Гордость нации

Первые дни осени были пряно-теплыми. Кажется, в отличие от летней прохлады осень, наоборот, будет тёплой. Денег на практике Берт заработал совсем немного, но и эту небольшую сумму хотел отдать Штрайхеру, они вроде как живут вместе. Но Юлиус, скривившись на купюры в руке юноши, со вздохом проронил: — На шоколадки себе оставь! Не бедствую вроде! Сказано грубо, но Берт ничуть не обиделся. Он научился распознавать в этой напускной грубости заботу Владимира. Тот носил кое-какую одежку "на глаз", еду и даже сладости. Сам Штрайхер не любил сладкого, но кареглазый мальчишка принимал лакомство с благодарностью. Словно добытчик в пещеру, где находится его возлюбленная. От этой мысли Берт улыбнулся. Секс был, но нечасто, это вполне устраивало и грубоватого Юлиуса, и слишком спокойного Роберта. Как будут дальше развиваться их отношения, никто из них не знал и не заговаривал об этом, пусть всё идёт своим чередом. Иногда, когда наступали осенние сумерки, то оба выходили немного погулять недалеко в берёзовой лесопосадке. Свежо пахло палыми листьями и особенным запахом осени. Они шли рядом, хоть тропка не была широкой. Юлиус рассказывал о том, что было бы, если история в своё время пошла несколько иначе. — Ты всех нерусских ненавидишь? – сдавленно спросил Берт, идя по сухим желто-багровым листьям. — Теперь нет. Дошло, что люди в любой национальности бывают разными. Непринятие этого не давало мне как следует подумать, – неохотно отозвался Юлиус, с тяжелым сердцем, признавая свою неправоту лишь отчасти. — Ты.. Он замер на месте, Берт остановился тоже. — Это... – Штрайхер покраснел, и Берт едва сдержался, чтобы не прыснуть от смеха. Похоже, Владимир и сам чувствовал себя не в своей тарелке. Он машинально потянул руки к воротнику куртки на юноше и поднял его вверх. — Давай уедем отсюда, когда ты закончишь училище. У меня дальняя родственница обжилась на юге, думаю, приютит пока, и квартиру можно продать.. Берт вспыхнул ушами похлеще самого Штрайхера, но глаз от рассеянного лица мужчины не отвёл. — Ты.. Хочешь, чтобы мы вместе.. — Я разве не на русском языке сказал? Снова грубый тон, за которым чувствовалось смущение. — Я тоже, – лукаво улыбнулся Берт, и темные глаза, казалось, залучились в сумерках. — Что тоже? – остолбенел Владимир, но понял. Все он понял.. — Сам знаешь. Я с тобой. — Потому что некуда идти? – нарочито равнодушно спросил Штрайхер. — Потому что не хочу никуда идти, – тепло отозвался Берт, касаясь руки мужчины. Тот забыл убрать руку, держа воротник. От прикосновения прохладных пальцев юноши ладонь Штрайхера дрогнула, но он не убрал ее. — У тебя руки холодные, – хрипло произнёс мужчина, отводя глаза и наконец убирая руку. – Пошли домой, а то ещё простынешь, ходи потом за тобой.. Берт опустил лицо, пряча улыбку. Ночь в этот раз была более нежной, что ли. Штрайхер был напорист, как обычно, но теперь он чаще целовал смуглого, чужого юношу. Хотя нет, не чужого теперь, своего. Обветренные губы Юлиуса целовали грубовато, но так, что внизу живота всё скручивалось в комочек удовольствия, разливаясь после по телу возбуждающей волной. Берт сначала неумело, но потом все больше раскрепощаясь, двигался на члене мужчины сверху, их пальцы сплелись. Не отрывая взгляда друг от друга, они глухо постанывали. Расшатанная кровать недовольно скрипела под тяжёлыми телами, но было уже всё равно, что там слышат соседи. Лесное логово Магистра Дорога к Магистру была частью ритуала. Глухой лес за городской чертой, колея от УАЗа, заросшая мхом и брусникой. Владимир ехал молча, сжав руль «Нивы» так, что костяшки побелели. Вызов был не простой – короткий звонок: «Брат Юлиус, Магистр ждёт. Немедленно». В таких формулировках не отказывались, «Нива» была не его, машина принадлежала организации. Избушка Берендеева стояла на опушке, над темным омутом лесной речушки. С виду – обычный охотничий домик, но Владимир знал, что внутри. Он припарковался, поправил на груди нашивку Ордена – скрещенные мечи и дубовый венок, и тяжело ступил на скрипящее крыльцо. Дверь открыл сам Виктор Николаевич. Высокий, сухопарый, с бородой, тронутой благородной сединой, и пронзительными светлыми, почти бесцветными глазами бывшего егеря. На нём была простая рубаха защитного цвета, но осанка выдавала воина. — Входи, брат Юлиус. Ждал тебя. Внутри пахло смолой, старыми книгами и ладаном. И тут же, как удар, обрушивалось на глаза главное: стены, затянутые чёрной тканью, были сплошь увешаны знамёнами и портретами. В центре огромное красное знамя НСДАП со свастикой. Рядом столь же большой белый стяг с чёрным двуглавым орлом, сжимавшим в когтях ромб со свастикой: флаг Русской Фашистской Партии. Над ними, как триумвират – Гитлер, Муссолини и суровое, аскетичное лицо Кирилла Родзаевского. На почётном месте, рядом с бюстом «Фюрера всех народов», красовался портрет