Исходный код

*** Йован долго молчит. И смотрит на Кайлера, как на интересную вещь. Кайлер молчит тоже. Йован наверняка размышляет сейчас, как использовать новую информацию, которую мы ему преподнесли, в качестве козыря в своей игре. Меня это бесит. Кайлер не инструмент, он человек живой, и не нужно его втягивать в наши проблемы. Хотя он и так уже втянут. Я невольно вспоминаю, как именно и сколько раз его втянули, и с трудом сглатываю ком в горле. — Нужно дать Дэвису знать, что он цел и на свободе, — Йован отмирает наконец. И меня приятно греет, что он принимает мою точку зрения о том, почему Дэвис медлит с восстанием. — Мы увели его, но имперцы, скорее всего, убеждают Дэвиса, что он до сих пор у них. — Мы можем связаться с ним через “Геминиус”, но кое-кто до сих пор не разобрался, как это сделать, — Дардан выразительно смотрит на меня. Да. Я с другим разбирался. Другой сидит на противоположной стороне дивана, его лицо впервые за последнее время не искажает печать муки, и после того, как выложил свою тайну, ему тоже наверняка стало легче. Мне — нет. Я в конкретном раздрае сейчас, думаю только о записях этих чертовых и с большим трудом не теряю нить разговора. — Ты взломал камеры и роботов, и ты все не можешь разобраться, как передавать межпланетарный сигнал? — бросаю на Дардана хмурый взгляд. — Это ты взломал камеры и роботов, — говорит тот. — Я просто допилил твой код. Поэтому, пожалуйста, взломай межпланетарку. — Или мы можем сделать проще, — говорит Йован. — И Кайлер просто слетает к нему, передаст от нас послание. Проще? Я уже думал об этом, когда прикидывал, как отправить Кайлера к маме Срджана на Лейтон. И ничего вменяемого не прикинулось. И мне, конечно, приятно, что Йован твердо верит, будто я смогу скрыть Кайлера, чтобы он сумел добраться до Лейтона на общественном транспорте. Но нет. Если что-то выйдет из-под контроля, его там возьмут, и он попадет обратно в Тюрьму. И мы вряд ли сможем его вытащить, бреши наверняка уже залатаны. Нет. Нет! А еще мы не знаем, где именно Дэвис прячется на Лейтоне, но даже если б знали — нет. — Нет. — Дардан может сопроводить его, проследит, чтобы все прошло нормально на корабле… — Блядь, нет! — Я никуда не полечу, — Кайлер вмешивается и смотрит на Йована испепеляюще. — Хантеру плевать на меня, если он откладывает восстание, должна быть какая-то другая причина. — Он ждет “Геминиус”? — Срджан смотрит на меня сосредоточенно. — Он должен был начать без “Геминиус”, — пожимаю плечами. — Это был уговор. Он начнет, мы поддержим. А давайте просто забьем на это дело? Полетим на Глизе, загоним “Геминиус”, поторчим на море? — Отец не этого хотел, — бурчит себе под нос Йован. — Отец мертв. — Он умер за это, блядь! — Это был его выбор. — Брейк-брейк! — встает между нами Срджан, когда видит, что Йован уже готов мне морду начистить. — Бро, Джордже просто пострадал, когда мы в прошлый раз пытались. Дай ему время. Йован дышит разъяренно, словно бык перед красной тряпкой. Но постепенно успокаивается. Меня всегда бесило в нем это слепое желание воевать против империи, я не был патриотом Тигарден Б как он или отец, мне хотелось улететь куда-нибудь подальше и просто быть собой. Но у меня никого кроме него не было. А ему было сложно без моих мозгов. И сейчас вроде как ничего не изменилось. Мы все еще в дерьме, вылезать из которого становится все тяжелее. Но теперь есть Кайлер. И все вообще по-другому. Я не знаю, как быть с ним. Какая-то часть моего существа тянется к нему, и ей нестерпимо держать ту дистанцию, которую мы установили после побега из Тюрьмы. Она не понимает, почему больше нельзя трогать Кайлера, быть с ним рядом, это ведь было так приятно и стало уже чем-то привычным. Другая часть, та, что поумнее, вопит, что мы вообще не должны вот так откровенничать при нем, и лучше спрятать его где-нибудь далеко, чтобы не отвлекаться на него. У меня ведь есть задача, и от ее решения зависит