Гордость нации

Война теней Лес, окружавший избушку Берендеева, был его настоящим храмом. Здесь, среди вековых сосен и тихих омутов, Виктор Николаевич чувствовал себя не просто человеком, а частью древней, мудрой иерархии. Он видел в волках не зверей, а собратьев – идеальных хищников, чистых и благородных в своей жестокости. Когда он находил осиротевшего волчонка, испачканного кровью убитой браконьерами матери, это было знаком. Он назвал её Ева – в честь той, что стояла рядом с Вождем. Выкормил, выходил, отпустил на волю. Но связь осталась. Теперь его навещали не только Ева, но и её выводок. Молодой волк по кличке Руди позволял гладить свою могучую голову. Берендеев смотрел в его жёлтые, умные глаза и видел там ту же преданность стае, которую сам исповедовал. Его стая – Орден. Его волчата – братья по крови и идее. И когда в его стае обнаружилась слабина в лице Юлиуса, он едва не вынес приговор. Мысль о Суде Крови и Чести витала в воздухе неделю. Два обвинения: расовое предательство и извращение. Доказательства – доклады бдительных братьев. Для Магистра это был бы чистый, хотя и болезненный акт – отсечь загнивающую конечность, чтобы спасти тело. Но тут позвонили «сверху». Голос в трубке, лишённый эмоций, отдал приказ: «Не трогать Штрайхера. Его связь с армянином становится стратегическим активом. Контролируйте, но не пресекайте». Берендеев скрипнул зубами, но подчинился. Высшие Неизвестные видели дальше. Они всегда видели дальше. Жизнь мальчишки и репутация Юлиуса были продлены по холодному расчету. И расчёт начал оправдываться с пугающей скоростью. Война вспыхнула, как пожар в сухом лесу. Взрыв в церкви Сурб Акоп. Роберт узнал об этом из новостей, сидя в квартире Владимира. На экране мелькали обгоревшие стены, тело в чёрной рясе… Он узнал бороду, крест. Тер-Аветик. Тот самый священник, который отпевал его отца. Ребёнок на носилках с перебинтованной головой. Рыдающая старуха с окровавленным лицом. У Роберта свело желудок. Он почти физически почувствовал запах гари и крови. Вечером в интернете, в глубинах чатов, где он в поисках информации о похоронах отца когда-то бывал, появилось видео с теми же кадрами и надписью на ломаном русском: «Джихад начался. Аллах акбар». Ответ армян был чудовищным и симметричным. Нападение на мечеть. Не просто поджог – ритуальное осквернение. Свиная голова на воротах, коранические страницы, разбросанные в грязи, оскорбительная надпись о пророке Мухаммаде. А через день на свалке нашли муллу. История его гибели быстро стала городской легендой, передаваемой шёпотом. Пытки, издевательства, и в конце – немыслимое, животное надругательство: отрезанные половые органы торчащие изо рта служителя ислама, выпученные от ужаса и предсмертной муки глаза жертвы. Роберт увидел фотографию казнённого муллы в новостной ленте, после чего выбежал в ванную и вырвал, его стошнило. Юноша не мог поверить, что его соплеменники способны на такое... Город погрузился в страх. Ночные улицы стали полем боя. Загорались киоски – яркие вспышки в темноте, крики сгорающих заживо продавцов, потом вой сирен. Говорили, что людей, находившихся внутри, не выпускали, блокируя двери снаружи. Славянских продавцов, таджиков-разнорабочих – всех, кто оказывался не на той стороне в эту ночь. Днём рынки превращались в зоны племенных разборок. Нож, кастет, бита – обычные аргументы в споре о цене на помидоры. Полиция напоминала статистов в плохом спектакле. Мигалки, оцепления, громкие заявления по телевизору. Возбуждённые, но никуда не ведущие дела. Видимо, «высшие посвящённые» дали отмашку: пусть звери грызутся, пока не перегрызут друг другу глотки. Порядок наведут потом, удобным для себя образом. Владимир почти не появлялся дома. Когда он приходил, это был не тот человек, которого знал Роберт. Это был Юлиус Штрайхер до мозга костей – закопчённый, пропахший дымом, бензином, потом и медным привкусом крови. Его чёрная одежда часто была жёсткой от засохших пятен. Взгляд – пустой, как у снаряда, выпущенного из миномёта. — Ты никуда не выходишь, понял? – его голос был хриплым от криков и дыма. – Ни в магазин, ни на улицу. Пока этот ад не кончится. Здесь есть еда, вода. Сиди. Он не рассказывал, чем занимался ночью. Но однажды вернулся, прижимая окровавленную руку к груди. Под курткой оказался глубокий порез от зулусского ножа – азеры любили это оружие. — Берт, – только и сказал он, с трудом снимая куртку. – Надо зашить. Роберт, руки дрожа, кипятил воду, искал в аптечке нитки, иглу, дешёвый алкоголь для дезинфекции. Владимир молча сидел на краю ванны, стиснув зубы, когда Роберт, бледный как полотно, вводил иглу в края рваной раны. Он не кричал. Только тяжело дышал, и его взгляд был прикован к лицу Роберта, будто черпая в нём силы. Потом были и другие раны. Глубокие царапины от стекла, синяки размером с блюдце, и однажды – пуля. Неглубокая, застрявшая в мышце плеча. Владимир, скрипя зубами, сам выдавил её на кухонный стол, пока Роберт, плача от ужаса и беспомощности, держал его и прижигал рану раскалённым на газе ножом. Вонь горелой плоти стояла в квартире несколько дней. Их близость в эти редкие, выстраданные минуты затишья была не лаской. Она была битвой на другом фронте. Яростной, отчаянной, почти болезненной. Владимир вкладывал в неё всю накопленную за ночь ярость, страх, осознание близости смерти. Он брал Роберта молча, грубо, как будто пытаясь через физическое соединение доказать, что он ещё жив, что он ещё здесь, в этой комнате, а не в том кровавом кошмаре на улице. И Роберт принимал это, отвечая такой же отчаянной жаждой. В его прикосновениях был не только страх потерять, но и тёмное, пугающее понимание – этот человек, его враг и защитник, убивает там, на улице, тех, кто убил его маму. Но заодно с теми, кто убил отца... И в этой чудовищной симметрии была своя извращённая справедливость. Они не говорили о любви. Не было места нежным словам. Было только тело к телу, боль к боли, и тихий, сдавленный стон в подушку, который мог быть и плачем, и молитвой. Утром Владимир уходил, часто даже не "просыпаясь", поскольку и не спал вовсе, оставляя на подушке запах крови, пороха и себя. А Роберт лежал, смотрел на потолок под свисающей люстрой и слушал далёкие, но всё ещё слышимые сирены, понимая, что их комната – всего лишь хрупкий пузырь в океане ненависти. И что пузырь этот может лопнуть в любой момент.