ладони теплее огня

В день осеннего равноденствия у Сынмин работы выше крыши. Она встаёт задолго до рассвета, пересчитывает все нужные мешочки, скляночки и коробочки, прежде чем плотно упаковать это под заклинание на сохранность в дорожную сумку. Умывается холодной колодезной водой и ловит последние спокойные минуты на этот день за завтраком, а потом придирчиво осматривает все варианты её кружевных перчаток, обязательных к выходу в люди. Выбор падает на любимые тёмно-красные, длинные, закрывающие почти всю руку и частично скрытые лёгкими рукавами рубашки. Идеально смотрятся, контрастируя с чёрной одеждой, вышитой золотыми рисунками, рассказывающими о союзе солнца и луны. Поиски подходящей шляпы со вставками такого же кружева по краям, из-за которых приходится переворошить весь шкаф, почти сдвигают Сынмин к опозданию, поэтому она, чертыхнувшись, оставляет в гардеробе бардак, вылетает из дома и седлает свою лошадь, чтобы галопом отправиться в город через поля. Но, конечно, сразу в город она не попадает. Вместе с рассветом, застающим её уже на местах, где кончаются дикие поля и начинаются фермерские, встречают и люди. Семьи, заказавшие ритуалы очищения и ритуалы благодарения за урожай, амулеты на защиту земли от сильных морозов, снадобья для укрепления здоровья скота. К городу Сынмин добирается только к обеду. А ведь в нём тоже много дел, но благо её хотя бы кормят. Да и бездонный мешок набивается съестными запасами, конца и края которым не видно, когда некоторым проще заплатить таким равноценным обменом, нежели деньгами. Присесть и выдохнуть получается только к закату. Уставшая, она располагается на скамейке у фонтанчика недалеко от главной улицы и вытягивает ноги, тянется вверх руками и разглядывает окрасившиеся в персиковый и малиновый облака. Славный день. Её работой все были довольны и это приятно грело сердце каждый раз, несмотря на то, что праздник проходил так суматошно уже который год подряд. Иногда, правда, Сынмин скучала по своему бывшему шабашу, общему смеху в старом доме, общей работе, и хотела бы вернуться в те времена, когда она не была единственной ведьмой, живущей достаточно близко к этому городу. Но не потому что сейчас всё было непосильным трудом, а потому что с каждым годом всё сильнее давило одиночество. Сынмин помотала головой, вытряхивая из себя ностальгию и грустные мысли. Чтобы не давило одиночество, надо ведь просто зайти в знакомую до каждой пылинки таверну. Пусть и заходила она туда не так часто, а владельца больше хотелось поколотить за шуточки, чем открыть ему душу, другом она бы его всё-таки назвала. С натяжкой. И точно не лично ему в лицо, ни за что. – Моя любимая ведьмочка! – Минхо картинно бросает из рук всё, что у него было, заставляя Сынмин взмахнуть рукой и остановить поднос с бокалами в воздухе, – Ну как, сколько сегодня душ в обмен на благословение урожая выпросила? – Ненавижу, когда ты так делаешь. И когда свои дурацкие вопросы задаёшь. Как ты вообще их придумываешь? Сынмин забирается на стул у барной стойки и угрожающе поднимает ладонь, намекая, что сейчас запустит в дальнейший полёт бокалы и Минхо придётся покупать новые. Он пожимает плечами и смиренно возвращается к работе. Сынмин оглядывает практически пустой зал – только столик в углу занимает какая-то девушка – и задумчиво стучит ногтями по столешнице. – Что-то тихо у тебя сегодня. – Будет тут шумно, когда чуть ли не весь город приглашён на бал в честь дня осеннего равноденствия в усадьбе семьи Бан, – Минхо фыркает и закатывает глаза, – Но я тебе по секрету скажу. У них последний год балы устраиваются практически только с целью выдать старшую дочь замуж, чем ещё из-за каких-то праздников. – Разве ей не исполнилось уже девятнадцать? – Скоро двадцать. Её матушка уже и не знает, что делать, даже перестала гостить у других семейств, потому что только краснеет за непокорную дочь. А мисс Чанни четвёртый год так и бегает от толпы ухажёров, со скучающим видом по углам с веером на балах стоит, а уж если кому и подарит хоть один танец, так молодые люди потом только это и обсуждают до следующего раза. Сынмин не выдерживает и