дальнейшее будущее для всех нас. Для Кайлера, в том числе. Вот только пока у имперцев “Геминиус”, ни на одной планете не будет безопасно. Эта зараза распространяется по нашей солнечной системе как вирус. И кто-то должен ее остановить. Я не герой, ни разу, вот вообще. Но, кажется, больше и некому. — Когда вы пытались взять корабль в первый раз, что пошло не так? — спрашивает Кайлер, когда уходит вслед за мной в серверную. Он быстро осваивается и легко впитывает новую информацию. Кажется, он уже все понял про нас, даже растолковывать не пришлось. — Я думал, что обошел камеры и вскрыл код управления кораблем. Я ошибся. Корабль не завелся. Нас накрыли. Мне пришлось остаться и играть в дурачка, чтобы Йован и Срджан смогли уйти. Меня взяли. — Но сейчас код доработан? Ты наверняка уже понял, что было не так. Почему ты думаешь, что у вас снова не получится? — С чего ты это решил? — Ты предложил лететь на Глизе. — Я это предлагаю всегда, когда хочу позлить Йована. И нет, я не уверен, что знаю, почему тот код не сработал. — Мы смогли выйти из Тюрьмы, и ты отключаешь камеры, когда тебе нужно, и роботы игнорируют это место. Не знаю, как ты это делаешь, но это… очень круто. Улыбаюсь. Он так искренне интересуется моей работой, и так прелестно в ней ни черта не понимает. — То, что я уже сделал, это капля в море. “Геминиус” — самообучающаяся система. Она быстро латает бреши, которые мы создаем, и мы на два шага позади всегда. Чтобы переиграть ее, нужно думать, как компьютер, Кайлер. — Расскажи про своего отца, — он неожиданно меняет тему разговора. — Он ее создал, да? Сказать, что я удивлен — ничего не сказать. Я думал, Кайлер прячется, а он столько всего слышал и понял. Он активно анализирует новую реальность, в которой оказался. — Да, — киваю. — Он был имперцем. Создал эту систему по их заказу. Думал, что делает мир лучше. А потом ее стали использовать, как сейчас, и все куда-то не туда пошло. Постоянная слежка, выпиливание неугодных, шкала добропорядочности эта... Тюрьма. Отец пытался убеждать, повернуть все вспять, но все, что он смог — установить для “Геминиус” уровень жестокости в десять процентов. А потом его самого запихнули в Тюрьму. И там… он умер. Сжимаю-разжимаю кулак. Мне поразительно легко об этом говорить, я был подростком, когда все произошло. И почти ничего не почувствовал. Йован страдал сильнее, его тогда переклинило, а я… просто пережил это? — Мне жаль, — Кайлер перестает бродить взад-вперед по комнате, останавливается и смотрит на меня с сочувствием. — Да нормально все, — пожимаю плечами. Он смотрит с сомнением, и я улыбаюсь, давая понять — все именно так. — Это давно было. — За что его взяли? — За госизмену. Но я был мелким и тупым тогда, они с Йованом все мутили что-то, но я не вникал. Я и насчет империи не парился. Есть она и есть. Кайлер кивает понимающе. — Мне она тоже… особо не мешала. — И мне, — соглашаюсь. — Я вообще думал, это взрослая придурь какая-то. И все нормально. Пока нашего с Срджаном одноклассника Косту не переселили с Тигарден, потому что его семья вместо Ид-ан-Нуруза отмечала Миродарье. Это я потом уже понял. Тогда нам сказали, что Коста просто переехал, и меня бесило это, мы ж дружили, а он не сказал ничего даже. И он мне пару геймодисков не вернул, вот это меня прям злило, — Кайлер усмехается. — Но для отца это каким-то катализатором стало, он все говорил, что нужно уже взяться за дело всерьез, поменять что-то. А потом отца забрали… Йован носился везде, снял все сбережения, нанял адвоката. Но это оказалось бесполезно. Я выдерживаю драматическую паузу. На лице Кайлера — волнение вперемешку с живым любопытством. — И вы остались вдвоем с Йованом? — Да. Меня собирались определить в приют, но Йован добился опеки. Веселое было время, — Кайлер удивленно вскидывает брови, и это трудно объяснить, но мне тогда действительно было неплохо. — Йован не больно-то следил за мной, а отца не было больше. Я