генерала Аугусто Пиночета в парадном мундире и тёмных очках. Полки ломились от книг. Владимир скользнул взглядом по корешкам: «Расология» Гюнтера, «Основание девятнадцатого века» Чемберлена, «Нордическая идея» Кюнстлера, «Заговор против расы» Гриффина, мемуары Рудольфа Гесса, «Русский фашизм» Дж. Стефана, труды Дугина и Лимонова ранних лет, «Библия Сатаны» ЛаВея (как ни странно), и десятки других, вплоть до раритетных эсэсовских брошюр и фотоальбомов дивизии «Мёртвая голова». Магистр указал на кожаное кресло перед массивным дубовым столом. Сам сел в кресло, похожее на некое подобие трона. — Как дела в городе? — начал он, закуривая самокрутку. — Омоновцы успокоились? — Давят, но не сильно, — отчеканил Владимир. — После истории с депутатом в «Птице» на нас косо смотрят, но пока терпят. Денег он оставил много. Берендеев кивнул, выпуская струйку дыма. Потом его ледяные глаза упёрлись прямо в Владимира. — А как поживает твой питомец? Владимира передёрнуло, как от удара током, всё внутри сжалось. Он почувствовал, как кровь отливает от лица. Магистр лишь тонко улыбнулся, заметив эту реакцию. — Не напрягайся, брат. Я всё знаю. Рыбак, один из младших братьев, курьер, видел, как ты водил того армянского щенка по городу после похорон. И доложил. У нас дисциплина, ты знаешь. Владимир сидел, стиснув зубы. Предательство кольнуло где-то глубоко, но он не подал вида. — Так что, Магистр? Он не представляет угрозы. Сирота. Я лишь пожалел. — И правильно сделал, — неожиданно мягко сказал Берендеев. — Хорошо, что спас. Береги его, брат Юлиус, как зеницу ока. Он нам ещё очень пригодится. — Пригодится? — не понял Владимир. — Чем? Он… он никто! — Ты ошибаешься, — поправил его Магистр, потушив самокрутку в пепельнице, сделанной из гильзы от крупнокалиберного патрона. — Идёт большая игра. Грядёт война. Не наша, конечно, между этническими группировками. Армяне Карапетяна против азеров Мамедова. Бойня будет серьёзная, за контроль над рынками. Наши Высшие Неизвестные, — он почтительно поднял глаза к потолку, где висел флаг с орлом, — приняли решение. Орден должен оказать негласную поддержку армянам. Они сильнее духом, ближе к нам по менталитету. Азеры – торгаши и трусы. Владимир слушал, не веря своим ушам. — Зачем нам лезть в их разборки? — Затем, брат мой, — Берендеев понизил голос до конспиративного шёпота, — что армяне, в случае нашей поддержки, обеспечат алиби нашим ребятам, которых повязали после погрома на рынке. Свалят всё на бандюков Мамедова. Оплатят дорогих адвокатов, откроют счета для семей тех, кто сел. Это политика. Стратегический союз. Он помолчал, давая словам проникнуть. — Вот только твоему Шульцу… не повезло. — Магистр вздохнул с показным сожалением. — В камере СИЗО его быстро вычислили. Опустили. Сделали петухом. Вчера вскрыл себе вены лезвием от бритвы. Слабая натура. Не выдержал проверки. Весть о смерти Шульца, того самого новобранца, ударила Владимира неожиданной тяжестью. Не жалостью, а холодным осознанием безжалостной машины, в которую он встроен. — А где тут место для… моего питомца? — с трудом выдавил Владимир. — Твой мальчик – Гаспарян, — сказал Магистр, и в его голосе зазвучали стальные нотки. — Беженец из Нахичевани. Его отец погиб от руки Шульца. Он идеальный символ, живое доказательство «зверств азеров» и «жертвы русских беспорядков», если нужно будет сменить пластинку. Через него можно выходить на старейшин армянской общины. Он – наш ключ, и ты должен его удержать. Привязать к себе. Сделать так, чтобы он доверял тебе и выполнял просьбы. Для пользы общего дела. Владимир почувствовал, как по спине ползет холодный пот. Его Роберт, его хрупкая, запретная тайна, оказывался разменной монетой в грязной игре. — Я понял, — глухо сказал он. — Я уверен, что понял, — встал Магистр, давая понять, что аудиенция окончена. Он обошёл стол и положил свою сухую, сильную руку на плечо Владимира. — Личное – ничто перед лицом общего. Мы строим Арийскую Империю, брат Юлиус. Иногда для этого нужно запачкать руки или согреть сердцем того, кого потом, возможно, придётся принести в жертву. Но помни: если твоё увлечение станет угрозой Ордену… его устранят. Без колебаний. И тебя – тоже. Удачи. Рукопожатие при прощании было железным. Владимир вышел на крыльцо, глотнул ледяного лесного воздуха, но ком в горле не проходил. Он сел в машину и долго сидел, глядя на дым, идущий из трубы избушки. Внутри него бушевала буря. Ярость. Страх. И страшное, щемящее желание врезаться обратно в тот дом, схватить Берендеева за глотку и заорать, что Роберт – НЕ ПЕШКА. Но он не сделал этого. Он завёл мотор и поехал прочь, в сторону города, где его ждал мальчик с доверчивыми глазами, которого он теперь должен был не просто любить, но и хладнокровно предавать. Во имя Империи, которой, как ему вдруг с ужасом подумалось, возможно, никогда и не будет.