смеётся. Глупые обычаи у людей. Никогда она не понимала этой напускной романтики скованных этикетом разговоров, трапез и танцев на вечернем балу. Это было красиво, да, но за красотой скрывались горделивый показ своего состояния и эгоистичный поиск выгодных отношений, родительское навязывание этого поведения своим детям. Сынмин не представляет как бы выжила, родись она в такой семье, где с детства девочек обучают тому, как правильно говорить, как правильно себя подать, чем можно заниматься, а чем заниматься для женщины неприлично. Сынмин слишком любит свободу. И она прекрасно знает, какие рамки приличия запихнуты в головы этих богатеньких людей, потому что они даже не могут думать о ней без какой-то неприязни. Да, они всё ещё обращаются за помощью к ведьме, но почти у каждого обязательно найдутся предрассудки, будто Сынмин в действительности занимается какой-то отвратительной и ужасной тёмной магией. – Хочешь, проведу тебя туда? – А? – Сынмин моргает, возвращаясь в реальность и смотрит на Минхо, который, кажется, уже не может найти себе дополнительной работы в такой тишине, – Тебя-то с чего вдруг пригласили? – Я же говорю: там уже не только миссис Бан из-за дочери с ума сходит, так и глава семьи тоже, так что не приглашают с этого дня разве что самых бедных и самых ненормальных, лишь бы только мисс Чанни уже нашла свою любовь. – И покинула родительский дом, перестав их позорить. – Конечно, – вздыхает Минхо. Сынмин надеется, что вздыхает он потому что тоже не понимает извращённых пристрастий аристократов к устраиванию брака детей. – Никогда не была на балу, – она вздыхает тоже, молчит, пока единственная посетительница расплачивается с Минхо за ужин и выходит из таверны, – Я бы пошла, но, ты же знаешь, они не выносят общество ведьмы, если не приглашают меня по собственным нуждам. – Тебя и не узнают. Обязательный атрибут к посещению – маска, скрывающая лицо. Или хотя бы половину лица. Не пустят разве что из-за штанов. Какая приличная женщина ходит в штанах? Сынмин перегибается через стойку и хлёстко ударяет смеющегося Минхо по плечу ладонью. Хмурится, усаживаясь обратно. – Не самое, конечно, логичное решение. Маскарады не принято устраивать в день осеннего равноденствия, это не по традициям. Если это просто каприз непослушной дочери... – Вот там и узнаешь. Сынмин всё ещё хмурится, глядя на Минхо. И чего он такой нетерпеливый? Неужто сам посвататься хочет? Не её это дело. Захотел бы рассказать – рассказал бы. – Ладно, пойдём. Но я сделаю кое-что, чтобы меня точно не узнали. Сынмин закрывает все ставни взмахом руки, чтобы с улицы её не было видно, и не успевает Минхо даже слова сказать, как она щёлкает пальцами и шляпа на голове превращается в маску, скрывающую половину лица, оставляя видимыми лишь глаза и губы, а из своей дорожной сумки достаёт бутылёк – который, по правде говоря, сделала больше ради шутки – и выпивает залпом. Теперь для окружающих ближайшие несколько часов она будет выглядеть мужчиной. Молодым парнем в не самом приметном костюме. У следящего за ней Минхо чуть не отпадает челюсть. Сынмин очень забавно с его реакции, так что она хихикает и ещё крутится вокруг себя разок для пущего эффекта. – Ну как? Теперь прилично? – Приличнее некуда. Только боюсь тебя потерять в толпе. – Извини, действует на всех, ничего сделать не могу, – Сынмин разводит руки в поражении, – Но если надо будет, я найду тебя сама. Видимо, они добираются к усадьбе как раз вовремя, потому что никто не толпится у дверей и все уже увлечены разговорами и первыми танцами. Вечер сегодня для осени на удивление тёплый, так что часть гостей кружит во внутреннем дворе под фонарями. Сынмин вместе с Минхо еле сдерживают смех, когда кучка явно очень молодых девиц стреляют в них глазками и смущённо прячутся за веерами. От разноцветных юбок немного рябит в глазах с непривычки, но это быстро проходит. Сынмин пробует яблочный пунш и свежий сыр, вежливо, но искренне обмениваясь восхищениями с миссис Бан, которую случайно узнаёт по голосу, но, конечно, не подаёт виду. Хоть её и не учили этикету, однако это всё оказывается довольно просто, особенно