо сжалась, опасный трепет пронзил его, когда он наблюдал, как Джисон пытается примириться со своей реакцией. Но в этом и был смысл, не так ли? Давить, распутывать, смотреть, как далеко Джисон позволит ему зайти, прежде чем напряжение сломается. Минхо провел пальцами по внутренней стороне бедра Джисона, прикосновение было нежным, как крыло мотылька. Он завороженно наблюдал, как дыхание Джисона учащалось, каждый неглубокий вздох был более неистовым, чем предыдущий. Дрожь в теле Джисона была теперь очевидна, и Минхо мог чувствовать тепло, исходящее от него, то, как его тело выдавало все мысли, которые он не мог высказать вслух. Рука Минхо зависла чуть выше края боксеров Джисона, достаточно близко, чтобы почувствовать тепло, но не достаточно близко, чтобы удовлетворить его. Когда губы Джисона дрожали от выдоха, Минхо наклонился ближе, достаточно близко, чтобы уловить его слабый запах — смесь нервного пота и чего-то уникального, присущего только Джисону. Его собственное дыхание было ровным, контролируемым, но грудь горела от усилия сдерживать себя. Каждая клеточка его тела кричала, чтобы он продолжил, дабы посмотреть, как далеко он может зайти. Но правила были ясны. Это была игра, и Минхо играл по правилам, которые сам установил. Он отступил так же бесшумно, как и вошел, его движения были точными и обдуманными. Тьма не давала ему уверенности в том, как Джисон может отреагировать на его отсутствие — с облегчением, замешательством или невыносимой тоской, отражающей трепет в груди Минхо. Единственным звуком, нарушившим тишину, был слабый щелчок закрывающейся за ним двери, но даже он казался эхом окончательности в удушающей тишине. Прислонившись к стене снаружи, Минхо позволил себе на мгновение перевести дух. Его рука слегка дрожала, когда он провел ею по волосам, а в голове прокручивались все реакции, которые он вызвал у Джисона. Напряжение, ожидание, грубая уязвимость, свидетелем которой он стал, — все это опьяняло его, лишая уверенности, но не выводя из строя. Пока еще нет. Это было только начало. Минхо поднял взгляд, когда Джисон вошел в кухню, двигаясь вяло и некоординированно. Он выглядел так, будто совсем не спал, темные круги под глазами выдавали его сильное утомление. Его волосы были спутаны и торчали в разные стороны, а свитер, который он натянул, висел на плечах, ткань была смята от того, что лежала на полу ранее. Минхо сжал губы, наблюдая, как Джисон колеблется у столешницы, его пальцы сжимают край, как будто ему нужна опора. В этом утре в нем было что-то настоящее, уязвимость, которая резко контрастировала с тем, как он выглядел накануне вечером. Тогда Джисон был пойман в паутину напряжения и желания, его тело дрожало под прикосновениями Минхо, его дыхание было резким и неровным. Тусклый свет окрасил его в оттенки тени и огня, кожа покраснела от жара, а глаза были широко раскрыты и полны неуверенности и чего-то более глубокого — чего-то инстинктивного и неоспоримого. Но теперь, в бледной ясности утра, эта интенсивность исчезла, оставив после себя более спокойную версию Джисона. Мягкий солнечный свет, проникающий через жалюзи, освещал линии его лица, подчеркивая изящный изгиб скул и слабый оттенок усталости, застывший на его лице. Он казался меньшим, отягощенным остатками ночи. Пальцы Минхо слегка сжались вокруг кружки в его руках, тепло кофе проникало в его кожу, стабильный пульс помогал ему сосредоточиться, даже когда мысли бурлили. — Доброе утро, — сказал Минхо, стараясь говорить ровным, непринужденным голосом. Он удерживал взгляд ровным, но кратким, позволяя ему скользнуть по Джисону, прежде чем вернуться к вихрю пара, поднимающемуся из его чашки. Реакция Джисона была почти незаметной, он слегка сжал рукой столешницу. Его губы приоткрылись, но слова не слетели с языка, чужое колебание было настолько сильным, что его можно было почувствовать. Минхо не двигался, не давил. Он просто ждал, его спокойствие было невысказанной гарантией того, что он не будет навязывать Джисону то, к чему тот не был готов. — Доброе, — наконец ответил Джисон, и это слово прозвучало тихо, почти хрупко. Его слабая улыбка была плохой маской, неспособной скрыть напряжение, кипевшее под его кожей. Минхо наблюдал, как он садится за стол, каждое его беспокойное движение выдавало смятение, которое Джисон так старался сдержать. Его руки дергали край свитера, а взгляд метался повсюду, только не на Минхо. Тишина между ними была напряженной, но Минхо не заполнял ее. Он потягивал кофе, каждое движение было намеренно медленным, выверенным, как будто сам этот акт мог успокоить хрупкое напряжение, которое тянулось между ними, невидимая нить, дрожащая под воспоминанием о прошлой ночи. К тому времени, когда Джисон закончил завтрак, напряжение между ними только усилилось, оно стало почти осязаемым, обвиваясь вокруг пространства, которое они не заполняли словами. Минхо с тихой точностью поставил кружку в раковину и направился к двери. Проходя мимо, он провел рукой по плечу Джисона, легким, мимолетным прикосновением, которое оставило больше следа в своем отсутствии, чем в своем присутствии. Он почувствовал, как Джисон замер под его рукой, слабое затруднение в дыхании было очевидным даже в тишине. А затем Минхо ушел, выйдя из кухни с той же нарочитой тишиной, с которой он вел себя все утро. Его мысли продолжали возвращаться к лицу Джисона, к хрупкой усталости, запечатлевшейся на нем, столь резко контрастирующей с мягким светом, проникающим в комнату. Бледное сияние окутало его приглушенной тишиной, столь далекой от дрожащей интенсивности прошлой ночи, когда жар и тени танцевали по его коже, оставляя его сияющим от неистовых эмоций. Теперь Джисон выглядел таким хрупким, что у Минхо сдавило грудь, и он не мог точно назвать это чувство. Его собственные шаги слегка запнулись, когда этот образ остался с ним — тихий наклон плеч Джисона, нерешительность в его движениях и едва заметные трещины в его обычно энергичном поведении. Эта тихая уязвимость была тревожной, как будто яркость, которую Минхо всегда ассоциировал с Джисоном, была задушена под тяжестью чего-то слишком тяжелого, чтобы он мог вынести это в одиночку. И все же эта же хрупкость только усиливала привязанность, которую чувствовал Минхо, неоспоримое влечение, которое заставляло его собственные мысли бурлить. Ему нужно было выйти из комнаты, дать им обоим пространство для дыхания, даже если его инстинкты боролись с этой дистанцией. Минхо стоял в коридоре, слабый свет из кухни проливал тусклую полосу освещения по коридору. Это было немного, но достаточно. Достаточно, чтобы он мог видеть, достаточно, чтобы провести его через темные пространства, которые он запечатлел в памяти. Свет едва достигал края двери Джисона, проникая в щель под ней, как манящее приглашение. Он стоял там дольше, чем хотел признать, дыша ровно и контролируя себя, его тело было неподвижно, несмотря на бурю мыслей, проносящихся в его голове. Каждое его движение было заранее продумано, спланировано, отрепетировано и отточено в тишине его собственного разума. И все же, несмотря на всю эту подготовку, под его внешним спокойствием скрывалась нотка неуверенности. Он думал об этом моменте с прошлой ночи, вновь и вновь прокручивая в голове, как дрожал Джисон, как реагировало его тело, как он изо всех сил пытался сдержать тихое отчаяние. Джисон был хрупким. Не так, как фарфоровая ваза, которая может разбиться от малейшего прикосновения, а так, как тонкие нити доверия, которые могут разорваться, если слишком сильно потянуть. Эта хрупкость была одновременно очаровательной и пугающей, напоминанием о том, как осторожно Минхо должен был действовать. Его пальцы коснулись дверной ручки, металл был холодным на ощупь, успокаивая ту часть его, которая хотела поддаться инстинкту. Контроль был всем. Джисон нуждался в том, чтобы он сохранял контроль, даже когда — особенно когда — он сам его не имел. Минхо тихо выдохнул, его дыхание почти затерялось в тишине коридора, и толкнул дверь. Комната встретила его почти полной темнотой, за исключением слабого света из кухни, проникающего через открытую дверь. Свет тянулся по полу, достаточно, чтобы очертить кровать у дальней стены и легкое поднимание и опускание груди Джисона под простыней, прежде чем дверь снова закрылась. Движения Минхо были обдуманными, каждый шаг рассчитанным, чтобы сохранить напряжение. Пол тихо скрипел под его весом, и этот звук казался оглушительным в тишине, и он наблюдал, как Джисон напрягся в ответ. Он уже знал, что Джисон не спит. Неровное дыхание, пальцы, сжимающие простыню — все это выдавало его. Тело Джисона говорило на языке, который Минхо научился читать с пугающей точностью. Он медленно обошел кровать, позволяя слабому свету осветить изгиб челюсти Джисона, тенистые впадины его щек. В темноте он казался меньше, его обычная беспокойная энергия сменилась дрожащей неподвижностью, которая только усиливала напряжение в воздухе. Минхо остановился у кровати, его присутствие нависало над Джисоном, как груз. Он наблюдал, как Джисон задыхался, как его грудь слегка поднималась и опускалась, выдавая бурю, бушующую под кожей. Это зрелище задело что-то глубокое и первобытное в Минхо, вызвав инстинктивную реакцию, которую он с трудом сдерживал. Дело было не в нем — как и раньше. Дело было в игре, доверии, правилах, которые они установили между собой. — Хён? Это слово было едва слышным, хрупким и отчаянным, и оно поразило Минхо с точностью лезвия. Он не задумываясь потянулся рукой к рту Джисона и заставил его замолчать, не дав звуку полностью сформироваться. То, как тело Джисона вздрогнуло под его прикосновением, вызвало в Минхо прилив энергии, поток силы и сдержанности, который он направил в свои движения. Он перенес свой вес, крепко прижимая Джисона к матрасу, его тело прижимало чужое к постели с неумолимой силой. Его свободная рука переместилась на плечо Джисона, удерживая на месте с тихой, но неоспоримой властью. Наклонившись ближе, он дышал на ухо Джисона, а его голос стал шепотом, интимным и властным. — Тише, — пробормотал он, и этот звук был едва слышен, как вибрация на коже Джисона. — Ты скучал по мне? — Минхо наблюдал, как Джисон нахмурил брови, как его дыхание прервалось под ладонью, прижатой к губам. Это зрелище было симфонией уязвимости и сдержанной потребности, каждая реакция подпитывала контролируемое желание, которое пронизывало его, а Джисон медленно расслаблялся под ним. Его свободная рука снова двинулась, с кропотливой медлительностью прослеживая линию талии Джисона. Его пальцы коснулись ткани простыни, задержавшись на изгибе талии Джисона, прежде чем продолжить движение вниз. Напряжение в теле Джисона было ощутимым, как сжатая пружина, готовая лопнуть, и Минхо наслаждался тем, как каждое небольшое прикосновение вызывало новую реакцию. Когда его пальцы коснулись края простыни, скомканной у бедер Джисона, Минхо почувствовал несомненное доказательство возбуждения Джисона — твердую линию, прижимающуюся к ткани. Это было больше, чем подтверждение — это была искра, разжигающая сдерживаемую жажду, тлеющую внутри Минхо. Резкий вздох Джисона и то, как его бедра невольно сдвинулись, только усилили боль, накапливающуюся в теле Минхо. Это была борьба за контроль — битва, которую Джисон проигрывал, и Минхо был полон решимости затянуть ее настолько, насколько мог, наслаждаясь обнаженной уязвимостью, раскрывшейся под его прикосновениями. Между ними висело тяжелое молчание, нарушаемое лишь слабым, неровным звуком дыхания Джисона. С каждой проходящей секундой, с каждым небольшим движением, показывающим, насколько глубоко Джисон попал в паутину, сотканную Минхо, сдерживание Минхо подвергалось испытанию. Он позволил себе самую слабую улыбку, незаметную в темноте, но острую в своем значении. И затем, так же осторожно, как и начал, Минхо отстранился. Отсутствие его прикосновения было преднамеренным, рассчитанным шагом, который оставил Джисона дрожащим. Минхо выпрямился, его движения были плавными, когда он отошел от кровати, его взгляд задержался на слабом очертании фигуры Джисона под простыней. Свет из коридора, когда он открыл дверь, осветил комнату слабым светом, достаточным, чтобы он мог видеть, как поднимается грудь Джисона, его дыхание было поверхностным и быстрым. На мгновение выражение лица Минхо смягчилось, и в его глазах мелькнуло что-то неразборчивое. Но он не дал этому задержаться. Он проскользнул через дверь, закрыв ее тихим щелчком, и прислонился к ней, позволяя слабому свету из коридора окутать его, как тонкий связующий с реальностью. Он откинул голову назад, прислонившись к дереву, на мгновение закрыв глаза, позволяя призрачному ощущению дрожащего дыхания Джисона проникнуть глубже в его кожу. Его пальцы скользнули по ладони, где, казалось, еще оставалось дрожание уязвимости Джисона, физическое эхо напряжения, которое он только что оставил позади. Минхо остался стоять, не двигаясь, его дыхание было медленным и ровным. Тишина давила на него, тяжелая от веса его собственного сдержанного поведения. Он все еще слышал слабый, неровный ритм дыхания Джисона с другой стороны двери, мог представить, как его грудь поднималась и опускалась в судорожных рывках. Эта естественная, неконтролируемая реакция запечатлелась в памяти Минхо, став воспоминанием, которое ярче светилось в тишине последующих событий. Минхо прислонился к двери, откинув голову назад, чтобы она уперлась в дерево, закрыв глаза, но обострив чувства. Слабый свет из коридора простирался по полу, но его мысли были гораздо мрачнее, более запутанными. Он остался, не желая покидать наэлектризованную атмосферу момента, часть его жаждала того, как уязвимость Джисона пробуждала в нем что-то первобытное и глубоко укоренившееся. Сначала он услышал тихое шуршание простыней, звук настолько нежный, что он почти подумал, что ему показалось. Но потом он раздался снова, сопровождаемый едва уловимым вздохом, и он резко открыл глаза. Его пульс участился, все мышцы тела напряглись, когда он осознал, что происходит. Джисон. Звуки были приглушенными, почти незаметными через дверь, но Минхо слышал их достаточно ясно, чтобы понять, что происходит. Легкий скрип матраса, неглубокое, неровное дыхание, тихое отчаяние, пронизывающее каждый вздох. Каждый звук обострял воздух вокруг него, оставляя его в состоянии, которого он не ожидал. Рука Минхо поднялась, пальцы коснулись дерева, как будто он мог проникнуть сквозь него, как будто он мог прикоснуться к Джисону так, как ему так явно было нужно. Его губы раздвинулись, дыхание застряло в горле, когда он