забил болт на учебу, увлекся кодами. Я и раньше этим занимался, но дальше корректирования характеристик в ежегодном школьном отчете не заходил. А тогда — прям с головой ушел в это, много своего написал. Знаешь, в семнадцать меня могли отправить в Тюрьму за кражу. — Фальшивую? — спрашивает Кайлер. — Не, настоящую, — меня несет по воспоминаниям, давно со мной такого не было. Конкретно об этом я вообще впервые кому-то рассказываю. — Нам было нечего жрать, и я просто вынес кое-что из магазина, по мелочи, себе и Йовану. Но я попался, коп был тем еще мудилой и угрожал вычесть из моей шкалы добропорядочности сразу столько баллов, словно я не пару банок тушенки упер, а банк обчистил. А у меня и так там негусто было, в тот год я почти перестал ходить в школу, и с оценками был швах полный. Он отправил меня домой, сказал, что вечером меня навестят. И я пошел, понимая, что Йован меня уроет. Если от инфаркта не сдохнет раньше. Кайлер улыбается невольно, похоже, мой рассказ его завораживает. И я продолжаю. — Я переписал его рапорт, сразу как он отправил его. Подчистил все, чтобы никакие следы ко мне не привели. А потом пошел в другой магаз и все же спер тушенку, но на этот раз не попался. И Йован все равно напихал мне. После того, как сожрал все, что я принес, разумеется. Кайлер уже не сдерживает смех. Я улыбаюсь довольно — ну вот, он искренне радуется наконец, впервые за время нашего знакомства. — А ты? — спрашиваю, потому что мне тоже интересно узнать о нем побольше. — Что я? — он уточняет, все еще подрагивая от смеха. — Расскажи что-нибудь о себе. Он возвращает себе серьезность, но отвечает легко: — Когда Дэвис нас бросил, он еще не был мятежником. Или был, не знаю, я был совсем маленьким. И я даже мудаком его не считал, потому что, ну… его просто никогда не было в моей жизни. Мама много работала, я хорошо учился… и не подделывал характеристики. Я давлю смешок — а он хорош. — Универ? — Я не поступал, — он мотает головой. — То, что мне было интересно, преподавали на Тигардене, а я не хотел бросать мать. Она не хотела, чтобы я улетал, в основном, из-за религии, конечно. Да и просто… У нас нет родни, она бы осталась одна совсем. И я не полетел. Пошел работать сразу после школы, куда смог пристроиться, и… дальше ты знаешь. Он как-то резко перестает быть веселым, я это ощущаю, как удар в грудь. И мгновенно пытаюсь вернуть ту легкость, что была у нас только что. — И что такое тебе было интересно, чего не преподают на Лейтоне? — Транспорт, — он усмехается, но в его голосе теперь — невесомый оттенок грусти. — Всегда мечтал строить космические корабли. Или хотя бы поезда. — О. Это реально круто. Одна моя знакомая, Тьяна Балич работала в Тигарденской транспортной и все время рассказывала, какие новые корабли скоро запустят в разработку. Меня, правда, больше волновало, когда она мне даст наконец, но болтала она тоже интересно. Кайлер замолкает, между нами устанавливается безмолвная перестрелка взглядами, и я улыбаюсь неловко и глупо. Нафиг я про Тьяну-то вспомнил? Она была просто промежуточным пунктом в череде моих любовных интересов, и она в прошлом давно. — Дала? — с пониманием спрашивает Кайлер. — Нет. — Печально. — Бывает. Не знаю, почему мы вообще об этом говорим. Я уже ловил себя на том, что не думаю о девушках с той самой нашей первой встречи в Тюрьме. Вообще ни разу про них не вспомнил, хотя это и необычно, я всегда был весьма влюбчивым. А тут как отрезало. Но, может, Кайлер думает? И ему так легче, крупица нормальности после пережитых извращений. — Меня тоже динамили часто, — кивает Кайлер. — В школе я за двумя одновременно ухаживал. Ну, как ухаживал? Цветы, подарки. А потом они узнали друг о друге, и… Знаю, что так не должно быть, но меня расстраивает то, куда повернул разговор. Не хочу слушать о его телках, вот совсем. Мне разом надоедает общаться. — Мне бы это… к коду вернуться, у меня ни черта не получается, а парни