Champion of light

— Шейла! Осторожнее. Бенджамин! Помоги с упряжью. Таррон! Узнаю, что пытался накормить рысь кольчаткой — неделю будешь обрабатывать грядки от паразитов. Я серьёзно. — Но им же полезны травы… и Царапке нравится… — Царапка? Она Доротея! — Она Царапка, посмотри на когти! А Доротея — имя для твоей пони. — У неё уже есть имя! Искорка! — Шейла, Таррон… Андуин улыбнулся, слушая доносящуюся с улицы шутливую перепалку: прогулка с рысью почти каждый раз превращалась в целую эпопею. Характер у сирот Мерельдара был стальной, и стоять на своём они могли до хрипоты. Может, это и к лучшему, ведь в споре рождается истина. С кончика пера сорвалась капля и расплылась на пергаменте кляксой. Андуин провёл по ней пальцем, а затем растёр чернила между подушечками. Задумавшись, он не заметил, как сорвалась ещё одна капля, и теперь на то, что должно было стать письмом Кадгару в Дорногал, пожалуй, было не как тоскливо смотреть, как просто на пустой лист. Понаблюдав с минуту за чернильными подтёками, Андуин скомкал лист — уже третий за утро — и бросил в плетёную корзину под столом. Слова упорно не шли. И вовсе не из-за того, что в Тайносводье ничего не происходило — напротив, жизнь кипела ключом. Охрана территорий от кобиссов, стычки с нерубами (поражение Ан'сурек не всех склонило к спокойствию), поддержание ключевых огней и Башен Рассвета, и неустанный бой против сил Тьмы. Помогая друзьям советам и иногда мечом, Андуин, наконец, начинал чувствовать то, что в одном из писем назвал пробуждением от кошмара. Всё чаще в зеркале — небольшом прямоугольнике в деревянной раме — он видел не измождённое лицо полумертвеца, тень потерянной души, но крепнущего себя прежнего. — Твои глаза снова сияют, — обмолвилась однажды Ферин Лотар. — Это хороший знак. И правда: глубокая синева, почти высушенная и выпитая Утробой, возвращалась здесь, в одном из самых необычных мест Азерота. Тусклые волосы больше не топорщились неаккуратным ёршиком — золото вновь начинало играть в понемногу отрастающих прядях, а старые шрамы, как физические, так и душевные, каждый день болели всё меньше, и жизнь как будто потихоньку налаживалась. Проблемой оставались кошмары, от которых Андуин нет-нет, да и просыпался в поту, с прерывистым дыханием и ощущением пустоты в груди. Он зажигал свечу, умывался из небольшого таза на столе, а затем открывал ставни и подставлял лицо свету Беледар, словно ласковому солнцу. Было ли это игрой воображения или взаправду, но он видел и слышал, как тени, шипя, уползают в самое тёмные углы и растворяются в них. Дыхание постепенно выравнивалось, сердце переставало колотиться в горле, и Андуин возвращался к прерванному сну, зная, что мрак больше не потревожит. В одну из таких ночей он и услышал голос. Кошмар походил на древнее болото, не желающее выпускать его. В нём Андуин, окутанный грязным белым туманом, плыл по Горгоа — реке душ в Утробе. Каждый раз, когда сквозь него проходили остатки душ, которых он не знал и уже не мог узнать, Андуин чувствовал всю боль в последние мгновения жизни и медленно сходил с ума, безмолвно прося о том, чтобы пытка закончилась. Здесь, в обители не просто мёртвых, но низвергнутых в самые пучины отчаяния, его не слышал никто. А даже если бы мог... Андуин знал, что недостоин спасения. Ни после того, как вонзил меч в грудь Кирестии, забирая ключ от врат Святилища, ни после того, как оборвал несколько жизней в Гробнице Предвечных. С каждой минутой, проведённой в реке, он чувствовал себя ближе к безумию, и часть в нём боролась за то, чтобы вырваться, другая же была готова смириться и получить по заслугам за каждое страдание. Он не помнил, как вырвался в явь. Стоя у окна и в отчаянии глядя вдаль, Андуин ощутил, как его душа отчаянно рвётся к далёкому свету. Это определённо была не Сияющая Песнь, а нечто другое, посланное ему одному, призванное принести немного спокойствия растревоженному разуму. Наспех одевшись и взяв грифона — к счастью, лишних вопросов никто не задавал, — Андуин