боролся с желанием открыть дверь, войти внутрь и завладеть этим моментом для себя. Эта мысль вызвала прилив жара в нижней части живота, его собственное тело предало его, вызвав боль, которую он научился игнорировать. Теперь он слышал это еще отчетливее — слабый, влажный ритм рук Джисона, двигающихся по телу, и стоны, которые он так старался заглушить. Каждый звук был как лезвие ножа, прорезающее сдержанность Минхо и оставляющее его на грани собственного самообладания. Он стиснул челюсти, сжал пальцы в кулак, прижавшись к двери, и боролся, чтобы успокоиться. Образ пришел сам собой: Джисон лежал там, его тело дрожало, лицо было красным и отчаянным, он искал облегчения. Дыхание Минхо стало поверхностным, его мысли закружились в опасной спирали. Он хотел это увидеть — увидеть, как Джисон расслабляется, как его тело выгибается, как его губы размыкаются в том беззвучном крике, который, как он знал, обязательно последует. Желание сжимало его, яростное и неумолимое, угрожая заглушить все тщательно выстроенные им границы. Тихий стон проскользнул через дверь, и Минхо зажмурил глаза, его голова мягко ударилась о дерево, когда он резко выдохнул. Звук был ошеломляющим, разрушающим его так, как он не ожидал. Это было не только возбуждение, хотя оно было неоспоримым. Это была интимность, настоящая, незащищенная уязвимость, которую Джисон предлагал, даже не зная об этом. Тело Минхо горело желанием действовать, войти внутрь и вывести Джисона из спирали, в которой он оказался, взять бразды правления в свои руки и помочь ему закончить то, что он начал. Он представил, как Джисон посмотрит на него, испуганный и покрасневший, с опухшими и дрожащими губами, когда присутствие Минхо ошеломит его. Эта мысль вызвала острую боль в груди, и с каждой секундой его контроль над собой все больше ослабевал. Но он не шевелился. Он не мог. Правила, которые они установили, были ясны, и этот момент принадлежал Джисону. Он не мог его отнять, как бы сильно ни хотел. Минхо с трудом сглотнул, напряжение в его теле усиливалось, пока он заставлял себя оставаться на месте. Его пальцы сжимались на двери, молчаливо напоминая о границах, которые он отказывался переступать. Звуки из комнаты достигли кульминации, дыхание Джисона становилось все более неровным и прерывистым. Минхо затаил дыхание, его тело напряглось от сдержанности, пока он слушал, каждый звук зажигал в нем что-то первобытное. И тогда это произошло — голос Джисона прорвался через приглушенные барьеры, отчаянный, хныкающий крик «Минхо», когда его охватил оргазм. Минхо резко открыл глаза, его темный взгляд был не читаем, но горел интенсивностью. Звук его имени, произнесенный с такой грубой уязвимостью, пронзил его, заставив грудь сжаться. Его рука сжалась на стене, а усилия сдержаться были заметны по сжатым челюстям и медленному, намеренному подъему и опусканию груди. Тишина в коридоре только усиливала тяжесть этого единственного момента, то, как голос Джисона произнес его имя, словно мольба, словно признание. Когда тишина снова воцарилась, нарушаемая только слабым, дрожащим дыханием с другой стороны двери, Минхо опустил руку с дерева. Он сильнее прислонился к нему, наклонив голову вперед и медленно выдыхая. Его тело болело от невыплеснутой напряженности, а в голове бушевал вихрь противоречивых эмоций. Гордость, желание, сдержанность — они сражались внутри него, каждая из них требуя большего, чем он был готов дать. Он пробыл так некоторое время, а слабый свет из конца коридора отбрасывал его тень на пол. Звуки удовольствия Джисона все еще эхом звучали в его голове, как сигнал сирены, который он не мог игнорировать. Но он остался на месте, скованный хрупким равновесием, которое ему нужно было поддерживать — иллюзией контроля, которая обеспечивала Джисону безопасность в его уязвимости. Эта хрупкость требовала осторожности, сдержанности, и Минхо заставил себя удержать момент, даже когда каждый нерв в его теле умолял его взять больше. Когда Минхо наконец оттолкнулся от двери, его движения были обдуманными, контролируемыми. Он отвернулся, его шаги были бесшумными, когда он шел по коридору. Но когда он повернул за угол, его губы изогнулись в слабой, понимающей улыбке, а его мысли уже обратились к тому, что будет дальше. Минхо прислонился к столешнице, его пальцы слабо сжимали кружку с кофе, который давно остыл. Резкий утренний свет, проникающий через окно, казался почти назойливым, резким в своей ясности, как будто насмехаясь над завесой теней и интимности, которая окутывала предыдущую ночь. Он опустил глаза на край кружки, из которой уже не поднимался пар, и заставил свой разум успокоиться. Но эхо отказывалось затихать — тихие вздохи, прерывистые стоны и несомненная каденция удовольствия Джисона, разливающаяся по коридору. Тихий шуршащий звук шагов прервал его размышления, когда в кухню вошел Джисон. Минхо инстинктивно бросил на него взгляд, острый и оценивающий, фиксируя каждую деталь. Его волосы были растрепаны, темные пряди торчали в разные стороны, а капюшон свисал с одного плеча, как будто он забыл, как правильно одеваться. Воспоминание о голосе Джисона — дрожащем, отчаянном, столь непохожем на голос робкого парня, который теперь избегал его взгляда — пронзило Минхо, как разряженный провод. — Доброе утро, — сказал Минхо ровным, непринужденным голосом. Он наблюдал, как Джисон замер в дверном проеме, его пальцы дрожали по бокам. Его щеки мгновенно покраснели, и краснота, как признание, поднялась по шее. Было невозможно не вспомнить, как эти же руки дрожали по совершенно другим причинам накануне вечером. — Доброе, — пробормотал Джисон, едва слышно произнеся это слово. Он не смотрел Минхо в глаза, когда шел к холодильнику, его шаги были медленными и осторожными, как будто он боялся, что даже ходьба может выдать слишком много. Взгляд Минхо следил за ним, задерживаясь на том, как дрожали пальцы Джисона, когда он брал пакет с молоком. Напряжение в его плечах, то, как он слегка неуклюже наливал себе стакан — все это было так не похоже на парня, которого знал Минхо. Минхо крепче сжал кружку, когда его разум предал его, воспроизведя звук голоса Джисона, прервавшегося от вздоха и безошибочного ритма удовольствия. — Хорошо спал? — спросил Минхо, слова соскальзывали с его губ с нарочитой легкостью. Он сохранял нейтральный тон, как будто этот вопрос был не более чем утренней любезностью. Но он наблюдал — выслеживал, как рука Джисона дрогнула на стакане, как его дыхание замерло на секунду дольше, чем следовало. Минхо задался вопросом, не воспроизводит ли тот те же воспоминания, не запечатлелась ли прошлая ночь в его памяти так же, как в памяти Минхо. — Да, — быстро, слишком быстро ответил Джисон. — Наверное. Минхо тихонько загудел, и этот звук задержался в воздухе между ними. — Наверное, ночь была длинной, да? Стакан в руке Джисона слегка задрожал, прежде чем он его успокоил, его костяшки побелели, когда он сжал его сильнее. Губы Минхо изогнулись в едва заметной улыбке, хотя он скрыл ее за очередным глотком кофе. Реакция Джисона была достаточным ответом, его тело как будто застыло под тяжестью слов Минхо. — Да, — пробормотал Джисон, его голос был напряженным. — Наверное. Когда Джисон отвернулся от него, Минхо задержал взгляд на нем, утренний свет отражался на изгибе его шеи, на коже все еще оставался слабый румянец. Это сводило с ума — как он мог выглядеть таким маленьким и неуверенным сейчас, когда накануне вечером он был так поглощен происходящим. Звуки, которые издавал тогда Джисон — то, как он без остановки шептал имя Минхо, не осознавая этого, — были настоящими, инстинктивными и запечатлелись в памяти Минхо. Джисон обернулся, и выражение лица Минхо сменилось на отработанную нейтральность. Он наблюдал, как нервозность Джисона проявлялась в каждом его жесте, каждом движением пальцев. В воздухе витала уязвимость, от которой у Минхо защемило в груди, а мысли путались в голове. Он не мог не сравнить это с воспоминанием о руках Джисона, сжимающих простыни, о том, как его голос дрогнул, когда он обрел освобождение. Минхо отошел от стола и направился к двери, выверяя шаги. Проходя мимо Джисона, он положил руку ему на плечо, прикосновение было намеренным, твердым. Он почувствовал, как Джисон напрягся под его рукой, как его дыхание замерло. Этого было достаточно, чтобы по Минхо пробежала дрожь контроля, достаточно, чтобы напомнить ему о тонкой грани, по которой он шел. — Увидимся позже, — пробормотал Минхо низким голосом, балансируя на грани интимности. Он не дождался ответа, его рука скользнула в сторону, когда он выходил из комнаты. Но даже когда он ушел, звуки прошлой ночи продолжали звучать в его голове, пронизывая его мысли, их было невозможно заглушить. Минхо прислонился к стене у двери Джисона, крепко скрестив руки на груди, и уставился на слабый луч света из коридора, проникающий на пол. Он закрыл глаза и сделал медленный, размеренный вдох, чтобы успокоиться. Подготовка была столько же ментальной, сколько и физической — он не мог позволить себе запнуться, не мог позволить всплеску эмоций, сжимающих его грудь, помешать тому, что он запланировал. Дело было не в удовольствии — по крайней мере, не в его. Дело было в контроле, в том, чтобы провести Джисона через хаос его собственных желаний. Но, стоя там, воспоминание о дрожащем дыхании Джисона прошлой ночью вернулось с такой силой, что едва не нарушило тщательно выдержанное хладнокровие Минхо. Джисон был так хрупок, его голос дрожал от рыданий, которые вырывались из его губ, прежде чем он смог их сдержать. Этот звук долго не отпускал Минхо после того, как он ушел, окутывая его мысли и не давая успокоиться. Минхо резко выдохнул, покрутив плечами, чтобы избавиться от напряжения, скопившегося в них. Он оттолкнулся от стены, и слабый скрип дверной ручки, когда он повернул ее, казался громким эхом в тихом коридоре. Комната за дверью была темной, такой густой, угнетающей темнотой, которая поглощала все вокруг. Он вошел внутрь, двигаясь осторожно, и тихо закрыл за собой дверь. На мгновение Минхо замер, давая своим чувствам привыкнуть к обстановке. Его глаза уловили слабые очертания, проступающие из тонкой полоски света, проникающего под дверью. Этого было достаточно, чтобы разглядеть силуэт Джисона, растянувшегося на кровати, его грудь поднималась и опускалась в неровном дыхании. Минхо позволил себе на мгновение впитать этот вид, уязвимость, отраженная в фигуре Джисона, явная и беззащитная. Он медленно подошел, его шаги были приглушены полом, и присел на корточки рядом с кроватью. Его рука на мгновение зависла над лодыжкой Джисона, колебание было мимолетным. Когда он наконец коснулся, это было едва заметное прикосновение, его пальцы едва заметно дотронулись к коже. Реакция была мгновенной — Джисон напрягся, затаив дыхание. Губы Минхо дрогнули в слабой улыбке, удовлетворение закрутилось в животе. Он еще даже не начал, а Джисон уже раскрывался. Рука Минхо задержалась еще на мгновение, прежде чем вернуться, на этот раз более решительно, и простыня медленно соскользнула под его рукой. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи Джисона, вызвав мурашки. Минхо наблюдал за каждым едва заметным вздрагиванием, каждой дрожью, пробегавшей по телу Джисона, тщательно фиксируя их. Затем настала очередь связывания. Минхо работал быстро, обвязывая шероховатой тканью запястья Джисона и привязывая их к спинке кровати с опытной легкостью. Напряжение в узлах отражало напряжение, пронизывающее его тело, сильное и неумолимое. Когда Джисон инстинктивно дернул за них, его дыхание участилось, и Минхо почувствовал слабое дрожание в своих руках. Он отбросил это чувство в сторону, сосредоточившись на задаче, которую нужно было выполнить. Повязка на глаза была последним штрихом. Минхо надел ее на глаза Джисона, наблюдая, как его ресницы затрепетали, касаясь ткани, прежде чем успокоиться. В отсутствие зрения все остальные чувства обостряются, каждый звук и прикосновение усиливаются. Минхо слегка откинулся назад, впитывая вид, открывавшийся перед ним: Джисон лежал, его грудь неровно поднималась и опускалась, повязка на глазах скрывала его широко раскрытые, тревожные глаза. Он ждал. Пусть тишина растет, пока не давит на них обоих, тяжелая и удушающая. Это было не только для Джисона — Минхо тоже нуждался в этом моменте, чтобы перенастроиться, чтобы убедиться, что его контроль остается абсолютным. Когда он наконец двинулся, его прикосновение было намеренным, его рука скользнула по груди Джисона с легким как перышко давлением, оставляя за собой след тепла. Джисон затаил дыхание, его тело слегка выгнулось навстречу прикосновению, прежде чем снова застыть. Губы Минхо искривились в едва заметной улыбке, в его груди расцвела тихая гордость за реакцию парня. Он провел пальцами по ребрам Джисона, задержавшись настолько, чтобы почувствовать дрожь под своей ладонью. Внимание Минхо обострилось, когда он достиг сосков Джисона, его пальцы сжали и скрутили их настолько, чтобы вызвать резкий вздох. Этот звук пронзил Минхо, его собственная сдержанность была подвергнута испытанию, когда он наблюдал, как тело Джисона извивается под его руками. Сочетание непокорности и капитуляции Джисона было опьяняющим, каждое движение подпитывало огонь, который тлел внизу живота Минхо. Когда его рука скользнула ниже, обхватив Джисона через тонкую ткань боксеров, реакция Джисона была немедленной. Его бедра дернулись вверх, а из губ вырвался прерывистый стон, но Минхо крепко прижал свободной рукой бедро Джисона, удерживая того на месте. Сила этого — то, как Джисон полностью поддался его прикосновению — зажгла в Минхо что-то первобытное, но он не позволил этому поглотить себя. Он приложил достаточное давление, чтобы удержать Джисона, его ладонь двигалась медленными, мучительными кругами по его члену. Дыхание Джисона теперь было неровным, его тело дрожало от усилия, когда он боролся, чтобы оставаться неподвижным. Рука Минхо задержалась, дразня и отступая, не давая достаточного облегчения. Скомканые стоны Джисона наполнили комнату, мягкие и отчаянные, и Минхо почувствовал, как его собственное сдерживание начинает давать трещину. Эти звуки были одновременно слишком сильными и недостаточными, каждый из них пронизывал его, испытывая пределы его собственного самообладания. Но Минхо отступил, прежде чем момент поглотил его полностью. Его рука отступила, тепло его прикосновения сменилось прохладной пустотой. Он развязал узлы, связывающие запястья Джисона, с методичной точностью, стараясь держать руки ровно, даже когда пульс громко стучал в ушах. Когда последний узел распустился, Минхо отступил и подошел к двери, открыв и закрыв ее за собой со слабым щелчком. Он повернулся и прислонился к ней спиной, дыша медленно и ровно. Он запрокинул голову, закрыл глаза и позволил тишине окутать его, интенсивность момента все еще пульсировала в венах. Контроль, который он сохранял еще несколько мгновений назад, теперь казался шатким, воспоминание о дрожащем теле Джисона и отчаянных стонах крутилось в его голове, как песня, которую он не мог заглушить. Минхо слушал, неподвижный, как дерево за его спиной. Тихий шелест Джисона, переворачивающегося на кровати, слабое прерывание его дыхания — все это давило на самообладание Минхо, вызывая его повернуться и вернуться внутрь. Его руки сжались по бокам, призрачное ощущение тепла Джисона все еще жгло ладони. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и острое чувство дискомфорта удерживало его от собственного сдержанного поведения. Дело было не в нем. Никогда не в нем. Но пока он оставался там, прислонившись к двери, тяжесть того, что он только что сделал, висела в воздухе, как дым, от которого невозможно было убежать. Доверие Джисона было невысказанным, но ощутимым, вплетенным в каждую дрожь, каждый вздох, каждый изгиб его тела. Грудь Минхо сжалась, когда он вновь прокрутил в голове звуки Джисона, каждый из которых врезался в него, оставляя следы глубже, чем он хотел признать. Все началось мягко, почти нерешительно, как будто Джисон проверял свою решимость, противостоя тяге собственных желаний. Но ритм быстро изменился, отчаяние проникало в каждый звук, который вырывался из него. Минхо сжал челюсти, слушая, его руки сжались по бокам. Тихое шуршание простыней, приглушенные стоны, которые с каждой секундой становились все острее — они не были предназначены для него, не напрямую. Но они могли бы быть. По спине Минхо пробежал холодок, когда тишину прорвал первый несомненный стон, а голос Джисона задрожал от неистовой страсти. Он был громче, чем прошлой ночью, менее сдержанным. Минхо приоткрыл губы, резко вдохнув, и этот звук зажег что-то раскаленное внизу его живота. Его свободная рука опустилась, прежде чем он смог ее остановить, и он начал ласкать себя через мягкую ткань своих спортивных штанов. Давление было мгновенным, но его было недостаточно, чтобы притупить боль, нарастающую внутри него. Он не должен был этого делать. Он знал это. Но его бедра покачивались вперед, прижимаясь к ладони, и тихий вздох вырвался из его губ, когда он повторил то же самое, что, как он мог себе представить, делал Джисон по ту сторону двери. Каждый вздох, каждый прерывистый стон делали сдерживание все труднее, каждый звук увлекал его все глубже в бурю, которую он пытался сдержать. Минхо сильнее прижал голову к двери, его дыхание стало прерывистым, когда он протиснул руку в ткань, но трение было безумно недостаточным. Его мысли мчались, разрываясь между опьяняющим влечением настоящего и сдерживанием, за которое он отчаянно цеплялся. Он мог слишком ясно представить себе это — покрасневшее лицо Джисона, его приоткрытые губы, когда он задыхался, то, как его тело выгибалось в руках. Пальцы Минхо сжались на дверной коробке, его ногти впились в дерево, когда он боролся с желанием открыть дверь и взять под контроль ситуацию, разворачивающуюся за ней. Прозвучал особенно резкий крик, и бедра Минхо невольно дернулись, его самообладание начало таять. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, острая боль на мгновение напомнила ему, что нужно сосредоточиться. Мысль о том, чтобы вернуться в комнату, была живой, настойчивой, шепча ему, что он может сделать это лучше — что дрожащих пальцев Джисона недостаточно, что ему нужен Минхо, чтобы довести его до предела. Но он не шевелился. Минхо оставался на месте, прижавшись к двери, как будто это было единственное, что удерживало его от полной потери себя. Его ладонь скользнула по твердой длине под спортивными штанами, и приглушенное трение стало жестоким напоминанием о том, в чем он себе отказывал. Каждое движение его бедер было обдуманным, контролируемым, в отличие от неистового, отчаянного ритма движений Джисона, раздававшихся за дверью. Звуки становились все громче, все более неистовыми, и Минхо затаил дыхание. Он откинул голову назад, прижавшись к двери, и закрыл глаза, позволяя себе один мимолетный момент удовольствия. Он так ясно представлял, как тело Джисона задрожит, когда он достигнет освобождения, как его голос сломается, когда удовольствие поглотит его. Рука Минхо замерла, его грудь поднималась и опускалась, когда он заставлял свое желание утихнуть, хотя бы немного. Когда звуки наконец стихли, оставив только слабый, неровный ритм дыхания Джисона, Минхо дрожащим голосом выдохнул. Он не отошел от двери, его пальцы все еще сжимали дерево, а он сам безучастно смотрел на слабый свет, проникающий из коридора. Боль в груди не утихала, как и жар, скопившийся внизу живота. Но он остался на месте, погруженный в тихий хаос собственного сдерживания. Дело было не в нем. Не должно было быть. Но когда Минхо прислонился головой к двери, и призрак голоса Джисона все еще звенел в его ушах, он не мог отрицать притяжение — то, как оно обволакивало его, с каждой секундой сжимая все сильнее, пока он не был уверен, где заканчивается он сам и начинается парень по ту сторону двери. Минхо задержался у двери, прохладный воздух коридора обвевал его кожу, пока он успокаивал дыхание. Он дал тишине растянуться, взвешивая решение, которое уже принял. Сегодня вечером он будет давить на Джисона еще сильнее — заставит его ждать дольше, растянет ожидание до предела, пока оно не заискрится, словно оголенный провод. Эта мысль окутала его, мрачная и удовлетворяющая. Подумает ли Джисон, что он не придет? Поддастся ли он тяжести тишины, одиночества, давящего на него? Он на мгновение закрыл глаза, позволяя образам сложиться в голове. Джисон, напряженный и ожидающий в темноте, его тело дрожало от неуверенности. Минхо медленно выдохнул, его самообладание было острым и обдуманным, когда он положил руку на дверную ручку. Еще не время, сказал он себе, затягивая момент. Когда он наконец двинулся, его шаги были выверенными, слабый скрип двери с обдуманной точностью объявил о его прибытии. Джисон вздохнул, и его резкий вдох звучал как маяк в гнетущей тишине. Минхо вошел внутрь, его тень пересекла полоску света из коридора, прежде чем дверь закрылась. Он позволил тьме окутать себя, его взгляд быстро привык к слабым очертаниям фигуры Джисона на кровати. Грудь Джисона поднималась и опускалась в неровном, прерывистом дыхании, каждый сантиметр его тела был напряжен в ожидании. Минхо позволил себе на мгновение насладиться этим зрелищем. Слабое дрожание конечностей Джисона, то, как его руки сжимали простыни, как будто они были единственной вещью, удерживающей его на месте, — все это было опьяняющим. Он подошел ближе, и половицы тихо заскрипели под его весом. Наклонившись, он позволил своему дыханию коснуться уха Джисона, наслаждаясь тем, как его тело дрожало под ним. — Не шевелись, — прошептал Минхо, и его приказ прорезал тишину. Реакция Джисона была мгновенной. По его телу пробежала заметная дрожь, его губы раздвинулись в беззвучном вздохе. Рука Минхо на мгновение зависла в воздухе, его ладонь коснулась подбородка Джисона, а затем отступила. Но этого прикосновения было недостаточно — как и всегда. Он позволил своим пальцам скользнуть по ключице Джисона, медленно и обдуманно, и это легкое прикосновение вызвало мягкий, дрожащий вздох. Каждый небольшой звук, каждое непроизвольное подергивание подпитывали огонь, разгоравшийся внизу живота Минхо. Он усилил контроль над собой, заставляя себя оставаться обдуманным. — Хочешь, чтобы я остановился? — спросил Минхо низким, бархатисто-мягким голосом, каждый слог которого был рассчитан на то, чтобы задержаться. Джисон быстро и отчаянно покачал головой, его горло работало, как будто он хотел что-то сказать, но не мог найти слов. Это движение заставило Минхо усмехнуться, звук был тихим, но полным удовлетворения. Он потянулся к запястьям Джисона, с ловкостью опытного человека схватил их и привязал к изголовью кровати. Узлы были крепкими, но аккуратными, его пальцы двигались с точностью, когда он фиксировал Джисона на месте. Матрас прогнулся под весом Минхо, когда он оседлал бедра Джисона, прижимая его с легкостью и уверенностью. Его руки скользили по груди Джисона, прослеживая каждый изгиб и линию, его прикосновения были настолько легкими, что мышцы Джисона невольно дергались. Каждая реакция была симфонией, тонким балансом между сдачей и потребностью. Минхо слегка прижался, чувствуя неоспоримую твердость члена Джисона, прижимающегося к нему. Это ощущение пронзило Минхо волной жара, и его собственное возбуждение резко усилилось в ответ. Это было инстинктивное, опьяняющее, физическое доказательство того, что Джисон раскрывался под ним. Рука Минхо скользнула ниже, прослеживая дрожащий изгиб ребер Джисона, прежде чем остановиться на его горле. Его пальцы сжались с намеренным давлением, достаточно сильным, чтобы почувствовать бешеное биение пульса под ладонью. Джисон задыхался, инстинктивно запрокидывая голову назад, когда давление колебалось, в рассчитанном ритме, который держал его на грани. Звуки, вырывавшиеся из уст Джисона, были мягкими, умоляющими, и каждый из них еще больше расстраивал Минхо. Он хотел похвалить его, прошептать слова одобрения за то, как прекрасно он подчинялся, как идеально он сдавался. Но он сдержался, позволив вместо этого говорить своим действиям. Дыхание Джисона стало неровным, его тело напряглось против уз, а бедра слегка подергивались, несмотря на вес, удерживающий его. Минхо на мгновение сжал горло Джисона, вызвав отчаянный стон, от которого по его телу пробежал дрожь. Этот звук был всем — опьяняющей смесью сдачи и потребности, которая угрожала сломать тщательно поддерживаемый Минхо контроль. — Хорошо, — пробормотал Минхо, и это единственное слово было пропитано тихой доминирующей силой. Он снова прижался, на этот раз медленнее, затягивая момент, пока тело Джисона не задрожало под ним, а его дыхание не стало поверхностным и неровным. Каждое движение их тел вызывало в Минхо волну ощущений, его собственное возбуждение настойчиво давило на ограничения его штанов. Контроль, который он осуществлял над Джисоном, был опьяняющей, поглощающей силой, которая заставляла его балансировать на грани собственного сдержанности. И затем, так же внезапно, как и начал, Минхо остановился. Он развязал узы твердыми руками, каждое движение было точным, несмотря на быстрое биение его собственного пульса. Соскользнув с кровати, он отступил назад, его взгляд задержался на покрасневшем, дрожащем теле Джисона. Желание остаться, сломать его еще сильнее, было почти непреодолимым. Но Минхо отвернулся, его шаги были размеренными, когда он пересек комнату к двери. Он остановился там, положив руку на ручку, и в его голове эхом звучали тихие вздохи Джисона. Напряжение, закрутившееся внутри него, оставалось острым и болезненным, когда он заставил себя выйти в коридор и закрыть за собой дверь. Минхо стоял за дверью, дыша медленно, но размеренно, готовясь к тому, что должно было произойти. Идея зародилась в его голове несколько часов назад: полностью лишить Джисона чувств, свести его мир к нулю, оставив только те ощущения, которые Минхо решит ему дать. Дело было не только в контроле — дело было в сосредоточенности, в том, чтобы каждый сантиметр тела Джисона горел от напряжения, ожидания, удовольствия, которое мог дать только Минхо. Сначала он дал Джисону помучиться в тишине, дал ему возможность гадать, будет ли сегодняшний вечер другим, или, что еще хуже, не придет ли Минхо вовсе. Жестокость этого заставила его пронзить мрачный трепет, его пальцы сжались в кулаки, когда он открыл дверь. Комната была полутемной, лишь слабый луч света проникал из коридора, когда Минхо вошел внутрь. Джисон лежал неподвижно на кровати, его тело было напряжено в ожидании. Минхо окинул его взглядом, заметив, как его грудь поднимается и опускается в такт неглубоким вздохам, а напряжение исходит от каждого его мускула. Он двигался тихо, медленно пересекая комнату. Сначала он надел ему повязку на глаза — простое движение, которое полностью отрезало Джисона от слабого света. Минхо остановился, наблюдая, как Джисон приоткрыл губы и тихо вздохнул, внезапно лишившись зрения. Затем он надел наушники, плотно прилегающие к ушам, и Минхо позволил себе небольшую улыбку, увидев, как тело Джисона замерло. Он знал, что это означало: абсолютная тишина, полная изоляция. Дыхание Джисона участилось, его грудь слегка поднималась, и Минхо почувствовал знакомое возбуждение в животе, наблюдая за этим. Затем он связал запястья Джисона, его пальцы двигались с привычной легкостью, когда он привязывал их к изголовью кровати. Ткань слегка впивалась в кожу Джисона, напоминая ему о его беспомощности. Минхо откинулся назад, чтобы осмотреть свою работу, и его грудь сжалась при виде тела Джисона, лежащего перед ним — дрожащего, обнаженного, полностью находящегося в его власти. Первое прикосновение было выверенным: его рука коснулась подбородка Джисона, а затем крепко сжала его. Он наклонил голову Джисона в сторону, большим пальцем нажав на его пульс, наслаждаясь неровным ритмом под своими пальцами. Губы Джисона приоткрылись, его дыхание было поверхностным и неровным, и от этого звука пульс Минхо участился. Он надавил, сжимая его в медленном, размеренном ритме, от которого тело Джисона напряглось и задрожало под ним. Каждая реакция разжигала огонь в венах Минхо, мелкие, беспомощные движения говорили ему, что Джисон расслабляется, дрожь за дрожью. Когда его пальцы опустились ниже, скользя по груди Джисона, тот инстинктивно выгнулся, его кожа была сверхчувствительной к прикосновениям Минхо. Резкое впивание ногтей в чувствительную кожу вызвало беззвучный крик из уст Джисона, его тело невольно дернулось. Дыхание Минхо стало тяжелее, его самообладание подверглось испытанию при виде Джисона, извивающегося под ним. Оседлав бедра Джисона, Минхо надавил, почувствовав под собой несомненную твердость. Жар возбуждения Джисона пронзил его желанием, его член запульсировал в ответ на то, как их тела терлись друг о друга через тонкую ткань. Минхо прикусил губу, слегка покачивая бедрами, чтобы усилить трение, вызвав у Джисона приглушенный вздох. Этот звук пронзил его, острый и электрический, и он не смог удержаться от того, чтобы не нажать сильнее, наслаждаясь тем, как член