ждут, — обрываю его резче, чем хотел бы. — А. Я мешаю? Ну, я пойду тогда, — Кайлер останавливается, смотрит так, словно я врезал ему неожиданно, и уходит раньше, чем я успеваю остановить. Я вздыхаю, роняю голову на сложенные на столе руки. Ну и нафиг я его так отбрил? Теперь, когда он со мной разговаривает, я цепляюсь за каждую возможность побыть с ним подольше, мне это до странного нужно. И вот он был здесь, у нас была обычная беседа про то, что делало нас людьми, а не безликими заключенными, и я оттолкнул его на ровном месте. Дебил я, какой же дебил. Но код этот, чтоб его, я действительно об него всю голову сломал. И продолжаю ломать. Не знаю, сколько проходит времени, когда в комнату молча просачивается Йован. Садится на стол напротив меня и долго молчит. Я его тоже ни о чем не спрашиваю, стучу по клавишам, жду, пока сам заговорит. — Дардан пробил для меня инфу на Кайлера, — начинает он через несколько минут. Вскидываю голову, смотрю осуждающе: — Ты все не угомонишься никак? — Ты видел его досье? — игнорирует упрек Йован. Я видел. Нет там ничего. — Видел. — И тебе оно не показалось странным? — Что там должно показаться странным? Он чист. — Он чист, — кивает Йован. — Подозрительно чист. Никаких связей с Дэвисом, ничего. — И? — И он поразительно настойчив в том, что Дэвису на него плевать. — Так тоже бывает, прикинь. — Или все совсем не так. — К чему ты клонишь? Йован смотрит настойчиво и не отвечает. Любит он иногда эту дурацкую игру “Дойди до всего сам, ты же умный, Джордже”. И я дохожу. Йован думает, что Кайлер может быть шпионом от имперцев. И я бы тоже мог засомневаться, будь я чуть более подозрительным. Но я был с Кайлером там. Я видел его страх, видел его стыд, его боль. Такое сложно изобразить. Но не невозможно. — Что произошло в Тюрьме? — вопросом на вопрос наконец отвечает Йован. — Всякое, — возвращаю пальцы на клавиатуру. Не хочу вспоминать. — Джордже… Ты думаешь, это шутки такие. Но они… не тупые. То, что мы подделали протокол и тебе дали всего полтора года за хулиганство, а не пожизненное за терроризм, не значит, что они не догадались, кто ты. Ты сын Горана Ристича, и тебя взяли в космопорту. И сейчас ты рассказываешь этому парню все про нас, а он может… — Не может, — отрезаю. Или может. Не хочу сомневаться, хочу верить, так хочу верить. Но опасения Йована рождают сомнения в моей голове, которые уже невозможно вымести оттуда. Почему все было таким жестоким? Кайлер был красным заключенным, с ним все ясно. Но мое участие, то, что они заставляли делать. Это слишком для совершившего легкое преступление. Это тяжелое наказание для простого хулигана. Кайлера могли использовать как средство давления на Дэвиса, но почему я? Они пытались меня сломать. У них почти получилось. Это не было простой забавой, это — не для каждого, иначе бы мы о таком знали. — У Срджана есть одна штука, — вдруг говорит Йован. — Спросишь, он тебе подробнее расскажет. Я хочу, чтобы ты использовал ее на Кайлере. Фраза “использовать на Кайлере” тащит за собой воспоминания обо всех тех приспособлениях, что я уже на нем использовал. Остальную часть мысли Йована я отметаю, даже не вслушавшись: — Я не собираюсь его пытать, урод ты ебаный! — я отталкиваю клавиатуру, и та с грохотом улетает на пол. — Пытать? — Йована, похоже, мой неожиданный всплеск эмоций пугает не на шутку. — Ты что, Джордже? Нет! Это просто… чтобы поговорить. По душам. — Он и так говорит! Он нам про Дэвиса сам рассказал. Что еще тебе надо? — гнев плещется в моих венах, у меня не получается взять его под контроль. — Все. Я хочу, чтобы он рассказал все, — Йован возвращает себе уверенность гораздо быстрее. — И если ты хочешь, чтобы он остался, ты с ним поговоришь. Он уходит, не давая мне возможности парировать, придумать убедительные доводы. Просто бросает в меня эту задачу, как будто это плевое дело. Как будто после всего, что случилось, я смогу легко наказать Кайлера подобного