направился на запад, к берегу. Там, в полной тишине, вдали от всего мира и даже от себя, он впервые почувствовал умиротворение. Лёжа на песке, раскинув руки в стороны и наполняясь светом, он слышал скрежет ломающихся ржавых оков на сердце и чувствовал, как впервые за мучительно долгий год по щекам текут слёзы не ненависти и не горечи, но облегчения и прощения. Отвращение к себе сидело внутри занозой, которая вросла так сильно, что стала его частью; Беледар же вскрыла гнойник, позволяя, наконец, накопившейся боли выйти на свет и раствориться в нём. В тот день Андуин понял: он готов говорить. После предательства архиепископа Бенедикта и его присоединения к культу Сумеречного Молота у Андуина не осталось наставника, которому можно было излить душу. Безусловно, он мог поговорить с пророком Веленом, с которым их связывали тёплые отношения с самого знакомства на Тельдрассиле, но расстояние и государственные дела не позволяли встречам быть частыми; вдобавок, Вариан Ринн, и без того имевший не самые простые отношения со Светом, готов был перевернуть весь собор Штормграда и близлежащие окрестности, чтобы предать суду всех культистов Сумеречного Молота. Потребовался ни один день и часы долгих бесед с Генном Седогривом и Матиасом Шоу, чтобы остудить его пыл, оставив прошлое в прошлом. Глядя в осенённый светом потолок пещеры и исчезающие в лёгкой дымке отвесные скалы, Андуин вспоминал тяжёлую королевскую поступь, руку на плече и полные затаённой боли слова: — Я хочу, чтобы ты был в безопасности. — Знаю, и я благодарен, но ты не сможешь и не должен оберегать меня вечно. Рано или поздно… — Андуин сделал паузу, ища в себе верные слова. — Я должен буду проявить себя. — Конечно, — ладонь опустилась на голову, ероша волосы. — Я просто хочу, чтобы твоё детство и юность были счастливее моих. Повторив это слово в слово, Андуин в бессильной ярости ударил по песку, ощущая подступающую горечь. Случившегося не исправить, и в этом нет его вины, но... — Я должен был узнать его лучше, — выдохнул Андуин, с тоской глядя на безмятежное море. — Не как короля, отца или легендарного воина. Как человека. Печаль достигла своего апогея целым потоком слёз, безутешных и наполненных утратой, которую не получилось в своё время оплакать. Андуин не следил за временем, рисуя мечом узоры на песке у кромки воды, зная, что прилив всё сотрёт. Улыбнулся благодарно, потрепав по холке грифона и сказав тихо: — Я вернусь. В Мерельдар он прибыл в тот момент, когда шепчущие тени неотвратимо окутали кристалл. — Дети уже здесь? — спросил он у Ферин, зайдя в таверну. — Пока нет, — она не выглядела обеспокоенной. — Я уже отправила дозорного. Похоже, грядками придётся заняться всем. Андуин хмыкнул. — А ты? Как твои сны? — Более-менее, — Андуин осушил стакан воды. — Думаю что я на верном пути. Ферин кивнула. — Я проведу тёмную фазу на восточных ключевых огнях. Думаю, эта ночь пройдёт спокойно, но если потребуется помощь, генерал Стилстрайк даст знать. Да хранит тебя Свет. Ночь, вопреки надежде, прошла тяжело, во всяком случае для Андуина. Одно взгляда на тёмную звезду было достаточно, чтобы голова разболелась, а рот наполнился горечью. Ему мерещились глаза: с оранжевой радужкой, вертикальным чёрным зрачком и тремя веками, слышались голоса. Пару раз он видел во дворе Мерельдара блуждающие потерянные души. Он пытался заговорить с ними, но его не слышали; при попытке обратить на это внимание других Андуин получал лишь встревоженные взгляды и предложения выпить успокаивающий чай. Особенно настороженным выглядел Кайрон, вскользь поинтересовавшись, не желает ли Андуин присоединиться к своим друзьям на поверхности. Получив отказ, сказал лишь: — Тогда тебе следует быть осторожнее с тенями. — Я учту, — с лёгким поклоном ответил Андуин. — Кстати, кто такой Гневион? В своих кошмарах ты часто его зовёшь. — Один старый знакомый. Кайрон наградил его взглядом, наполненным глубоким сомнением, но дальше расспрашивать не стал. Андуин был за это