Джисона пульсировал под ним. Затем последовал укус. Минхо не смог устоять перед тягой, непреодолимым желанием завладеть тем, что принадлежало ему. Его зубы вонзились в изгиб шеи Джисона, мягкая плоть поддалась под давлением. Джисон вскрикнул, его тело дернулось в путах, и грудь Минхо сжалась от этого грубого, нефильтрованного звука. Он успокоил след своим языком, губами поглаживая синяк, который он оставил, и осознание того, что Джисон будет носить его — что он останется напоминанием об этом моменте — заставило его кровь закипеть. Их бедра двигались все медленнее, а сдержанность Минхо таяла, когда он боролся, чтобы сохранить ритм. Он чувствовал, как жар накапливается внизу живота, как реакции Джисона разжигают пламя его собственного возбуждения. Укус на шее Джисона слабо пульсировал под его губами, напоминая о том, что он заявил свои права, и эта мысль вызвала в нем новую волну жара. Рука Минхо вернулась к горлу Джисона, его пальцы крепко сжались вокруг него, на этот раз сжимая сильнее, вытягивая из губ Джисона каждый прерывистый звук. Каждый отчаянный звук был как искра, зажигающая что-то глубоко внутри Минхо, и он наслаждался тем, как тело Джисона напрягалось под ним, беспомощное и так прекрасно покорное. Когда он наконец начал отстраняться, движения Минхо были размеренными, обдуманными. Он расстегнул связки на запястьях Джисона уверенными руками, его пальцы скользили по следам, оставленным на коже. Затем он снял повязку с глаз, а за ней — наушники, и грудь Минхо защемила при виде широко раскрытых, ошеломленных глаз Джисона, медленно моргающим в тусклом свете. Напряженность ночи висела в воздухе, когда Минхо подошел к двери, его дыхание все еще было неровным, когда он тихо закрыл ее за собой. Прислонившись к прохладному дереву, он откинул голову назад, напряжение в его теле усиливалось, когда воспоминания о звуках Джисона, его реакциях, бесконечно крутились в его голове. Его рука сжалась у бока, призрачное тепло тела Джисона все еще жгло его ладонь. Он хотел остаться, полностью завершив начатое, но контроль был для него особым удовольствием — удовольствием, от которого Минхо еще не был готов отказаться. Минхо прислонился к двери Джисона, прохладное дерево, прижимающееся к его спине, резко контрастировало с жаром, кипевшим под его кожей. Его грудь поднималась и опускалась в такт медленным вздохам, каждый из которых был напряженной попыткой сохранить самообладание, которое он так тщательно создавал в комнате. Желание остаться почти одолело его, когда он ослабил узы, но Минхо заставил себя уйти, выйти в темный коридор и закрыть дверь между ними. Но в тот момент, когда он отклонился назад, его решимость пошатнулась. Первый тихий звук с другой стороны двери пробил его защиту, как искра, попавшая на сухую хворост. Джисон затаил дыхание, и за этим последовал безошибочно узнаваемый влажный, ритмичный звук кожи о кожу, отчаянная каденция, которая наполнила Минхо жаром. Он зажмурил глаза, стиснув челюсти, пытаясь сосредоточиться на чем-нибудь другом. Но это было невозможно. Каждый звук был нефильтрованным, сырым, стены не могли заглушить растущую интенсивность удовольствия Джисона. Разбитый стон эхом разнесся через дверь, высокий и неконтролируемый, и пальцы Минхо задрожали по бокам. Его член пульсировал, напрягаясь под тканью спортивных штанов, и эту боль было невозможно игнорировать. — Блять, — пробормотал Минхо под нос, инстинктивно двигая рукой. Он погладил себя через ткань, и давление вызвало в нем прилив облегчения и разочарования. Его бедра слегка поднялись в ответ на его прикосновение, ладонь давила сильнее, а звуки Джисона становились все громче и отчаяннее. Кровать скрипела в ритмичном протесте, и этот звук был настолько ярким, что в воображении Минхо возникла картина, как Джисон выгибается на матрасе, без сдерживания толкаясь в руку. Дыхание Минхо стало поверхностным, он уперся свободной рукой в дверь, пытаясь удержаться на ногах. Но каждый стон, каждый вздох Джисона подтачивал его сдержанность. Полная бесконтрольность в криках Джисона, его дрожащий и срывающийся голос лишили Минхо всякой силы сопротивляться потоку желания, угрожавшему поглотить его. Его рука двигалась все быстрее, трение через ткань было почти слишком сильным и в то же время недостаточным. Ритм Джисона замедлился, его крики стали выше, более прерывистыми, и Минхо понял, что тот близок к кульминации. Кровать громко скрипела, резко сопровождая влажные звуки ладони Джисона, приближавшегося к грани. Бедра Минхо дернулись вперед, втираясь в ладонь, пока он гнался за освобождением, которому больше не мог сопротивляться. Напряжение в его теле стало невыносимо сильным, каждый нерв был зажжен ощущениями. Когда Джисон наконец кончил, звук пронзил Минхо, как удар молнии. Из комнаты раздался долгий, безудержный крик, за которым последовал прерывистый всхлип, не оставляющее сомнений в том, что Джисон закончил. Образ его, покрасневшего и дрожащего, тело которого дрожало от удовольствия, был достаточен, чтобы довести Минхо до предела. Его освобождение обрушилось с силой приливной волны, его тело наклонилось вперед, когда он кончил, и тепло пропитало его спортивные штаны. Он прикусил губу, из его уст вырвался тихий стон, когда он поглаживал себя, переживая последние спазмы, а ноги дрожали под тяжестью оргазма. Каждая пульсации увлекала его все глубже в туман, дыхание стало быстрым и поверхностным, а тело обмякло, прислонившись к двери. Минхо долго оставался в этом положении, прислонившись головой к дереву, пока эхо удовольствия не утихло. В коридоре было тихо, разве что слышно было слабое скрипение половиц под его весом. Рука Минхо задержалась на секунду дольше, чем нужно, прежде чем он заставил себя отстраниться, сжав пальцы в кулаки по бокам. Он выпрямился, двигаясь медленно и обдуманно, а грязь на его штанах была липким напоминанием о том, как далеко он зашел. Минхо медленно и размеренно выдохнул, его губы изогнулись в едва заметной улыбке, когда он оглянулся на дверь. Джисон не знал — не мог знать — но мысль о том, как полностью он раскрылся, как глубоко повлиял на Минхо, оставила боль, которая была далеко не неприятной. Повернувшись на пятках, Минхо пошел по коридору, воспоминание о криках Джисона все еще эхом звучало в его ушах, как песня сирены, которая будет преследовать его до глубокой ночи. Пальцы Минхо зависли над тонким подносом с кубиками льда, его губы изогнулись в слабой улыбке, когда идея укрепилась в его голове. Он знал, что это была авантюра — эскалация, призванная проверить пределы тела Джисона, заставить его переступить черту комфорта и перейти к чему-то большему. К чему-то настоящему. От одной только этой мысли ему стало тяжело на душе, ожидание закрутилось в животе, когда он закрыл ладонь вокруг одного из кубиков. Он думал об этом весь день, о том, как он мог бы еще больше раскрыть Джисона, о возможностях, кружащихся в его голове, как буря. Лед казался идеальным, его острый, пронизывающий холод резко контрастировал с жаром, который уже кипел между ними. Это было жестоко, преднамеренно и именно то, что нужно было Джисону. Именно то, что Минхо хотел ему дать. Когда он вошел в темную комнату, слабый свет из коридора прорезал узкую полосу по кровати, и Минхо задышал глубже. Он позаботится о том, чтобы каждый сантиметр тела Джисона запомнил это. Сначала была повязка на глаза, которую он с ловкостью опытного человека надел на Джисона. Пальцы Минхо задержались на мгновение, скользнув по щеке Джисона, и легкое дрожание под его прикосновением пронзило его. Затем настала очередь связывания: грубая ткань надежно обернулась вокруг запястий Джисона, прижимая его к изголовью кровати. Слабый скрежет затягивающихся узлов вызвал у Минхо волну удовлетворения. Дыхание Джисона уже было поверхностным, его грудь быстро поднималась и опускалась по мере нарастания напряжения. Теперь, стоя над связанным Джисоном, с кубиком льда между пальцами, Минхо почувствовал, как его пульс участился. Вид Джисона — с завязанными глазами, связанными запястьями, грудью, поднимающейся и опускающейся от неровного, поверхностного дыхания — был достаточен, чтобы пронзить его волной жара. Он двигался медленно, наслаждаясь предвкушением, исходящим от дрожащего тела Джисона. Первое прикосновение льда к ключице Джисона вызвало резкий вздох, и Минхо затаил дыхание. Последующий вздох, мягкий и прерывистый, пронзил его, и он невольно сжал лед в руке. Проводя кубиком по груди Джисона, Минхо наблюдал, как по коже бежали мурашки, а ледяной след оставлял блестящую и покрасневшую кожу. Тело Джисона извивалось, напряжение в его мышцах было очевидным, когда он пытался вырваться из пут. Минхо почувствовал, как в его груди поселилось мрачное удовлетворение, его собственное тело реагировало на то, как Джисон извивался под ним. Когда лед обхватил один затвердевший сосок, вздох, вырвавшийся из губ Джисона, заставил член Минхо запульсировать, а его возбуждение стало почти невыносимой болью. Он прижал лед сильнее, скручивая и щипая свободной рукой, впитывая каждый стон и изгиб тела Джисона, как будто это было питанием. Лед быстро таял под теплом кожи Джисона, и холод сменился пальцами Минхо, грубыми и неумолимыми. Он тянул сильнее, наблюдая, как крики Джисона становились все более неистовыми, а его тело тщетно боролось с удерживающими его узлами. Дыхание Минхо стало тяжелее, жар скопился внизу живота, когда он сопротивлялся желанию взять больше, требовать больше. Он хотел попробовать его, провести языком по каждому дрожащему сантиметру тела Джисона, но сдерживался, позволяя льду и своим рукам делать свою работу. Резкий рывок за бедра Джисона полностью обнажил его, боксеры одним плавным движением скатились к лодыжкам. Взгляд Минхо задержался, впитывая вид покрасневшего, напряженного члена Джисона, то, как его тело невольно выгнулось при внезапном обнажении. Первое прикосновение льда к кончику члена Джисона вызвало отчаянный крик, звук был сырой и нефильтрованный, и сдержанность Минхо пошатнулась. Он крепко прижал лед, медленно проводя им по всей длине члена Джисона, наслаждаясь тем, как бедра Джисона дергались, пытаясь уйти от холода, даже когда он наклонялся к нему. Кубик льда прижимался к члену Джисона, не сдаваясь, холод проникал глубоко, а все тело Джисона напрягалось. Глаза Минхо были прикованы к тому, как бедра Джисона инстинктивно дергались, а резкий, высокий звук, вырвавшийся из его горла, пронзил тело Минхо. Он крепче сжал бедра Джисона, чтобы удержать его, чувствуя дрожь под ладонью, когда кубик намеренно скользил по всей длине. То, как член Джисона дергался от холода, как его мышцы сжимались в ответ, сводило с ума. Минхо не мог отвести взгляд. Каждое вздрагивание, каждый вздох, каждое содрогание Джисона только разжигали жар, клубящийся внизу живота Минхо. Он наблюдал, как лед скользит по покрасневшей коже, оставляя за собой тонкий блеск воды, и его собственное дыхание прервалось. Он бессознательно высунул язык, чтобы смочить губы, желание попробовать Джисона на вкус пожирало его, как неумолимая боль. Было бы так легко наклониться, обхватить губами головку члена Джисона и вызвать еще более громкие звуки, но Минхо сопротивлялся, сдерживая себя с трудом. Не сейчас. Еще нет. А потом он наклонился. Минхо провел языком по ледяному следу, тепло и намеренно, и этот контраст заставил все тело Джисона вздрогнуть. Крик, вырвавшийся из губ Джисона, был настоящим и отчаянным. Минхо почувствовал, как он пронзил его, словно электричество. Его язык двигался медленно, намеренно, наслаждаясь соленым вкусом кожи Джисона, когда он скользил к чувствительной головке. Там Минхо задержался, обводя головку с безумной точностью, а дрожь бедер Джисона под ним подстегивала его. Он почувствовал, как член Джисона пульсирует на его языке, и сдержанность Минхо почти исчезла. Он хотел взять глубже, почувствовать его вес на языке, услышать, как крики Джисона превращаются в задыхающиеся рыдания удовольствия, но он сдержался, перенаправив свою жажду в каждое дразнящее движение. Он вернул лед на бедро Джисона, скользя вверх с мучительной медлительностью, и Минхо наблюдал, как по его покрасневшей коже пробежала гусиная кожа. Резкий контраст холода и тепла заставил Джисона извиваться, его дыхание стало неровным и прерывистым, он откинул голову на подушку, как будто мог таким образом уйти от переполняющих его ощущений. Минхо усилил хватку, его пальцы впились в плоть Джисона, удерживая его на месте. Его собственный член пульсировал от желания, болезненно натыкаясь на ткань штанов, но он игнорировал это, вкладывая всю свою силу воли в то, чтобы раскрыть Джисона одним намеренным прикосновением за другим. Звуки, издаваемые Джисоном, были захватывающими. Стон, вздохи, отчаянные крики, когда его тело изгибалось и выгибалось под ласками Минхо — каждый из них вызывал в нем новую волну жара. Губы Минхо искривились в слабой, почти жестокой улыбке, когда он провел языком по нижней части члена Джисона, и тепло растаяло в остаточном холоде. Он чувствовал пульс Джисона через вены под своим языком, неровный и бешено-ускоренный, и это подпитывало ненасытную жажду, сжимавшую его грудь. Лед сильнее прижимался к внутренней стороне бедра Джисона, талая вода стекала холодными каплями, смешиваясь с потом, покрывавшим кожу. Язык Минхо снова последовал за ней, медленно и обдуманно, влажный жар контрастировал с ледяными следами так, что все тело Джисона содрогнулось. Его бедра поднялись, его крики стали громче, более неистовыми, и ногти Минхо впились в чужое бедро, когда он прижал его сильнее. Его собственное дыхание стало тяжелее, соответствуя интенсивности Джисона, который разрывался под ним. Каждый инстинкт кричал Минхо, чтобы он сдался, чтобы он полностью взял Джисона в рот, чтобы он позволил ему толкаться и изливаться, пока у него не останется ничего. Но потребность Минхо контролировать, затягивать это, пока Джисон не задрожит на грани разрушения, сдерживала его. Вместо этого он прижался губами чуть выше основания члена Джисона, задержался там, еще раз пробежался языком, чтобы насладиться соленым теплом его кожи. Он хотел оставить на нем свой след, завладеть им всеми возможными способами, но этого — этого должно было хватить на данный момент. Мучение продолжалось, каждое движение было тщательно рассчитано, каждое прикосновение было рассчитано на то, чтобы еще больше погрузить Джисона в туман ощущений. Сердце Минхо колотилось в груди, его собственное возбуждение было неумолимым пульсированием, которое он отказывался признавать. Речь шла о Джисоне, о