рода недоверием. Я столько раз рисковал свободой и даже жизнью, чтобы Кайлеру не нужно было терпеть унижения и боль, это вроде как мое неожиданное кредо с первого дня нашего знакомства. А теперь Йован просит, чтобы я опять его обидел. А как объяснить необходимость принимать какую-то сомнительную херню, не обидев Кайлера при этом, я не представляю. Я больше ни на чем не могу сосредоточиться, плотина моего самообладания стремительно тает под натиском бешеных волн раздражения. Надеваю плащ с капюшоном, выбираюсь на крышу. Хочу просто поторчать на свежем воздухе, но нащупываю в кармане пачку “Монус” и зажигалку. Машинально достаю сигарету, сую в рот, поджигаю. Дым вырывается из легких белым, невесомым облаком. — Дай мне тоже, — Срджан неслышно подходит, становится рядом. Протягиваю ему сигарету, он щелкает зажигалкой, затягивается. — Ты чего тут? — Йован считает Кайлера шпионом, — говорю, не тратя времени на прелюдии. — А ты? Я разворачиваюсь спиной к бетонному парапету, запрокидываю голову и выпускаю струю дыма в ночное небо. — В Тюрьме нас заставили делать такие вещи… И Кайлеру пришлось сложнее, чем мне. Я не знаю, кто пошел бы на это добровольно. — Но ты сомневаешься. — Йован сомневается. — Йован сраный параноик. Усмехаюсь, тушу сигарету о бетон. — Йован сказал, у тебя есть какая-то штука. И я должен применить ее на Кайлере, чтобы он рассказал мне все. Иначе он не сможет остаться с нами. Но я не хочу использовать на Кайлере никакие “штуки”. — Тогда, — Срджан затягивается еще раз и произносит на выдохе. — Поговори с ним? — И что я скажу? Спрошу “не шпион ли ты, случаем, Кайлер?”, и он мне честно все выложит? — Да, жопа какая-то, бро, — смеется Срджан, а потом вдруг резко становится серьезным. — Но моя разработка — это ничего серьезного. Или опасного. Она просто, ну… ломает барьеры. — В смысле? — Никакой лжи. Никаких страхов. Я, правда, ее только на себе пробовал. И я тогда Миреле Тадич признался, что она мне пиздец как нравится. Помнишь Мирелу, бро? — Я киваю машинально — была такая, Срджан все ходил вокруг да около, и вроде у них даже были отношения, но потом что-то пошло не так. — Она меня послала, правда, сказала, что я только под наркотой такой смелый. Но штука рабочая, зуб даю. — Но это неправильно. После всего, что ему перенести пришлось… — качаю головой. — И не доверять — тоже неправильно. — Я тоже так считаю, поэтому лучше поговори, найди слова. Но штуку все же возьми. Йован же не отвянет. Я все еще уверен, что разговором тут ничего не решишь. И все еще не собираюсь давать Кайлеру никакие сомнительные препараты. Но прозрачную капсулу у Срджана забираю. — Я думал, ты с кодом возишься, — Кайлер приходит ко мне в комнату вечером. — Чем занимаешься? Я прячусь от него, но, конечно же, не признаюсь. Он бродит по помещению, рассматривает фигурки самолетов и танков на полке, смахивает с них пыль пальцами. — Долго будешь молчать? — он спрашивает, не оборачиваясь. — Я не молчу, — я вздрагиваю. — О да, ты так заболтал меня, я устал слушать. — Я думаю. О коде, — я сглатываю нервно. Я не могу так. Все внутри меня хочет просто верить ему, без этого невозможно жить дальше. — Почему твоя фамилия не Дэвис? — Откуда ты?.. — он вскидывает на меня глаза, и удивление в его взгляде тут же сменяется пониманием. — Ты читал мое досье? — Да. — Врать бессмысленно, да и не хочется. — Почему просто не спросил? — Я спрашивал. В Тюрьме. Ты сказал, мне опасно спрашивать. — Я не знал, кто ты, — Кайлер качает головой. — Но знал, кто я. Сын мятежника. Которого именно поэтому туда запихнули. Я не хотел, чтобы ты был с этим как-то связан. Ты должен был выйти через полтора года и все забыть. Я перевариваю информацию. Я позаботился о нем, он хотел позаботиться обо мне. Все звучит логично, но Йовану этого будет мало, он найдет, к чему придраться. — Почему Нелисс? — Это фамилия матери. Хантер оставил нас, когда мне три года было, с тех пор я о