когда почти всю жизнь надеваешь – метафорически, а не физически, как сейчас – маску, чтобы не слишком-то отличаться от людей и не отталкивать их от себя. В конце концов, она теряет компанию Минхо, которого всё-таки вытаскивают на танец. Вытаскивают его же ноги и порыв развеяться, ведь не принято девушкам приглашать парней. Совсем не принято, но это то, что случается с Сынмин. Она даже пугается, что её маскировка рассеялась, но после лёгкого, почти неощутимого касания к плечу, Сынмин оборачивается и попадает в плен изящного реверанса от девушки, которую она не приметила во всей этой толпе раньше. Девушка в более удобном платье, чем все остальные – тёмно-синие юбки струятся лёгким шёлком, россыпь вышитых бусинами звёздочек на платье завораживает, а привычный всем на балах тяжёлый каркас отсутствует, и у Сынмин перехватывает дыхание от того, как естественно и прекрасно раскрывается красота её фигуры. – Позволите мне дерзость пригласить Вас на танец? – Конечно. Как же я могу отказать даме? Сынмин всего секунду мнётся, не сразу сообразив, что она должна положить руку на талию девушки и она должна вести танец, но надеется, что это осталось незамеченным. Невыносимо хочется знать, насколько гладкая ткань у её платья, но у Сынмин в перчатках такой возможности нет. Зато она всё равно чувствует, как в контраст подкрадывающейся прохладе воздуха ладони обдаёт жаром чужого тела и талия незнакомки под пальцами ощущается не такой хрупкой, как кажется на первый взгляд. Сынмин это кружит голову не меньше, чем ритмичные повороты танца и чувство, словно они с партнёршей сливаются в единое целое. Сынмин с удовлетворением понимает, что прекрасно справляется, ощущая на себе несколько восхищённых и завистливых взглядов. В голове голосом любимой тётушки всплывает фраза: «В музыке и танцах тоже есть своя магия, когда-нибудь ты поймёшь». Сынмин мысленно благодарит её за очередные слова, мудрость которых она не понимала в ту давнюю пору, когда тётушка учила её магии и всему, что знала. Мысли рассыпаются песком, утекающим сквозь пальцы, когда музыка умолкает и завершающим движением партнёрша Сынмин сокращает расстояние меж их телами до допустимого минимума, привстаёт на носочки и шепчет на ухо: – Спасибо за чудесный танец. Найдите меня через час у большой ивы за домом. Пожалуйста. Сынмин не успевает ни возразить, ни спросить зачем, а сердце почему-то сходит с ума и трепетное чувство предвкушения распирает грудь, когда она смотрит уже уходящей девушке вслед. Если подумать логически, то Сынмин не стоит сейчас принимать странные предложения, а лучше отправиться обратно в городскую конюшню, забрать свою лошадь, точно заскучавшую стоять на одном месте весь день, и добраться до дома, чтобы рухнуть в постель и проспать до завтрашнего полудня. Но ей всё чудятся прикосновения, внимательный взгляд глубоких карих глаз и эхо просящего шёпота. Проходит пять минут, десять, пятнадцать – Сынмин начинают раздражать собравшиеся на празднике гости. Она ускользает за угол дома, вдыхает побольше свежего воздуха, вливаясь в тень лабиринта садовых дорожек. Несмотря на незнакомый путь, Сынмин идёт уверенно, почти не сомневаясь на развилках, прислушиваясь к своей интуиции. Ярко цветущие кусты роз разбавляют сладостью ощутимый горьковатый запах начавшейся осени. Сынмин замедливает шаг и нежно прикасается к бутонам, прежде чем повернуть ещё раз и выйти в центр лабиринта, где каменная дорожка превращается в круг, а в центре высится плакучая ива, под которой прячутся скамейки. Сынмин не удерживает восхищённого вздоха, когда девушка поднимается ей навстречу и бусинки-звёздочки на платье мерцают под ярким светом почти полной луны. Сынмин делает шаг навстречу и незнакомка перестаёт быть незнакомкой – перед ней стоит та самая мисс Чанни, ради которой на этом балу собрался весь город. И с которой они бесстыдно уединились подальше от общего шума гостей. – Вы снились мне. Лет с двенадцати, – резко выпаливает Чанни и тут же смущённо отводит глаза, – Каждое полнолуние я видела маску с красным кружевом во снах. Мы жили в каком-то маленьком домике, далеко от города. И так