Калейдоскоп кошмаров

      К тому моменту, как кисть оставила последний мазок кровью на лице женщины, она уже даже не стонала. Только сшитые губы мелко вздрагивали, да грудная клетка судорожно поднималась и опускалась. Над ней нависла расплывчатая фигура, рука мягко коснулась подбородка, а после повернула голову… Лицо, склонившееся над жертвой, тоже было размытым, смазанным, и неестественно ярко выделялся на нем сияющий синий глаз, смотревший на женщину с каким-то удовлетворением и гордостью, доступными лишь творцам. А потом человек отложил кисть, подхватил свою жертву на плечо и вынес из… сарая? Тёмное сырое помещение с паутиной труб. И ступеньки вверх. Подвал?        Человек с лицом, закрытым капюшоном, подошел к машине. Открыл багажник, небрежно бросил туда тело. Довольно долго машина крутилась… крутилась среди каких-то заброшенных строений, по узким переулкам, тонущим в темноте осенней ночи. Никаких ориентиров, никаких примет, по которым можно было бы опознать местность. Редкие фонари освещали только грязный асфальт да саму машину. Потом мелькнуло что-то знакомое…        Рейчел проснулась резко, как от толчка. На этот раз она не чувствовала ни страха, ни растерянности. Даже не зажигая свет, на ощупь нашла телефон, набрала номер.       — Детектив Робертс?       С того дня, как детектив Джек Робертс первый раз заявился к ней в дом, прошло две недели. За это время он приходил еще много раз — сначала проверял ее алиби, потом уточнял детали на рисунках. Например, принес десяток фотографий разных зданий, более-менее похожих на то, что на рисунке, и просил выбрать наиболее похожие. Или расспрашивал про татуировку на запястье маньяка, часть которой на рисунке осталась скрыта рукавом. По словам Джека, эти сведения были очень полезны, теперь количество подозреваемых сократилось до чуть больше двухсот человек.       — Это так много! — воскликнула Рейчел, когда услышала эту цифру. — Как вы найдёте среди них нужного человека?       — Но это меньше, чем все мужское население Нью-Йорка, — резонно ответил тогда Джек. — Так, что это просто невероятно увеличивает наши шансы.        А еще за это время они, как ни странно, очень сблизились. В этом не было ничего от влечения, скорее эти отношения можно было назвать братско-сестринскими. Или просто дружбой. Детективу Робертсу нравились ее рисунки для детских книг, он с удовольствием просматривал их, порой высказывал свое мнение, давал советы. А она, в свою очередь, всегда готова была выслушать Джека — или просто помолчать, взяв его за руку, пока он рассказывает про сына, оставшегося с бывшей женой…       — Да, Рейчел? — судя по голосу, детектив еще не ложился. Или умел просыпаться мгновенно.       — Детектив, Стилист везет жертву в багажнике темно-зеленого минивена… и, похоже, он едет на Тайм-сквер!       — Везет?! То есть еще будет везти! У меня почти три часа форы, верно? Спасибо, Рейчел! Еще что-нибудь можешь сказать?        Рейчел нахмурилась, вспоминая.       — Нет… Разве что, но это не точно… Стилист может быть одноглазый.       — Одноглазый? Ладно, проверим.       — Удачи вам, детектив…