нем только в новостях слышал. Нахрен мне не нужна была его фамилия. Еще вопросы? — В твоем досье ничего нет, — говорю, сжимая и разжимая кулаки. — Там словно подчищено все. Как они узнали, что ты связан с Дэвисом? Почему решили, что смогут влиять на него через тебя? — Я не знаю, — просто отвечает Кайлер. — Я просто жил своей жизнью, пока они не пришли за мной. А ты хотел бы, чтобы что-то было в этом досье? Я качаю головой, но ничего не говорю. Он долго смотрит на меня в ожидании, а потом хмурится. — Ты сомневаешься?.. Ты думаешь… Что ты думаешь, Джордже? — Я ничего не думаю. — Тогда?.. — Йован, — я вздыхаю. Время раскрывать карты. — Он считает, что имперцы подослали тебя ко мне, чтобы шпионить. На лице Кайлера вспыхивает весь спектр эмоций от недоумения до изумления, и вишенкой на торте — острый неразбавленный гнев. — Это как? Я должен был влюбить тебя в себя через изнасилование? Выпытывать секреты, пока меня самого пытают? Это очень оригинальный способ шпионажа. — Я не говорил ему про все это, — чуть повышаю голос. — И я с ним не согласен. — Да? И ты поэтому бегаешь от меня весь день? Потому что не согласен? Понимаю, что у него есть причины злиться, но я так измотан за последние дни — Тюрьма, больница, Йован, Кайлер и его молчание, которое он то хранит, то решает нарушить. У меня нет сил думать, нет сил подбирать правильные слова. Он пострадал там. Но и я тоже. — Они сделали это там со мной, Кайлер. Заставили меня. Я попал туда за хулиганство, я не был красным, а они наказывали меня, как террориста. Я хочу знать, почему. Кайлер хмыкает надрывно: — И как ты это узнаешь? — Есть одна вещь, — говорю. — Ее Срджан сделал. Она безопасна. — Безопасна? — он переспрашивает, и мрачное понимание вдруг отражается на его лице. — Ты хочешь, чтобы я что-то принял? Что это за хрень? Сыворотка правды? Я и так тебе все рассказал, Джордже. Я понимаю, как ему горько сейчас. Возможно, если и было что-то, чем они надавили на него, заставив участвовать в этой жесткой игре, он уже сто раз пожалел об этом. А может, он действительно ничего не знает. Он так напуган, он пережил столько, и я в очередной раз за последние две недели чувствую себя монстром. Но Йован упрется, не разрешит ему остаться, если мы не попробуем, и я должен убедить Кайлера. Вот только с красноречием у меня полнейшие проблемы сейчас. — Ты, может, не помнишь чего-то, — я пытаюсь нащупать хоть какой-нибудь убедительный довод. — Я слышал, они и такое умеют. — Мне не стирали память, чтоб ты мог меня выебать, — он отрезает твердо и зло. — И да. Тебя не заставляли. Это было твое единственное испытание, и ты сам решил продлить его. Ты мог просто выебать меня и забыть, но ты сам забрал меня в свою камеру. И все, что потом… ты тоже делал сам. Он расплывается перед моими глазами, сливается с окружающим миром в одно размытое, жгущее щеки пятно. Он прав ведь. И это то, что я не могу рассказать Йовану, то, в чем я даже себе не до конца признаюсь. Я мог отказаться, там, в Тюрьме я кучу раз мог повернуть все вспять. Я даже мог выйти оттуда гораздо раньше, если бы выбрал встречу с Йованом, а не Кайлера. Я не выбрал. — Кайлер, я… — зову, сглатывая тугой комок и пытаясь проморгаться. Но он мотает головой. — Иди нахуй, Джордже! — и уходит. А я остаюсь. С этой огромной грызущей меня виной, с миллионом картинок в голове о том, как ему раз за разом делают больно, а я вынужден смотреть на это. Потому что сам это выбираю. Слезы льются, и я больше не пытаюсь их сдерживать. Я считал, что не нужен Кайлеру после нашего побега из Тюрьмы, но он нужен мне, потому что только он способен понять, насколько я сломан. И потому что он — это он. Я выбрал его там. Я почти ничего о нем не знаю, кроме того, что мне было с ним хорошо, так, как ни с кем в жизни не было. Но я, кажется, только что убил ту хрупкую возможность узнать его за пределами мрачной вынужденности, которую он протягивал мне. Я все разрушил.