благодарен: вспоминать Гневиона было тяжело, говорить о нём с кем бы ты ни было, в особенности с незнакомцами, ещё тяжелее. Где-то в глубине себя Андуин отчаянно хотел, чтобы Гневион оставался только его таинственным знакомством, которое случилось в туманной Пандарии. Конечно, это могло оставаться только в мечтах: о Гневионе знали все, суд над Гаррошем служил тому прекрасным доказательством. Нечто большее, связывавшее их, он с трепетом хранил в сердце, доверив тайну лишь одному человеку: Матиасу Шоу, главе ШРУ. И то сделал это намёками, когда они встретились в покое Льва, и тот спросил с присущей деликатностью, какие мысли гложат молодого короля. — Есть кое-кто, от кого давно не было вестей. — Мои люди отыщут кого угодно, только скажите. Суша, море — для них нет преград. Если потребуется, доставим прямо во дворец. Андуин покачал головой, устремив взгляд на сияющую звезду, которая воцарилась на небосклоне с самого пленения Саргераса. — Или в небе, — добавил Матиас с пониманием. — Не думаю, что это возможно. Его не отыскать, если он сам не хочет. — И не таких находили, уж поверьте моего опыту. Ваш отец… — Матиас осёкся и добавил мягче: — Если мы вдруг заметим, вы узнаете первым. Андуин поблагодарил его, продолжая созерцать небо, и усиленно гнал прочь мысли о том, что теперь, когда он король, всё намного сложнее. С появлением Беледар жизнь стала казаться легче. Каждую светлую фазу Андуин неизменно возвращался к ней. Отпускал грифона гонять мелкую живность или власть кататься по траве, а сам говорил. Говорил о доме и путешествиях, о потерях и приобретениях. О страхе потерять свой народ и о надежде на мир между теми, для кого он, похоже, утерян безвозвратно. — Кажется, мне вечности не хватит, чтобы выговориться, — Андуин пропускал песок сквозь пальцы, и стянув сапоги, позволял волнам коснуться ног. — Иногда я не могу избавиться от мысли, что должен был остаться в Тёмных Землях навсегда. Даже сейчас, освободившись от гнёта Тюремщика, очистив меч и попрощавшись с душой падшего принца, я всё равно не чувствую себя на своём месте. Я думаю, что уже не принадлежу миру живых в полной мере. "В отличие от Гневиона, — добавляет он мысленно. — Жизнь пышет в нём так, словно он Аспект красных драконов". — Я скучаю по Гневиону. С самого возвращения в Азерот и даже раньше. Я давно простил его за былое, и всё, что у меня осталось — воспоминания. О наших играх в таверне и спорах до рассвета совсем не про Альянс или Орду. О пандаренском хмеле, рассветах, закатах, водопадах. Об опыте и о любви. О том, что стало первым для каждого из нас. Андуин коснулся своих губ — сухих, обветренных. Память, как бутон на рассвете, услужливо распустилась, возвращаясь к одному из последних воспоминаний: победа над Н’Зотом, всеобщее ликование, фейерверки и полная обещания и любви ночь. Гневион, стоящий на одном колене и протягивающий ему витое кольцо из обсидиана: — Я совершенно не представляю, как это делать правильно. Ни по человеческим меркам, ни по меркам драконов. Но совершенно точно хочу быть с тобой, если ты позволишь. В ту ночь они так и не сомкнули глаз, а следующие несколько дней Гневион не выпускал Андуина из объятий, пока не зацеловал каждую из оставленных им отметин. — Я снова хочу чувствовать, — говорил Андуин, распахивая звезде сердце. — Не ненавидеть себя и не мечтать отправиться в прошлое, чтобы всё переиграть. Свет отбрасывал блики от поверхности, и впервые за долгое время Андуин понял, что к нему вновь вернулись цели и желания. Что, возможно, не стоит лезть за истиной в самые тёмные уголки души, что порой ответ ближе, чем кажется. Он улыбнулся — искренне, широко, и, откинувшись на песок, закрыл глаза. Для сожаления ещё будет время. Но самое главное — он не один. Теперь он знал путь. Шум прибоя убаюкивал, крики птиц отдалялись, и сознание уплывало вместе с резонирующим звуком колокола, о который ударили небольшим молоточком. “Найди меня в круге звёзд”. По песку протянулись тени, Беледар приняла тьму.