***

       Джек положил трубку. В голове будто щёлкнул выключатель — сонливость исчезла. Не зажигая свет, он на ощупь оделся, уже прямо на бегу застегивая пуговицы, хватая ключи и кобуру с полки у двери.       Номер отдела он набрал так же не глядя.       — Ларри? Ты на смене? — голос у него сорвался, слишком быстрый, как дыхание после спринта.        На том конце послышался зевок и треск статики.       — Здоров, Джек. На посту, да. Чего случилось?        Джек перескочил через две ступеньки сразу, толкнув плечом дверь подъезда.       — Дуй с Чаком, срочно. Тайм-Сквер. Стилист будет там. Везёт жертву. У нас… — он проверил часы, — около трёх часов, максимум.        Пауза. Затем:       — Ты шутишь? Тайм-Сквер? Ты уверен?       — Зеленый минивэн, тёмный оттенок. Информация из надежного источника, — Джек был уже на улице, холодный ночной воздух полоснул по коже. — Ларри, просто двигай. Сейчас.       Где-то на другом конце кто-то громко выругался, слышалось, как встаёт со стула и хватает снаряжение.       — Ладно, ладно! Уже выезжаем.       Джек рывком открыл дверь машины и запрыгнул внутрь.       — Встретимся там. Только давай без героизма, Робертс! — крикнул Ларри в трубку.       — Без обещаний, — ответил Джек и сбросил вызов, дав газу. Колёса сорвались с места, увозя его в ночь.       Тайм-Сквер кипел. Поток лиц, вспышки неоновых экранов, гул тысячи голосов, смех, скрип кроссовок по влажному асфальту, визг тормозов такси — всё смешивалось в огромный, пульсирующий организм. Толпа шумела, бурлила, текла бесконечным потоком. Здесь каждый был рядом, но никто ни на кого не смотрел. И среди этой живой реки затеряться было проще, чем моргнуть.        Джек стоял, вжимаясь плечом в поток людей, взгляд бегал, как у охотящегося зверя. Он искал. Присматривался к лицам — обычные. Испуганные. Уставшие. Праздные. Пьяные. Никакого чудовища.       А монстр был должен быть здесь.       Где-то рядом. Дышит тем же воздухом. Смотрит на мир единственным глазом.        На линии ухнул клаксон, кто-то заорал:       — Эй, куда ты прёшь, идиот?!        Джек сжал зубы. Так, что челюсть заскрипела.        «Он здесь. И наслаждается этим.»        Люди смеялись. Свет бил по глазам. Музыка из уличной рекламы оглушала. И на фоне этой яркой, беззаботной жизни, мысль о том, что где-то в метре может стоять автомобиль с беспомощной жертвой в багажнике, резала мозг как лезвие.        Телефон завибрировал в руке.       — Кого-то видно? — спросил Джек, поднимая трубку. Голос звучал будто из-под воды.       — Если он и правда здесь… — шум людей перекрывал голос Ларри, — то мы его всем отделом не найдём. Тут чёрт ногу сломит.        Джек чертыхнулся сквозь зубы, взгляд шарил, дёргался от одного силуэта к другому. Одноглазый, с татуировкой на запястье… Казалось, Джек сможет узнать его со спины.        Толпа хлынула мимо, запах кофе, жареного мяса, мокрого бетона. Девочка засмеялась где-то рядом. Мужчина ругался, потеряв жену в толпе.       Обычная ночная жизнь. Рай для охотника.        «Будь я маньяком… где бы спрятал машину?» — подумал Джек, двигаясь вдоль тротуара, плечом отталкивая людей, всматриваясь между ними.       Не улица — лабиринт… А потом вспышка света. Джек повернул голову и обратил внимание на машину, сверкнувшую фарами. Машина выехала из подземной парковки.       «Точно!» — мелькнуло в голове у Джека.        Пальцы сами набрали номер.       — Ларри, — Джек бросил коротко. — Я пойду проверю подземную парковку.       — Думаешь, психи берут талон на парковку?       — Нет, — ответил Джек. — Но у нас нет времени на уверенность.       На любой подземной парковке всегда стоял одинаковый запах — сырая пыль, старый бетон, прогретый бензин. Стальной привкус на языке. Воздух здесь будто не меняли годами. Любое слово — и эхо летит по пустым уровням, как крыса в темноте.        Джек шёл медленно. Он проверял машины одну за другой. Чёрные седаны, бюджетные хэтчбеки, один чёртов фургон с логотипом доставки… пусто. И уже хотелось выругаться, признать, что зря дернулся, что ночи с недосыпом сводят его с ума, когда взгляд зацепился… У правой стены, почти прижавшись к колонне, стоял тёмно-зелёный минивэн. Никаких бросающихся в глаза примет. И именно поэтому — правильный. Машина, мимо которой пройдёт любой. Вот он, сукин сын.       — Чёрт, — тихо проронил Джек.        Он выдернул пистолет. Никакой геройской стойки, просто палец вдоль рамки, ладони чуть влажные. Джек обошёл автомобиль. Лобовое стекло мутное, следы грязи на колёсах, на бампере кусок высохших листьев. Салон — пусто. Передние двери закрыты. И багажник. Конечно…        Он коснулся ручки, вдохнул. Щёлк. Мягко, почти буднично, крышка поднялась.        Женщина оказалась внутри. Сложена, как манекен, руки связаны, лицо побледнело до синевы. Тонкая дрожь сшитых губ, глаза закрыты, и этот… чертов кровавый макияж…       Джек опустился на одно колено, правой рукой набирал номер, левой пытался нащупать пульс.        Есть. Слабый, но есть.       — Ларри. Нашёл. Дышит. Подземная парковка под площадью. Гони «Скорую» и всех наших. Быстро.        Он даже не слушал ответ — просто сунул телефон в карман, наклонился ниже, проверяя дыхание. Хотелось срочно что-то делать, как-то помочь, но голова трезво прокручивала алгоритм: оцени состояние, не трогать раны, не снимать бинты, не перемещать без необходимости…        Лёгкие шаги, тихое дыхание, шорох одежды… Он был заметил их, если бы меньше думал о жертве. О той жизни, что едва не замирала под его пальцами.       