том, чтобы заставить его почувствовать все, не оставляя места для сопротивления. Когда крики Джисона стали хриплыми, а его тело неконтролируемо дрожало, Минхо наконец отстранился, проведя языком по последнему ледяному следу, прежде чем сесть на пятки. Джисон дрожал, его дыхание было коротким и неглубоким, грудь поднималась от усилий сохранить самообладание. Минхо смотрел на него, его глаза были темными от удовлетворения и жажды, прежде чем он наклонился, чтобы освободить Джисона от веревки на запястьях. Его пальцы скользнули по следам, оставленным путами, задержавшись на мгновение, прежде чем снять повязку с глаз. Он замялся, его взгляд скользнул по покрасневшим и покрытым влагой щекам Джисона, прежде чем он бесшумно соскользнул с кровати. В последний раз взглянув на него, он подошел к двери, осторожно открыл ее и выскользнул, прежде чем затуманенный взгляд Джисона смог сфокусироваться, оставив его обнаженным и дрожащим на кровати. Взгляд Минхо задержался на Джисоне в тот момент, когда он вошел в кухню. Он не собирался задерживаться, но его шаги замедлились, когда его глаза упали на бок шеи Джисона, привлеченные явным следом, расцветшим там. Потемневший синяк, след от его укуса прошлой ночью, резко выделялся на бледной коже, яркое заявление о правах, которое заставило Минхо почувствовать тепло в животе. Он не мог сдержать сжатие губ и напряжение челюсти, когда его пронзило чувство удовлетворения. Следы были свежими, неопровержимыми — доказательством того, что Джисон принадлежал ему так, как это невозможно выразить словами. Он слегка сдвинулся, заставляя себя сосредоточиться на обыденном действии — наливать кофе, но его мысли предали его, возвращая к прошлой ночи. К тому, как он выскользнул из комнаты Джисона и прислонился к двери, напрягая слух, чтобы услышать приглушенные звуки удовольствия Джисона, доносившиеся сквозь дерево. Они были громче и отчаяннее, чем когда-либо, крики Джисона были безудержными, а кровать скрипела под ним. Минхо стоял там, застыв, разрываясь между желанием уйти и позволить звукам поглотить его. Он не смог себя остановить. Его рука скользнула в спортивные штаны, пальцы обхватили член, пока он прислонился к двери, вибрации от неистовых движений Джисона дрожали по поверхности и проникали в его позвоночник. Острые крики, прерывистые стоны, ритмичный скрип кровати создали в голове Минхо настолько яркую картину, что у него перехватило дыхание. Его собственные движения были быстрыми, отчаянными, соответствующими безумному ритму, который, как он мог себе представить, задавали бедра Джисона, когда тот толкался в свою руку. Даже сейчас воспоминание о его оргазме — остром, ошеломляющем, разлившемся по его ладони, когда стоны Джисона достигли кульминации — заставляло его пульс учащаться. — Доброе утро, — сказал он, и это слово прозвучало спокойно и ровно, несмотря на напряжение, кипевшее под его кожей. Джисон на мгновение поднял голову, а затем быстро отвернулся, его щеки покраснели так, что Минхо почти рефлекторно ухмыльнулся. Вот оно — остаточное свидетельство беспокойной ночи Джисона, напряжение, все еще сжимающее его тело, как будто он еще не опустился с того пика, на котором Минхо оставил его балансировать. Минхо подошел к столешнице, делая медленные шаги, и налил кофе, как будто в комнате не витало невысказанное напряжение. Джисон пробормотал приветствие, его голос был грубым и тихим, и Минхо снова посмотрел на него, заметив, как его руки сжали кружку, которую он держал. — Хорошо спал? — спросил Джисон, почти робко, и ухмылка Минхо незаметно углубилась. — Достаточно хорошо, — ответил он ровным, неторопливым голосом. Он сел напротив Джисона, его взгляд задержался на покрасневшей коже парня, на слабом дрожании его плеч. Минхо позволил тишине затянуться, намеренно наблюдая, как Джисон извивается под его взглядом. Он заметил, как пальцы Джисона снова сжали кружку, как тот слегка изменил позу, словно пытаясь уклониться от тяжести внимания Минхо. Он снова перевел взгляд на шею Джисона, на темнеющий синяк. Это был не просто след, это было обещание, предупреждение. Воспоминание о том, как он впился зубами в плоть Джисона, о том, как Джисон кричал под ним, было опьяняющим, и пальцы Минхо слегка сжались вокруг кофейной кружки, когда он заставил себя сохранять самообладание. Он хотел прикоснуться к нему, прижать пальцы к приподнятым краям укуса, почувствовать, как Джисон задрожит от прикосновения. — Ты выглядишь уставшим, — заметил Минхо, его тон был непринужденным, хотя его слова имели вес. Джисон подавился. Он нервно искал ответ, его голос дрожал, когда он признался: — Я мало спал. Минхо хмыкнул, низким, задумчивым звуком. — Я так и думал. Уголок его губ поднялся вверх, когда Джисон слегка расширил глаза, а слабый румянец поднялся по его шее, соединяясь с синяком, который резко выделялся на его коже. Он не стал давить дальше, в этом не было необходимости. Напряжение, исходящее от Джисона, было ощутимым, каждый украденный взгляд и нервное подергивание выдавали больше, чем могли бы слова. — О чем-то задумался? Он не пропустил, как Джисон замер, его пальцы дернулись на керамике, как будто это небольшое движение могло каким-то образом скрыть бурю, бушующую под поверхностью. Взгляд Минхо задержался, пронзительный, наблюдая за едва заметными изменениями в выражении лица Джисона — быстрым движением глаз, тем, как его губы сжались на долю секунды слишком долго. — Нет, — наконец сказал Джисон, и это слово вырвалось едва слышным шепотом. — Ни о чем. Ложь. Прозрачная и хрупкая. Ему не нужно было, чтобы Джисон признавался прямо сейчас. Минхо мог подождать. Он всегда ждал. Минхо отодвинулся от стола, и мягкий скрежет стула по полу прервал напряженную тишину. Его движения были обдуманными, неторопливыми, его взгляд задержался на Джисоне на мгновение дольше, чем было необходимо. Он заметил, как Джисон слегка опустил плечи, когда отвернулся, и как он слабо и противоречиво выдохнул. Губы Минхо изогнулись в слабой, многозначительной улыбке. Решение на этот вечер осело, пока он наблюдал за Джисоном, воспоминания о последних нескольких ночах грызли его с неумолимой настойчивостью. Минхо терял контроль, его тщательно выверенная сдержанность ускользала с каждым звуком, каждой дрожью, которую дарил ему Джисон. Он больше не мог этого выносить — дистанцию, отрицание. Он хотел быть тем, кто доведет Джисона до края, кто толкнет его за него. Ему нужно было полностью завладеть им, сделать своим каждый вздох, каждое содрогание, каждый момент освобождения. У двери он остановился, спиной к Джисону. Он не оглянулся, не было нужды, и произнес одно слово, низким и полным намека голоса. — Сегодня. Дверь за ним закрылась, и в кухне воцарилась оглушительная тишина. Минхо тихо открыл дверь, его рука задержалась на ручке, когда он вошел внутрь. Он медленно выдохнул, воздух выходил из его носа ровными порывами, но это мало помогало успокоить бурю, бушевавшую в его груди. Ночи, предшествовавшие этому моменту, по крупицам разрушали его сдержанность, каждый приглушенный стон Джисона все глубже врезался в его самообладание. Сегодня ночью, он знал, он не сможет сдерживаться. Он не смог бы. Потребность завладеть Джисоном, почувствовать каждое дрожание его тела и знать, что это его заслуга, полностью поглотила его. Когда дверь за ним закрылась, глаза Минхо привыкли к почти полной темноте, и слабые очертания тела Джисона на кровати притягивали его взгляд, как магнит. Его дыхание уже было поверхностным, быстрым, ожидание отразилось на изгибе его позвоночника, когда он сделал намеренный шаг вперед. Вид поднимающейся и опускающейся груди Джисона, его напряженного и ожидающего тела, пронзил Минхо волной жара. Он стиснул челюсти, сжал пальцы по бокам, борясь с первобытным желанием одним быстрым движением сократить расстояние между ними. Он двигался медленно, каждый шаг был рассчитан, чтобы продлить ожидание. Его присутствие заполняло комнату, давя на Джисона как физическая сила. С отработанной точностью Минхо надел повязку на глаза Джисона. Звук затаенного дыхания Джисона был мелодией, которая вибрировала в венах Минхо, зажигая каждый нерв. Затем последовали наушники, заглушающие мир и погружающие Джисона в мягкую тишину. Минхо не торопясь настраивал их, позволяя своим пальцам скользить по краю уха Джисона и наблюдая, как в ответ приоткрываются его губы. Дыхание Минхо прервалось, близость угрожала лишить его самообладания. Уязвимость Джисона, его полная капитуляция, были силой, которая испытывала каждый клочок самоконтроля Минхо. Его губы инстинктивно приоткрылись, язык коснулся нижней губы, когда он подавил непреодолимое желание прижать свои губы к пульсу Джисона. Еще не время, напомнил он себе. Еще не время. Затем пришли путы. Минхо не торопился, позволяя своим пальцам задержаться на нежной коже лодыжек и запястий Джисона, прежде чем привязать их к раме кровати. Связывающие его веревки натянулись, обнажив линии его тела так, что у Минхо сдавило горло. Он с трудом сглотнул, отступил назад, чтобы полюбоваться видом, его грудь поднималась и опускалась от усилия сохранять самообладание. Джисон выглядел восхитительно, его уязвимость была обнажена, и этот вид заставил грудь Минхо сжаться, а кровь с головокружительной интенсивностью устремилась вниз. Когда он наконец достал лед, самообладание Минхо начало таять. Резкий вздох, который вырвался у Джисона, когда холод коснулся его перегретой кожи, был как удар током для Минхо. Он прижал кубик к ключице Джисона, медленно проводя им по центру его груди. Каждая дрожь, каждое подергивание мышц Джисона под ним посылало искры электричества по венам Минхо. Его собственное дыхание стало быстрее, неровным и поверхностным, когда он наблюдал, как Джисон изгибается против оков. Он провел кубиком по соскам Джисона, внимательно наблюдая, как они твердеют от холода. Резкий вздох, последовавший за этим, был опьяняющим, член Минхо запульсировал в штанах. Его свободная рука двигалась бездумно, скользя по ребрам Джисона, пальцы сгибались, когда он боролся с желанием сжать, оставить след. Лед быстро таял, оставляя на коже Джисона влажные следы и дрожь, и Минхо следовал за ними пальцами, щипая и скручивая. Джисон тихонько скулил, но его стоны отзывались эхом в груди Минхо, каждый звук поражал его, как удар. Он прижал лед сильнее, проведя им ниже, прослеживая ребра Джисона и впадину его живота. Каждый вздох, каждое непроизвольное подергивание тела Джисона было симфонией, которая эхом раздавалась в Минхо, зажигая его изнутри. Он наклонился, позволяя своему дыханию скользить по влажному следу, оставленному льдом. Соблазн попробовать Джисона на вкус был непреодолим, его язык выскочил, чтобы проследить нижнюю губу, прежде чем отступить. Он хотел большего, нуждался в большем, но заставил себя сдержаться, чтобы еще немного насладиться мукой сдержанности. Его пальцы сжались в простыне рядом с бедрами Джисона, удерживая его, пока он прижимал лед ниже, ближе к тому месту, где, как он знал, Джисон жаждал прикосновения. Минхо затаил дыхание, наблюдая, как Джисон расслабляется под ним, его тело дрожит, грудь поднимается от неглубоких вздохов. Каждая реакция была свидетельством силы, которой обладал Минхо, напоминанием о том, насколько глубоко он владел им в этот момент. И сегодня ночью, Минхо знал, он не будет сдерживаться. Он возьмет все, что Джисон может предложить, и оставит на нем свой след, заявит о своих правах так, что ни один из них не сможет это отрицать. Сдержанность Минхо исчезла еще до того, как он прикоснулся к нему. Ночи, предшествовавшие этому моменту, лишили его всякого подобия контроля, оставив его с ничем, кроме непреодолимой потребности завладеть, поглотить, сделать Джисона полностью своим. Когда его руки двинулись, чтобы ослабить узы вокруг лодыжек Джисона, Минхо затаил дыхание, его пульс участился от того, как дрожали ноги Джисона под его прикосновением. Шуршание ткани о кожу Джисона вызвало дрожь у Минхо, и тепло разлилось внизу живота. Его пальцы с силой схватили пояс боксеров Джисона и одним резким движением стянули их, полностью обнажив Джисона перед ним. Минхо замер на мгновение, его глаза блуждали по покрасневшему, обнаженному телу Джисона. Его грудь поднималась и опускалась в неглубоких вздохах, дыхание прерывалось, а напряжение в комнате усиливалось. Это зрелище было достаточно, чтобы заставить член Минхо дернуться, а боль от собственной потребности стала почти невыносимой. Джисон сжал кулаки, проверяя узы на запястьях, и вид его беспомощности вызвал у Минхо инстинктивный трепет, от которого задрожали его руки. Первое прикосновение льда было шоком для них обоих. Минхо наблюдал, как тело Джисона резко дернулось в путах, его спина выгнулась, когда холод проник в его раскаленную кожу. Звук, вырвавшийся из горла Джисона, был громким в тишине, резким и отчаянным, и грудь Минхо сжалась от этой грубой уязвимости. Он медленно провел льдом по длине члена Джисона, его собственное дыхание стало прерывистым, когда он впитывал каждое дергание, каждый дрожь, каждый вздох. То, как дрожали бедра Джисона, как его член еще больше твердел под пронзительным холодом, было опьяняющим. Когда лед начал таять, оставляя след воды по всей длине члена Джисона, Минхо в предвкушении пробежал языком по своим губам. Он прижал лед ниже, с упоением наблюдая, как Джисон извивается под ним, бесконтрольно дрожа бедрами. Член Минхо запульсировал в штанах, вид Джисона, полностью раскрывающегося под его прикосновениями, подталкивал его к грани собственного сдерживания. Как раз когда дрожь Джисона достигла пика, Минхо заменил лед своим языком. Первое прикосновение тепла было намеренным. Язык Минхо следовал по следам талого льда, медленно и тщательно, облизывая член Джисона с безумной точностью. Внезапный контраст заставил тело Джисона дернуться, его крики стали выше, более отчаянными, пока Минхо работал над ним. Вес члена Джисона на языке Минхо был всем, горячим и тяжелым, и Минхо тихо застонал. Он не мог себя остановить. Рот Минхо полностью закрыл член Джисона, влажный жар его языка и губ полностью охватил его. Ощущение было ошеломляющим, вкус кожи Джисона, то, как его член пульсировал на языке Минхо, когда он двигался, заставляло его голову кружиться. Руки Минхо крепко сжимали бедра Джисона, его ногти впивались в покрасневшую кожу, когда он боролся, чтобы удержать себя в равновесии. Каждый звук, издаваемый Джисоном, каждое изгибание его спины, каждое дергание его бедер вызывали в Минхо новую волну жара, которая делала его собственное желание