много всего происходило там, что всё и не перечислить, главное, я хочу сказать, как правильно и реально это всё ощущалось. Я столько времени искала вас, столько времени пыталась увидеть вас в каждом прохожем, но.. Сынмин не нравится перебивать других людей, но она это делает, потому что Чанни воспринимает её сейчас не той, кем она является на самом деле. – Это звучит, конечно, очень романтично, но я не думаю, что.. Сынмин не нравится, когда перебивают и её, однако либо она просчиталась с действием зелья, либо прошло уже больше времени, чем она думала. Никаких цветных искр не разлетается в разные стороны, никакого эффектного дыма с преображением – её волосы просто снова спадают кончиками на плечи, а не торчат небрежным мужским ёжиком, на тусклой было одежде снова проступает блестящая вышивка и она снова возвращается от образа обычного человека к своей магической истине. Сынмин вздыхает и уже готовится извиняться, оправдываться, но теряет все слова, когда лицо Чанни озаряет новой радостью. – Я знаю эту вышивку! Она была в моём сне в прошлом месяце. Только у Вас была большая луна на рубашке, точь-в-точь как эти маленькие, а у меня солнце. И Вы всё-таки ведьма. Я уже подумала, что ошиблась, когда, – Чанни прикусывает язык и краснеет, точно передумав что-то произносить, зато следующие слова выкладывает без стеснения, – Если Вы позволите. Я бы хотела покинуть свой дом и сбежать вместе с Вами. Сынмин за мгновение закруживает ураганом чувств вместе с порывом прохладного ветра. Как можно сниться одному человеку столько времени, не приложив к этому собственных усилий? Кто-то другой виноват в том, что это происходит? Она, конечно, раньше видела Чанни, мельком, когда приезжала в усадьбу по просьбам её матери, но тогда Чанни была младше. Кажется, последний раз они виделись когда ей было пятнадцать или около того, но точно до официального признания мисс Чанни обществу как молодой незанятой невесты. И Сынмин точно ничего такого не чувствовала раньше, а сейчас её словно притягивает к Чанни, даже сильнее, чем тянуло в танце, глупо это отрицать. Кто-то из шабаша вернулся и сыграл с ней такую злую шутку? Или это судьба насмехается? Может быть, им правда было предначертано встретиться? Сынмин растеряна. И, если честно, хочет в ярости наорать на кого-нибудь из своего рода – если последнее её предположение верно – за то, что не предупредили. Ведь она совсем не знает что делать и теперь ещё жалеет, что не умеет останавливать время, чтобы поставить на паузу пленительное сияние чужих глаз и просто сбежать. Сбежать... Чанни точно намерена крепко держаться за своё похожее желание, скорее всего мечтала об этом уже давно, но она ждёт согласия, хоть и не так терпеливо, как кажется – теребит ткани юбок пальцами, заправляет выбившиеся из красивого пучка волосы за уши, кусает губы и смотрит, смотрит прямо в душу. Сынмин чуть не переходит на ласковое, неформальное обращение к Чанни – внезапно так хочется её успокоить и отбросить весь этот словесный этикет – но вовремя себя останавливает и глубоко вдыхает, всё же стараясь говорить мягко и не обидеть отказом: – Мисс Чанни, я не могу так поступить. Что скажет на это Ваша семья? Как о Вас будут думать люди? – Мне уже давно всё равно на всех. Я знаю, что это всё не просто так, я думаю, что Вы – моя судьба. Сынмин переживает ещё одну бурю чувств, потому что сердце тянет свои глупые ручонки навстречу этим искренним словам, словно ждало этого всю жизнь, но логика кричит не доверяться слепо одним только чувствам, даже если с каждой неумолимо бегущей вперёд секундой Сынмин всё больше хочется поверить, что Чанни права. – Я прошу Вас остановиться, если не ради себя, то ради меня. Это может звучать эгоистично, мы знакомы всего один вечер, но я.. это.. всё слишком неожиданно. Блеск в глазах Чанни затухает, как догоревшая свеча, и она опускает голову, Сынмин даже успевает подумать, что она сейчас заплачет, но Чанни сжимает ладони в кулаки и тихо, но очень твёрдо произносит: – Пообещайте, что мы встретимся снова. Я могу подождать ещё, – Чанни неловко усмехается, – Я научилась ждать за последние восемь лет.