невыносимым. Когда лед вернулся, плотно прижавшись к яйцам Джисона, Минхо не сбавил темпа. Он продолжал работать ртом в тандеме с холодом, позволяя острой болью льда смешиваться с теплом его языка, чтобы подтолкнуть Джисона дальше. Тело Джисона извивалось, его крики становились громче, более безудержными, а рот Минхо двигался быстрее, глубже, полностью поглощая его. Вес члена Джисона, скользящего по его языку, его жар, то, как он напрягался, пытаясь вырваться из пут, заставляли Минхо дрожать от усилий, которые он прилагал, чтобы не потерять контроль над собой. Отчаяние Джисона было всем. То, как его тело умоляло без слов, как он полностью сдался, заставляло Минхо кружиться от желания. Он стонал вокруг члена Джисона, вибрации вызывали резкий крик Джисона, от которого грудь Минхо сжималась от удовлетворения. Он хотел поглотить его, полностью завладеть им, но даже сейчас Минхо сдерживал себя, позволяя мучению нарастать, пока ни один из них не смог больше этого выносить. Когда крики Джисона достигли апогея, а его тело неконтролируемо дрожало под ним, Минхо наконец отстранился. Его губы были опухшими, скользкими от слюны и остаточного вкуса Джисона, а дыхание было неглубоким и прерывистым. Он задержался на мгновение, уставившись на то, как поднимается грудь Джисона, как все еще дрожат его бедра. Вес момента тяжело давил на грудь Минхо, первобытное удовлетворение от наблюдения за тем, как Джисон теряет контроль под ним, заставляло его дрожать от желания. Рука Минхо в последний раз скользнула по бедру Джисона, молчаливо обещая, что ночь еще далека от завершения. Минхо устроился над Джисоном, твердый и неуступчивый, его вес прижимал Джисона к матрасу с авторитетом, не оставляющим места для сомнений. Под ним Джисон задыхался, резко вдыхая воздух, что выдавало влияние, которое Минхо оказывал на него. Этот звук вызвал в груди Минхо прилив удовлетворения, хищный трепет, когда он сдвинулся настолько, чтобы усилить давление, не давая возможности сбежать. Тепло обнаженной кожи Джисона под ним было опьяняющим, его тело дрожало от грубого трения ткани о плоть. Каждая непроизвольная дрожь, каждый отчаянный вздох были свидетельством контроля Минхо. Его рука обхватила горло Джисона, пальцы с точностью вдавливались в бока, чувствуя быстрый пульс, который бился под его прикосновением. Ритм сжатия и ослабления не был случайным — он был рассчитан, это была преднамеренная игра, которая заставляла грудь Джисона подниматься в поисках воздуха и оставляла его задыхающимся. Каждый неровный вздох был музыкой для ушей Минхо, симфонией капитуляции. Тело самого Минхо предало его, его член был полностью твердым и напряженным в ограниченном пространстве штанов. Ощущение того, как Джисон извивается под ним, беспомощная реакция его тела, только усиливали желание Минхо. Он не мог сдержать едва заметного движения бедер, его одетый член терся о горячую кожу обнаженного Джисона. Трение было сводящим с ума, дразнящим, от которого в горле Минхо раздался низкий рык. Контакт был электрическим, каждый нерв в его теле настраивался на то, как Джисон дергался и задыхался в ответ. Наушники снимались с нарочитой медлительностью, оставляя Джисона подверженным слабому скрипу кровати, шелесту их движений и резкому ритму дыхания Минхо. Воздух между ними теперь казался более тяжелым, насыщенным напряжением, которое грозило разорваться. Минхо наклонился, его губы коснулись края уха Джисона, когда он заговорил, его голос был низким и размеренным, как лезвие, разрезающее тишину. — Ты так чертовски нуждаешься в этом, — прошептал Минхо, каждое слово пропитано намеком. Его губы скользнули по краю уха Джисона, тепло его дыхания заставило Джисона задрожать. — Я чувствую, как сильно ты этого хочешь, как сильно ты пытаешься оставаться спокойным. Но ты не можешь, верно? Ты уже теряешь контроль. Джисон задыхался, наклонив голову в сторону голоса, который держал его в плену. Слова Минхо не были вопросами — они были правдой, тяжелой и неизбежной. — Ты позволил бы мне сделать с тобой все, что угодно, не так ли? — продолжил Минхо, его голос был как бархатная ловушка. — Я мог бы взять тебя прямо здесь, прямо сейчас, и ты бы умолял меня о большем. Ты бы поблагодарил меня за это. Каждое слово было утверждением, клеймящим Джисона тяжестью, от которой у Минхо сжималась грудь. Он чувствовал, как дрожит тело Джисона, как тот полностью сдался, и это только усилило боль, пульсирующую в венах Минхо. Его губы нашли край челюсти Джисона, скользя вниз с безумной медлительностью. Намеренное прижатие его рта к нежной коже вызвало дрожь по всему телу Джисона, и каждая реакция разжигала огонь Минхо. — Ты такой совершенный, — прошептал Минхо, зубами скользя по коже Джисона. — Связанный, дрожащий, ждущий, пока я тебя сломаю. Когда его зубы вонзились в шею Джисона, это было не нежно. Острый укус был намеренным, первобытной потребностью отметить, заявить о своих правах. Джисон вскрикнул, звук был грубым и необузданным, и он сразу же дошел до члена Минхо, заставив его запульсировать там, где он был зажатым между их телами, а давление только усилило боль. Укус углубился, его зубы впились с такой силой, что у него заныла челюсть, но он не сдался. Вкус кожи Джисона, то, как его тело выгибалось против пут, вызывало привыкание. — Не шевелись, — прорычал Минхо, его голос был грубым и властным, вибрируя на месте, которое он создавал. Его язык выскочил, чтобы успокоить жжение, контрастируя с жестокой интенсивностью укуса, но его зубы снова впились, гарантируя, что к утру синяк расцветет темным и безошибочным. Удовлетворение закрутилось в его груди при мысли о том, что Джисон носит его метку, видимое напоминание о том, кому он принадлежит. Минхо перенес вес, намеренно прижимая бедра, его одетый член терся о член Джисона. Трение было восхитительным, каждое движение было рассчитано так, чтобы подтолкнуть Джисона ближе к грани, не давая ему упасть. — Ты чувствуешь это? Голос Минхо был темным, густым от желания. — Вот как сильно я тебя хочу. Но ты ничего не получишь, пока я не скажу. Его рука снова сжала горло Джисона, ритм был ровным и неуклонным, пульс контроля, который заставлял Джисона дрожать. Вздохи Джисона наполняли комнату, каждый из них был свидетельством власти Минхо над ним. Губы Минхо вернулись к челюсти Джисона, скользя вверх, дразня, испытывая. — Будь хорошим, и, может быть, я позволю тебе кончить, — пробормотал он, и в его голосе слышалось опасное обещание. — А может, я оставлю тебя в таком положении на всю ночь. Я еще не решил. Вес момента давил на Минхо так же сильно, как и на Джисона. Его собственная потребность терзала его, сырая и настойчивая, но именно вид Джисона — связанного, дрожащего и полностью принадлежащего ему — поглощал его. Укус на шее Джисона пульсировал под его языком, физически напоминая о его праве на него. То, как тело Джисона поддавалось, как каждый звук и движение были ответом на прикосновения Минхо, делало его жадным. Он чувствовал, как теряет контроль, которым так гордился. Но он не остановился. Он не мог. Это была буря, от которой он не мог убежать, и он не хотел этого. Джисон был его, и сегодня ночью Минхо позаботится о том, чтобы тот это понял. Вес Минхо снялся с тела Джисона, и на мгновение Минхо заметил слабое мерцание облегчения, промелькнувшее в глазах Джисона — неглубокую, наивную надежду. Это зрелище было почти трогательным, почти достаточным, чтобы заставить Минхо остановиться, но потребность, бурлящая в нем, заглушила всякую милосердие. Он двигался намеренно, достаточно медленно, чтобы напряжение восстановилось, каждый шелест и движение были обдуманными. Слабый щелчок вибратора нарушил тишину, и он увидел это — как напряглось тело Джисона, как дрожь пробежала по его позвоночнику еще до того, как игрушка начала действовать. Член Минхо запульсировал, вид ожидания Джисона расшатывал границы его самоконтроля. Он снова забрался на кровать, матрас прогибался под его весом, когда он устроился между ног Джисона. Смазка была прохладной на ощупь, когда он наносил ее на вибратор, но его внимание оставалось сосредоточенным на Джисоне. То, как он вздрогнул, когда влажное, намеренное давление игрушки коснулось его дырочки, пронзило Минхо до глубины души. Вид его — такого обнаженного, такого уязвимого — заставил руки Минхо дрогнуть на мгновение, прежде чем он медленно и неуклонно ввел игрушку внутрь. Тело Джисона инстинктивно сжалось вокруг вибратора, растяжение было непривычным, но он не сопротивлялся. Рука Минхо крепко сжала его бедро, пальцы впились в мягкую плоть, как будто пытаясь удержать равновесие, хотя это властное давление было отнюдь не случайным. Его взгляд скользнул вниз, заметив, как согнулись колени Джисона, а ступни крепко уперлись в матрас. Это положение обнажило его, его покрасневшая кожа и дрожащие конечности были картиной беспомощной потребности. — Чувствуешь? — прошептал Минхо низким, насмешливым голосом, и его слова резко контрастировали с нежными движениями его рук. — Ты уже сжимаешься вокруг него. Так отчаянно, да? Такой жадный жаждущий малыш. Вибратор заработал с мягким жужжанием, и внезапная вибрация вызвала у Джисона вздох. Минхо замер при этом звуке, его член болезненно напрягся в штанах. Он один раз, два раза прижался бедрами к матрасу, ища облегчения, но этого было недостаточно. Вид Джисона, изгибающегося и корчащегося под ним, был опьяняющим. Свободная рука Минхо переместилась на грудь Джисона, пальцы нашли сосок и жестоко скрутили его, а затем скользнули вниз, впиваясь в чувствительную кожу его бедер. Каждый вздох, каждое дрожащее дыхание заставляли пульс Минхо биться сильнее и быстрее. — Не шевелись, — резко приказал он, его голос разрезая наэлектризованный воздух. — Ты не можешь двигаться, пока я не скажу. — его хватка на бедре Джисона усилилась, предупреждение было ясным. Дрожь, стоны, то, как тело Джисона боролось, чтобы подчиниться, только усиливали потерю контроля Минхо. Его собственное дыхание стало неровным, повторяя хаотичный ритм вибраций, которые становились все сильнее и сильнее, пока Джисон беспомощно извивался. — Посмотри на себя, — прошипел Минхо, его тон был пропитан презрением, хотя его руки выдавали его пошатнувшееся самообладание, все более нетерпеливо блуждая по телу Джисона. — Такой отчаянный, такой чертовски жалкий. Ты сделаешь все для этого, не так ли? Все, чтобы почувствовать больше. Он резко прекратил вибрации, наблюдая, как Джисон задыхается от потери. Внезапная тишина была оглушительной, грудь Джисона поднималась и опускалась, когда он извивался в путах, а боль от отсутствия явно отражалась на его покрасневшем лице. Руки Минхо работали с точностью, рожденной потребностью, вынимая игрушку и заменяя ее скользкими пальцами. Первое прикосновение его пальцев к дырочке Джисона заставило его бедра инстинктивно дернуться, и из его горла вырвался низкий, прерывистый звук. Минхо с трудом сглотнул, сжав челюсти, когда он вошел, растягивая Джисона сантиметр за сантиметром. — Ты так хорошо это принимаешь, — пробормотал Минхо, его голос смягчился настолько, что его слова приобрели жестокий оттенок. — Но ты хочешь большего, не так ли? Ты хочешь, чтобы я тебя сломал. Слова сорвались с его губ, но то, как тело Джисона сжалось вокруг его пальцев, и последовавший за этим прерывистый вздох, еще больше расстроили его. Минхо наклонился ближе, его горячее дыхание коснулось чувствительной кожи бедер Джисона. Затем последовали его зубы, впившиеся с такой силой, что Джисон вскрикнул, а его тело дернулось в путах. Минхо высунул язык, чтобы успокоить оставленные им следы, но удовлетворение от вида отпечатков его зубов на коже Джисона послало волну жара прямо в его сердце. — Ты так красиво выглядишь, — сказал Минхо, и в его голосе слышалось почти благоговейное уважение, несмотря на грязность его слов. — С метками, раскрытый, умоляющий о том, что я решу тебе дать. Его пальцы вышли, оставив Джисона дрожащим, отсутствие было намеренным и жестоким. Минхо достал пробку, холодный металл был скользким от смазки, когда он прижал его к дырочке Джисона. Он вводил его медленно, каждое движение было рассчитано, намеренный ритм заставлял его собственное дыхание замирать, когда он наблюдал, как Джисон напрягается в путах. Когда пробка наконец полностью вошла, Минхо остановился, позволяя ее весу погрузиться в Джисона, беспомощная полнота отразилась на его чертах. — Ты примешь все это, — прорычал Минхо, его тон теперь был мрачнее, пронизанный сырой потребностью. — Каждый сантиметр. И ты будешь благодарен мне за это. Дрожь Джисона, тихие звуки, вырывавшиеся из его горла, то, как его тело полностью реагировало на все, что давал ему Минхо, заставили Минхо сойти с ума. Он чувствовал, как его самообладание ускользает из рук, рассыпается под тяжестью его желания. Но он не мог остановиться — он не хотел. Минхо наклонился, его губы коснулись уха Джисона, когда он прошептал, его голос был низким, но в нем слышалась редкая нотка одобрения. — Хороший мальчик, — прошептал он, и его слова пронзили туман. — Но мы только начали. Вес Минхо вернулся, давя на бедра Джисона, когда он оседлал его, и волна жара пронзила его, когда тело Джисона замерло, дрожа под ним. Обнаженная кожа под его бедрами была теплой, дрожащей от предвкушения, и пальцы Минхо чесались, чтобы оставить больше следов, чтобы увидеть тело Джисона, расписанное доказательствами его права на него. Его рука обхватила горло Джисона, пальцы сжались с намеренной силой — достаточно, чтобы вызвать вздох, но не настолько, чтобы причинить боль. Пульс под его пальцами был неровным, каждый удар — звук капитуляции, от которого кровь Минхо зашумела в ушах. — Посмотри на себя, — усмехнулся Минхо, его голос был низким и резким. — Такой чертовски нуждающийся. Ты сделаешь для меня все, что угодно, да? Все, что угодно, только чтобы почувствовать это. Слова слетали с его языка, острые и режущие, даже когда его собственное тело предавало тонкую нить контроля, за которую он цеплялся. Его член болезненно пульсировал под грубой тканью брюк, напряжение усиливалось с каждым отчаянным звуком, вырывавшимся из уст Джисона. Его рука на шее Джисона слегка сжалась, и Минхо сжался от того, как поднималась грудь Джисона, а дыхание становилось поверхностным и прерывистым. Минхо вырвался мрачный смешок, когда он наклонился, и его губы с силой, граничащей с насилием, прижались к губам Джисона. Поцелуй был беспорядочным, всепоглощающим, столкновением жара и контроля, от которого у Минхо закружилась голова. Он застонал в устах Джисона, впившись зубами в мягкую плоть его нижней губы, тянув и сосав, пока из тех или иных причин не вырвался приглушенный стон. Этот звук поразил его член, и бедра Минхо инстинктивно сдвинулись, ища трения. Когда язык Минхо проник в рот Джисона, это было с неумолимой доминирующей силой, как требование, так и исследование. Язык Джисона был нерешительным, покорным, и эта покорность заставила грудь Минхо сжаться от чего-то сырого и неописуемого. Его руки сжались, одна скользнула к груди Джисона, другая усилила хватку на его горле. Запястья Джисона напряглись в путах, его тело инстинктивно боролось с подавляющей интенсивностью, даже когда он сдался ей. Трение началось медленно, бедра Минхо двигались с выверенной медлительностью. Грубая ткань его штанов терлась о голый, болезненно напряженный член Джисона, и это трение вызывало у того под ним хриплое дыхание и прерывистые вздохи. Минхо затаил дыхание, наблюдая, как Джисон слегка запрокинул голову, а его губы раскрылись в беззвучной мольбе. Вид — ощущение — Джисона, такого разбитого, такого отзывчивого, вызвало дрожь по спине Минхо. — Ты это чувствуешь? — прошептал Минхо, прижавшись к губам Джисона, отстранившись настолько, чтобы говорить. Его голос был густым от желания, его слова были пропитаны жестоким намерением. — Это все, что ты получишь. Достаточно, чтобы свести тебя с ума, но никогда не достаточно, чтобы позволить тебе кончить. Ты еще не заслуживаешь этого. Поцелуй возобновился, сильный и безжалостный, а рука Минхо сжала горло Джисона. Мягкий вздох, который Джисон выпустил, когда давление усилилось, был захватывающим, звук вибрировал на губах Минхо, прежде чем он ослабил хватку, чтобы Джисон мог дышать. Трение стало более интенсивным, вес Минхо сместился, чтобы более намеренно сжать их члены. Бедра Джисона инстинктивно приподнялись, требуя большего, но резкое сжатие вокруг его шеи заставило его остановиться. — Я разрешал тебе двигаться? — прорычал Минхо, его тон был пропитан авторитетом. — Жалкий. Ты даже не можешь лежать спокойно, как хорошая маленькая игрушка. Мне нужно связать тебя крепче? Вопрос висел в воздухе, тяжелый и риторический, а Джисон слабо покачал головой. Его тело дрожало, дыхание прерывалось, пока он боролся, чтобы оставаться неподвижным, даже когда трение продолжалось с мучительной медлительностью. Каждое движение было рассчитанным мучением, напоминанием о том, как полностью он принадлежал Минхо в этот момент. Минхо слегка отстранился, его губы коснулись уха Джисона, когда он прошептал темным, властным голосом. — Скажи мне, — потребовал он. — Скажи, как сильно ты этого хочешь. Умоляй об этом. Голос Джисона был прерывистым шепотом, хриплым и сырым. — Пожалуйста… пожалуйста, я хочу этого. Я… Низкий смешок прервал его, насмешливый и удовлетворенный. — Жалко. Ты даже попросить как следует не умеешь. Но ничего страшного. Я буду держать тебя так всю ночь, если понадобится. Отчаянного, мокрого, жаждущего того, чего ты не заслуживаешь. Слова резали воздух, жестокие и резкие, но с каждым дрожащим вздохом Джисона в ответ сдерживание Минхо все больше ослабевало. Его бедра снова закачались, намеренно медленно, чтобы мучить их обоих. Минхо наклонился, его зубы скользнули по челюсти Джисона, прежде чем впиться в чувствительную кожу его шеи. Последовавший за этим приглушенный крик заставил Минхо закружиться, его язык проследил укус, чтобы успокоить след, а его движения стали более грубыми. — Ты не кончишь, пока я не скажу, — прошипел Минхо, прижавшись к коже Джисона. — А если я решу, что ты не кончишь вообще? Ты все равно будешь мне благодарен за это. Тело Джисона извивалось под ним, его движения были отчаянными и умоляющими, но Минхо не сдавался. Поцелуй вернулся, жесткий и властный, их языки столкнулись в битве, в которой Джисон не мог надеяться на победу. Трение не прекращалось, держа Джисона на грани, запертого в цикле мучений и покорности. — Хороший мальчик, — пробормотал Минхо, прижавшись к губам Джисона, его голос смягчился настолько, что в нем проскальзывала редкая нотка одобрения. — Ты примешь все, что я тебе дам, не так ли? И будешь просить еще. Вес Минхо снова поднялся, и он с удовлетворением наблюдал, как поднимается грудь Джисона, отсутствие прикосновений оставляя его дрожащее тело обнаженным и жаждущим. Движения Минхо были медленными, обдуманными, шуршание ткани резко раздалось в гнетущей тишине, когда он снимал свою одежду. Его член пульсировал, прохладный воздух не мог унять жар, пронизывавший его. Он подошел к окну, слегка отодвинув занавеску, пропуская в комнату лучик лунного света. Бледное сияние осветило его обнаженную кожу, и его взгляд метнулся к Джисону, связанному и напряженному, его грудь поднималась и опускалась, как будто он чувствовал изменения, даже не видя их. Губы Минхо искривились в ухмылке. Он хотел, чтобы Джисон увидел его, чтобы точно знал, кто с ним так поступает. То, как Джисон затаил дыхание, бесполезно дергая запястья, привязанные к веревкам, вызвало дрожь в груди Минхо. Джисон не мог предвидеть, что будет дальше, не мог ничего предсказать, и Минхо наслаждался тем, как его воображение заполняло пустоту безумными возможностями. Шум прекратился. В комнате снова воцарилась тишина, наполненная напряжением. Гладкий, безошибочно узнаваемый звук извлечения пробки нарушил тишину, и глаза Минхо потемнели, когда Джисон задыхался, его тело рефлекторно напряглось. Пустота заставила Джисона дрожать, его бедра дрожали под твердыми руками Минхо. Минхо раздвинул их шире, его пальцы впивались в мягкую плоть, оставляя слабые полумесяцы. Сломанный стон, вырвавшийся из губ Джисона, заставил Минхо содрогнуться, его член заныл от этого звука. Тепло кожи Джисона щекотало его руки, каждое дрожание и подергивание свидетельствовали о том, как сильно он жаждал того, что должно было произойти дальше. — Ты ждал этого, не так ли? — голос Минхо был низким, шелковистым, с ноткой насмешки. — Все эти извивания, все эти стоны — это было только для того, чтобы заманить меня сюда, да? Чтобы я трахнул тебя, как отчаянную игрушку, которой ты и являешься. Взгляд Минхо скользнул по дрожащему телу Джисона, наслаждаясь ожиданием, запечатленным в каждой линии его тела. Он взял лубрикант, лежавший рядом, и налил щедрую порцию на ладонь. Прохладная смазка покрыла его пальцы, когда он наносил ее на себя, делая движения медленными и неторопливыми. Его член дернулся в руке, ожидание скопилось внизу живота, когда он равномерно распределял смазку, чтобы Джисон почувствовал каждый сантиметр без боли. Дыхание Минхо замерло, когда он прижал свой член к дырочке Джисона, жар тела Джисона почти сломил его, еще до того, как он начал. Он резко вдохнул, успокаивая себя, чувствуя, как тугость Джисона сдается под медленным, намеренным растяжением. Губы Джисона раздвинулись, и из них вырвался беспомощный звук, который пронзил Минхо волной желания. Его ногти впились в бедра Джисона, оставляя слабые полумесяцы, когда он продвигался глубже, сантиметр за мучительным сантиметром. То, как тело Джисона изгибалось под ним, его вздохи и извивания, заставили Минхо потерять контроль. Каждое движение, каждый дрожащий вздох Джисона только разжигали огонь, бегущий по венам Минхо. — Прими это, — приказал Минхо, его голос был грубым, неумолимым. — Каждый сантиметр. Ты можешь сделать это для меня, не так ли? Будь хорошим мальчиком и прими это. Голова Джисона откинулась на подушку, из его горла вырвался прерывистый крик, когда Минхо достиг дна с низким, гортанным стоном. Наполненность была ошеломляющей, и Минхо мог чувствовать, как плотное тепло Джисона обволакивает его, его собственное дыхание было неровным, когда он на мгновение замер, позволяя ощущению проникнуть в себя. Его ногти скользили по коже Джисона, когда он наклонился, его губы коснулись уха Джисона. — Чувствуешь? — прошипел Минхо мрачным, властным тоном. — Это я. Растягиваю тебя, делаю тебя своим. Ты такой чертовски узкий. Ты должен быть благодарен, что я не тороплюсь с тобой. Первый толчок был мучительно медленным, бедра Минхо оттягивались назад, только чтобы с намеренной точностью толкнуть вперед, от чего Джисон задыхался. Член Минхо коснулся того места внутри него, и разбитый стон, который он вырвал из Джисона, послал волну жара прямо в сердце Минхо. Ритм постепенно нарастал, каждый толчок становился сильнее, грубее, по мере того как контроль Минхо слабел. Звуки, которые издавал Джисон — грубые и отчаянные — подстегивали его, каждый из них был искрой в огне, горящем в его венах. — Посмотри на себя, — усмехнулся Минхо, и в его голосе слышалось удовлетворение. — Ты уже разваливаешься. Ты позволишь мне делать с тобой все, что я захочу, да? Использовать тебя, как мне вздумается. Ты будешь умолять меня об этом. Джисон не мог произнести ни слова, не мог ничего сделать, кроме как задыхаться и извиваться под ним. Минхо двигался все быстрее и глубже, каждый его толчок был точным, а ногти впивались все глубже в бедра Джисона, притягивая его к себе с каждым движением. Жар между ними был невыносимым, скольжение их тел свидетельствовало о том, как далеко они зашли. — Не сдерживайся, — прорычал Минхо мрачным и требовательным тоном. — Я хочу слышать каждый твой звук. Позволь мне услышать, как сильно тебе это нравится. Как сильно тебе это нужно. Крики Джисона становились все громче, его голос был хриплым и отчаянным, каждый толчок приближал его к грани. Дыхание Минхо замерло, когда он наблюдал, как Джисон разваливается под ним, с каждой секундой все больше теряя контроль. Но затем он замедлился, толчки стали размеренными и мучительными, когда он наклонился, его губы коснулись уха Джисона. — Умоляй об этом, — прошептал Минхо низким, издевательским голосом. Джисон задыхался, его горло сдавило, а разум затуманило ощущения. Он не ответил достаточно быстро, и рука Минхо сдвинулась, схватив его за челюсть и заставив отклонить голову в сторону. — Я сказал, умоляй об этом. Скажи мне, как сильно ты хочешь, чтобы я тебя сломал. — П-пожалуйста, — выдохнул Джисон, и слово разбилось на его губах. — Пожалуйста, мне это нужно. Мне нужно… Мне нужен ты. — Жалко, — презрительно усмехнулся Минхо, хотя в его глазах мелькнуло удовлетворение. — Это все, на что ты способен? Попробуй еще раз. Заставь меня поверить тебе. Грудь Джисона поднималась и опускалась, отчаяние сжимало его, когда он пытался вырваться из пут. — Пожалуйста, — крикнул он, и его голос сломался. — Пожалуйста, я сделаю все, что угодно. Мне нужен ты. Мне нужно больше. Пожалуйста, сломай меня. Минхо низко зарычал в знак одобрения, и звук прогремел по всей комнате. — Так лучше. Это именно то место, где тебе и положено быть — связанным, раскрытым, умоляющим о том, что я решу тебе дать. Запомни это. Толчки возобновились, стали сильнее, глубже, каждый из них приближал Джисона к той грани, которую он так отчаянно хотел достичь. Минхо не сдавался, его тело двигалось в неумолимом ритме, а из его уст сыпались команды и грязные похвалы. — Ты мой, — прошипел Минхо, его голос был пропитан чувством владения. — Каждый звук, каждое чертово дрожание, каждый сантиметр твоего тела принадлежит мне. Не забывай об этом. Минхо усилил хватку на дрожащих ногах Джисона, закинув его лодыжки себе на плечи. Вид тела Джисона, согнутого пополам, с коленями, прижатыми к груди, заставил грудь Минхо вздыматься от такой сильной потребности, что его пальцы задрожали. Каждый вздох, вырывавшийся из губ Джисона, вызывал у Минхо волну удовлетворения, его собственное дыхание становилось все глубже, пока он впитывал вид Джисона, лежащего обнаженным под ним. Давление между ними было удушающим, густым и электрическим, толкая Минхо еще дальше в опьяняющий туман контроля. Повязка с глаз была снята одним резким движением, и губы Минхо искривились в слабой хищной улыбке, когда Джисон быстро замигал, а лучик лунного света, проникающий в комнату, отбрасывал неровные тени на его покрасневшее лицо. Грудь Минхо сжалась, когда широкие, наполненные слезами глаза Джисона встретились с его взглядом, и осознание этого пронзило его, как волна. Дрожь в губах Джисона, слабое прерывание его дыхания, вызвали новый прилив жара, пронзивший вены Минхо. — Теперь ты меня видишь, да? — голос Минхо был низким, гортанным, его слова прорезали густую напряженность в комнате. — Больше никаких укрытий. Больше никаких притворств. Ты точно знаешь, кто тебя так трахает. Ухмылка на губах Минхо углубилась, когда из уст Джисона вырвался прерывистый стон, а его тело инстинктивно выгнулось, когда толчки Минхо стали сильнее и быстрее. Каждый толчок бедер Минхо пронизывал Джисона, кровать под ними скрипела в безжалостном ритме. Минхо рычал низким, диким голосом, его рычание разносилось между ними, каждый звук был пропитан первобытным удовлетворением, от которого его собственный член запульсировал. Одна рука сжала горло Джисона, пальцы впивались в чувствительные стороны его шеи с такой точностью, что у Джисона закружилась голова. Пульс под его большим пальцем был неровным, бешено трепещащим, и дыхание Минхо участилось, когда он наклонился, его губы коснулись покрытой потом изгиба шеи Джисона. Каждый пульс, каждый отчаянный вздох Джисона только разжигал огонь, пронизывающий Минхо, его хватка была твердой, но выверенной, балансируя между владением и контролем. Свободная рука Минхо обхватила член Джисона, скользкая теплота наполнила его ладонь, когда он задал жестокий ритм, не оставляющий места для отступления. Каждое движение было обдуманным, идеально синхронизированным с жестокими толчками, которые качали податливое тело Джисона под ним. Минхо стонал, наблюдая, как искажается лицо Джисона, как из его уст вырываются сырые и прерывистые крики, каждый из которых свидетельствовал о том, как полностью Минхо развязал его. То, как тело Джисона напряглось, а его крики превратились в беспомощные рыдания, заставило Минхо еще больше ускориться, и его бедра с неумолимой силой рванулись вперед. — Ты разваливаешься, — усмехнулся Минхо, его тон был пропитан презрением и удовлетворением. Слова были острыми, как хлесткий удар кнута, пронзивший туман, застилавший разум Джисона. — Жалкая маленькая тварь, корчащаяся подо мной. Этого ты хотел? Быть сломанным? Быть использованным, пока от тебя ничего не останется? Джисон приоткрыл губы, но не смог произнести ни слова, его голос заглушила буря ощущений, нахлынувшая на него. Минхо впился ногтями в бедра Джисона, оставляя красные полумесяцы на покрасневшей коже, притягивая его ближе, глубже. Напряжение в связанных руках Джисона только усилило напряжение, закручивающееся внутри Минхо, а беспомощно выгнутое тело Джисона подталкивало его к грани. Его хватка на горле Джисона усилилась, став твердой и неуступчивой, и член Минхо дернулся, когда он увидел, как голова Джисона откинулась назад, а шея инстинктивно выгнулась. Контроль был абсолютным, силой, не оставлявшей места для побега, и грудь Минхо поднялась, когда он почувствовал, как тело Джисона полностью сдалось под ним. И тогда Джисон сломался. Освобождение пронзило его, его тело содрогнулось, когда крик разорвался и вырвался из его горла. Вид, звук, сырое, нефильтрованное удовольствие, которое окрасило лицо Джисона, было достаточно, чтобы Минхо полностью утратил контроль. Но он не остановился. Ритм не сбился, толчки Минхо оставались неумолимыми, пока сверхчувствительное тело Джисона корчилось под ним. Губы Минхо искривились в злой улыбке, когда рыдания Джисона превратились в дрожащие вздохи, а его бедра задрожали от усилия оставаться распахнутыми. Каждое движение руки Минхо по члену Джисона, каждый рассчитанный толчок были заявлением, напоминанием о том, что Джисон принадлежит ему. — Я еще не закончил, — прорычал Минхо, его зубы коснулись нежной кожи шеи Джисона, прежде чем вонзиться с силой, оставив свежий след. Острая боль заставила тело Джисона вздрогнуть, его крик превратился в хныканье, когда язык Минхо выскочил, чтобы успокоить укус. Властность горела в груди Минхо, потребность оставить Джисона помеченным, заявленным, толкала его вперед. Рука Минхо не дрогнула, жестокий ритм его движений был неумолимым, пока член Джисона снова наполнялся, невероятно быстро под неустанной стимуляцией. Губы Минхо коснулись изгиба плеча Джисона, его голос был низким, опасным шепотом. — Ты снова кончишь для меня, — приказал он, каждое слово было искрой в тлеющем напряжении между ними. — Ты не можешь остановиться. Ты не можешь отдыхать. Ты мой, и я с тобой еще не закончил. Ритм изменился, и Минхо почувствовал, как что-то необузданное, трещащее, вырвалось из него. Равномерная каденция превратилась в нечто более грубое, более первобытное, каждый толчок был инстинктивным заявлением о владении. Его бедра с неумолимой силой двигались вперед, проникая все глубже, все сильнее, захватывая каждый сантиметр дрожащего, податливого тела Джисона. Сопротивление, то, как тесная теплота Джисона сжимала его, посылало волны жара по позвоночнику Минхо. Он слышал это — прерывистые вздохи, вырывавшиеся из Джисона, крики, вырывавшиеся из его горла с каждым разрушительным толчком. Каждый звук приближал Минхо к пропасти, его тело дрожало от напряжения, сдерживающего его. Разбитые крики, вырывавшиеся из Джисона, звучали отрывочно, резко и неровно, каждый из них разрывая последние остатки самообладания Минхо. Они превратились в рыдания, отчаянные и умоляющие, тело Джисона корчилось, как будто он мог каким-то образом избежать нападения. Минхо тихо застонал, звук вибрировал между ними, когда он наклонился ближе, его губы скользили по влажной коже Джисона. Жар их тел, ритмичный скрип кровати и опьяняющее давление вокруг его члена слились воедино в ошеломляющем крещендо хаоса и сдачи. Рычание Минхо углубилось, резонируя с дикой интенсивностью, когда он поднимал Джисона все выше и выше, пока тот наконец не разбился под ним снова. Тело Джисона сильно выгнулось, голова откинулась назад, связанные руки с силой натягивали веревки, заставляя каркас кровати стонать в знак протеста. Минхо завороженно наблюдал, как Джисон теряет контроль. Горячая сперма Джисона между ними, липкая и вязкая, только усилила голод Минхо. Он проник еще глубже, безжалостно, даже когда кульминация Джисона потрясла его сверхчувствительное тело. Джисон едва успел перевести дыхание, как губы Минхо прижались к его губам, поглощая его в поцелуе, который был всепоглощающим. Зубы сошлись, языки переплелись, и Минхо застонал в жаре поцелуя, заглушая крики Джисона. Его рука крепко сжала челюсть Джисона, удерживая его на месте, успокаивая обоих в буре ощущений. Поцелуй был диким, жестоким и, несомненно, властным. Это было не просто заявление о правах — это было требование, неумолимое стремление взять все, что Джисон мог дать. И тогда это произошло. Отчаянный, разбитый крик Джисона раздался, его голос разбился на слогах: — М-Мин… Минхо! — Звук был сырым, необузданным, каждый прерывистый вздох был пронизан отчаянием, и он разорвал воздух, эхом отразившись в груди Минхо, как раскат грома. То, как дрогнул голос Джисона, и последовавший за этим задыхающийся вздох, лишили Минхо последних остатков самообладания. Из его горла вырвался гортанный стон, первобытный и безудержный, когда напряжение в его теле наконец сломалось. Минхо погрузился глубоко одним последним толчком, его член судорожно дергался, когда наступил оргазм, быстрый и ошеломляющий. Волна удовольствия была ослепительной, поглощая все чувства, когда его бедра дрожали против бедер Джисона, выезжая каждый пульс его оргазма. Его руки сжали бедра Джисона, ногти впились в мягкую кожу, как будто более крепкое сжатие могло удержать Минхо от полного растворения в потоке ощущений. Он почувствовал, как жар разливается внутри Джисона, сила этого пронзила его, даже когда зрение помутилось по краям. Его тело дрожало от последующих толчков, каждый нерв был зажжен, связь между ними горела ярко и неоспоримо в этот момент. Минхо остался прижатым к нему, их тела были сцеплены, его лоб опустился на влажное плечо Джисона. Вес его освобождения лишил его дыхания, его грудь поднималась и опускалась, пока он боролся, чтобы успокоиться. Дрожащее тело Джисона под ним, то, как его тело все еще подергивалось и дрожало от последствий, только усилило удовлетворение, пронизывающее Минхо. — Ты мой, — прошептал Минхо, его голос теперь был мягче, но все еще пропитан авторитетом. — Не забывай об этом. — слова прозвучали хрипло, но в них был вес клятвы. Он сдвинулся настолько, чтобы прижать губы к изгибу челюсти Джисона, поцелуй был удивительно нежным в своей интенсивности. Грудь Джисона поднималась и опускалась от неглубоких вздохов, его тело безвольно лежало под неумолимым весом Минхо. Напряжение в комнате ослабло, сменившись опьяняющим туманом усталости и удовлетворения. Минхо остался на месте, позволяя моменту растянуться, его губы касались щеки Джисона, а их смешанные вздохи наполняли тишину. Лучик лунного света отбрасывал тени на их тела, подчеркивая блеск пота и сырую уязвимость, запечатленную в каждой дрожащей линии тела Джисона. Руки Минхо ослабили хватку, скользя по покрасневшей коже Джисона медленными, обдуманными движениями, как будто запечатлевая каждый сантиметр его тела в памяти. Минхо смотрел на Джисона, полностью изможденного и разбитого, и его собственное удовлетворение углублялось, когда он наблюдал за следами их связи, запечатленными на каждом дрожащем сантиметре тела Джисона. В этот момент Джисон был не просто его — Минхо завладел им настолько полностью, что казалось, будто их души слились воедино, обнаженные и беззащитные, в жаре страсти. Минхо задержался в тишине, его тело все еще дрожало от интенсивности того, что только что произошло. Дрожащее тело Джисона под ним пробудило в Минхо что-то более глубокое, нежное, что наполнило его грудь. Он нежно поцеловал Джисона в лоб, прежде чем отстраниться, его движения были медленными и обдуманными. Минхо исчез в соседней ванной, не спеша, взял теплое влажное полотенце и сухое. Он взял паузу, чтобы успокоиться, посмотрел в зеркало и увидел свое отражение — покрасневшее, удовлетворенное и полностью очарованное парнем, который ждал его. Когда он вернулся, тепло полотенец излучалось в его руках, а его выражение лица смягчилось с прежней доминирующей до чего-то бесконечно более нежного. Взгляд Минхо скользнул по дрожащему телу Джисона, растянувшемуся на кровати. Он опустился на колени рядом с кроватью, матрас слегка прогибаясь под весом его локтей, опирающихся на край. В его движениях было несомненно почтение, когда он прижал теплое полотенце к груди Джисона, вытирая липкие остатки его оргазма. Каждое движение было нежным, размеренным, как будто он собирал Джисона по кусочкам, одним осторожным движением за другим. — Ты так хорошо справился, — прошептал Минхо низким, успокаивающим голосом, как бальзам на раны этого момента. — Ты был идеален сегодня. Так идеален. Джисону сдавило горло, его дыхание прервалось, когда слова дошли до него. Минхо продолжал его очищать, его прикосновения были почтительными, когда полотенце опускалось ниже, по изгибу бедер Джисона, по его бедрам и, наконец, между его ног. Джисон выдохнул дрожащим дыханием, его мышцы слегка расслабились под заботливыми прикосновениями Минхо. Когда Минхо закончил, он взял сухое полотенце и с той же нежной точностью промок кожу Джисона, а затем отложил полотенце в сторону. Его руки переместились к связям на запястьях Джисона, развязывая узлы с опытной осторожностью. Красные следы от связей заставили Минхо сжать грудь. Он поднес каждое запястье к губам, нежно целуя нежную кожу. — Прости, если я причинил тебе боль, — прошептал Минхо, и в его голосе слышалось тихое сожаление. Его губы снова коснулись следов, задержавшись на них. — Ты такой красивый, но я никогда не хочу заходить слишком далеко. Джисон слабо покачал головой, его голос был едва слышен. — Ты не зашел. Мне… мне понравилось. Минхо улыбнулся, его большой палец скользнул по исчезающим вмятинам. Он наклонился вперед и поцеловал Джисона в лоб. — Хорошо. Это все, чего я хочу. Чтобы тебе было хорошо. Чтобы ты чувствовал себя в безопасности со мной. Минхо сдвинулся, его губы нашли каждый след, который он оставил на теле Джисона. Каждый синяк, каждое углубление рассказывали историю о сдаче и доверии, и Минхо почувствовал, как эмоции наполняют его грудь. Он поцеловал синяки на бедрах Джисона, его губы задержались на нежной коже, как будто его прикосновение могло стереть любую остаточную боль. Следующими его привлекли следы укусов на шее Джисона, слабый соленый привкус на языке, когда он нежно и намеренно целовал их, а сердце сжималось от мысли о той интенсивности, которую они испытали. Полумесячные вмятины на коже Джисона, слабые, но неоспоримые, заслуживали такого же благоговейного внимания, губы Минхо скользили по ним, как будто запечатлевая обещание бережно относиться к каждой части его тела. Каждый поцелуй был извинением и подтверждением, его губы скользили вниз с невысказанной клятвой преданности. Когда он закончил, Минхо осторожно перевернул Джисона, его прикосновения были невероятно нежными, когда он повернул его на бок. Движение было медленным, намеренным, руки Минхо поддерживали его в каждый момент, как будто хрупкость момента заслуживала не меньшего. Как только Джисон устроился, Минхо скользнул в постель рядом с ним, и тепло их общего пространства обволокло их обоих. Прижавшись грудью к груди, Минхо притянул Джисона к себе, обнимая его. Его рука двигалась успокаивающими кругами по спине Джисона, его прикосновения были нежными и успокаивающими. — Ты в порядке? — тихо спросил Минхо, прикоснувшись губами к виску Джисона. — Тебе понравился этот вечер? Тебе нравились все остальные вечера? Джисон замялся, его голос был едва слышен. — Да. Мне… мне действительно понравилось. Минхо заметил паузу, легкое колебание в голосе Джисона. Его рука замерла, большой палец нежно скользнул по щеке Джисона, когда тот наклонил голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Тебе нечего стыдиться, — твердо сказал Минхо, его голос был ровным, но с мягким оттенком, призванным успокоить. — Мне тоже понравилось. Все. Каждая секунда. Я… я хотел тебя не меньше, если не больше. Джисон моргнул, широко раскрыв глаза. — Ты… ты хотел? Минхо кивнул, на его губах появилась слабая улыбка. — Ты даже не представляешь, насколько. Каждую ночь, после того как я уходил из твоей комнаты, я стоял за дверью и слушал тебя. Слышать, как ты доставляешь себе удовольствие снова и снова… это было мучением. Я хотел вернуться и закончить это сам. Но у нас были правила, не так ли? Щеки Джисона покраснели, он затаил дыхание. — Ты был там? Слушал? — Каждый раз, — подтвердил Минхо, в его голосе слышалось веселье. — Кстати, ты громко стонешь. Не то чтобы мне это мешало. Джисон уткнулся лицом в грудь Минхо, из его уст вырвался тихий стон. — Это… так стыдно. Минхо усмехнулся, пробегая пальцами по волосам Джисона. — Нечего стыдиться, малыш. Ты идеален. Каждый звук, каждый крик, каждый вздох… Мне все это нравилось. Джисон помедлил, прежде чем поднять голову. — Можем… еще поиграть? Когда-нибудь? Улыбка Минхо смягчилась, его большой палец погладил щеку Джисона. — Все, что ты хочешь, малыш. Всегда. Минхо крепко прижал к себе Джисона, его грудь сжалась от того, как тело Джисона растаяло в его объятиях, наконец освободившись от напряжения. Каждый выдох Джисона казался тихой капитуляцией, каждый из них снимал остаточную хрупкость после интенсивности предыдущих мгновений. Рука Минхо лежала на спине Джисона, его пальцы рисовали мягкие, бессмысленные узоры. Ночная страсть сменилась чем-то более теплым, более нежным, и Минхо тихо выдохнул, его мысли были переполнены невысказанной любовью. Минхо приподнял подбородок Джисона, его взгляд задержался на мягких чертах лица, все еще покрасневших от всего, что они пережили. Он наклонился, и их губы соединились в нежном, затяжном поцелуе — поцелуе, в котором не было прежней страсти, а была тихая преданность. Когда он отстранился, его лоб мягко прижался к лбу Джисона, и в тишине смешались слабые звуки их дыхания. Пальцы Минхо продолжали свои медленные, успокаивающие движения, его прикосновения были невысказанным заверением. Когда Джисон прижался ближе, уткнувшись лицом в грудь Минхо, тот почувствовал, как в нем поднимается волна защитной инстинкта. Он обнял Джисона крепче, его собственное дыхание синхронизировалось с ровным подъемом и опусканием груди Джисона. Каждый мягкий выдох, каждое едва заметное движение тела Джисона, прижатого к нему, казалось свидетельством доверия, которое они построили. Взгляд Минхо смягчился, когда он почувствовал, как дыхание Джисона выровнялось, а тяжесть усталости увлекла его в сон. Наблюдая, как Джисон погружается в сон, Минхо почувствовал боль в сердце от глубины своих эмоций. Он нежно поцеловал Джисона в макушку и едва слышным шепотом прошептал: — Ты мой, и я всегда буду защищать тебя. — окутанный коконом их общего тепла, Джисон погрузился в сон, а Минхо, глядя на уязвимость, запечатлевшуюся на его спокойном лице, почувствовал глубокую уверенность — это было место, где они оба принадлежали друг другу. ----------------------