Чей-то взгляд смотрел на него в сумраке парковки. Чей-то силуэт тихо скользнул прочь, растворяясь в глубокой полосе тени.       Но Джек тогда думал только об этой женщине. Её сердце билось, и это было единственное, что имело значение. А монстр уходил, улыбаясь своим единственным глазом...       Перекрыть Тайм-Сквер — такое случается редко. Террористы, президенты, что-то из этого разряда. Но живая жертва одного из самых разыскиваемых маньяков в стране — причина весомее бомбы с таймером. Нью-Йорк на секунду перестал быть машиной, которая никогда не замирает: улица дрогнула, как если бы кому-то на миг наступили на горло.        Первые мигалки появились спустя минуту, первые журналисты — тридцатью секундами позже. Они всегда узнавали первыми. Всегда подъезжали ближе, чем казалось возможным, словно информация просачивалась в студии новостей прямо по воздуху. Люди столпились за ограждением, вытягивали шеи, снимали телефонами, как будто хотели убедиться, что монстр реален. Что он здесь, совсем рядом.        Камеры щёлкали; полицейская лента натягивалась и провисала; в воздухе пахло мокрым асфальтом, кофе навынос и каким-то липким страхом — тем, что появляется там, где смерть прошла слишком близко, но почему-то передумала останавливаться.        Двери машин хлопали, кто-то тащил переносную лампу, кто-то матерился, проливая подтаявший лёд из контейнера с инструментами. Судмедэксперты двигались чётко и устало, они уже знали, что начался длинный день, из тех, которые не заканчиваются на закате.        К утру кабинет провонял пережжённым кофе. Джек задремал в своей привычной позе — ноги на стол, голова на грудь, руки бессильно свисают, как у человека, который заснул не потому, что хотел, а потому, что организм отключил рубильник.       Поэтому грохот получился знатный. Джек рухнул на пол так, будто кто-то сверху уронил мешок с кирпичами — короткий вскрик, удар локтем о ножку стола, и сочная, совершенно нецензурная тирада, разнёсшаяся по отделу.       В дверях тут же появился один из коллег — Майкл МакКласки. Ошибка природы, но отменный нюх на чужие неловкие моменты.       — Йогой занимаешься? — спросил он с совершенно серьёзным выражением лица, будто увидел на полу не детектива, а мастера в позе «упавший боров».       — Очень остроумно, — буркнул Джек, поднимаясь на локтях. — Кстати, пошёл ты.       — А это что с ногой? — Майк кивнул на штанину, которая задралась почти до колена.        Только теперь Джек заметил, что его старый, неровный, вогнутый шрам открылся миру, как бесплатная инсталляция.       — По молодости любил посерфить. — Он поднялся и лениво стряхнул пыль с рубашки. — Разлюбил после того, как меня цапнула акула.        Майк округлил глаза.       — Поразительно.       — Ну, я не первый человек, на которого нападала акула, — пожал плечами Джек, закрывая кобуру и делая вид, что это всё незначительная деталь биографии.       — Да нет, — покачал головой Майк. — Поразительно, что когда-то доска могла выдержать твой вес. У тебя тогда не было такого брюха?       Папка, метнувшаяся в него, была тонкая, но запущенная с хорошим размахом. Майк успел захлопнуть дверь, так что удар пришёлся в стекло. Через полсекунды дверь снова приоткрылась.       — Кстати, — сказал он, просунув голову внутрь, — к тебе там какая-то симпатяжка пришла.       — Говорю второй раз: пошёл ты.       Дверь закрылась быстрее, чем Джек успел нащупать новую папку для метания.       Рейчел ждала его в приёмной, сидя на краю стула — аккуратная, собранная, но с той лёгкой нервозностью, что бывает у человека, который не привык приходить в полицейский участок. Когда Джек вышел, она поднялась на ноги слишком быстро, будто испугалась, что он её не заметит.       — Доброе утро, детектив, — сказала она, поправляя прядь волос за ухо. — Я… надеюсь, я не помешала.       — Нет-нет, что вы, — ответил Джек, тут же став чуть прямее и, кажется, даже стряхнув остатки ночной хмари с плеч. — Я как раз… эээ… проснулся. — он осёкся, вспомнив грохот падения. — То есть был… занят.        Рейчел улыбнулась.       — Я видела новости, — сказала она. — То, что произошло на Тайм-Сквер… Это должно быть тяжело. Но здорово, что жертва выжила. Это… большая удача, правда?       — Удача — редкая гостья в моей работе, — вздохнул Джек. — Но да, нам повезло. И ей тоже.        Они переглянулись, и на секунду между ними возникло теплое понимание: он — уставший, измятый детектив с пятнадцатичасовой сменой за спиной; она — взволнованная, искренне сочувствующая женщина, пришедшая не столько по делу, сколько просто чтобы выразить участие.       — Вы выглядите усталым, — добавила Рейчел осторожно. — Может быть… вам стоит хотя бы выпить кофе?       Это прозвучало вежливо, но всё же с тёплыми ноткам, как приглашение, которое она сама не до конца осознала.       Джек на секунду растерялся, но быстро пришёл в себя.       — Честно говоря, это лучшая идея, которую я слышал за последние сутки. — Джек повёл плечом. — Пойдемте, тут есть хорошее место.        Кафе через дорогу было одним из тех мест, где бариста знают половину посетителей в лицо, а вторую половину по утренним привычкам. Маленькое, узкое, с высокими окнами, забрызганными дождём, и тёплым запахом обжаренных зёрен, который ударял в нос ещё у входа.        Джек придержал для Рейчел дверь — не галантно, а скорее автоматически, как человек, который так делает всегда, просто потому что так привык.

***

       Стефано сидел в машине, глядя в лобовое стекло, где отражались медленно гаснущие огни улицы. Пальцы его дрожали на руле, чуть постукивая. Полицейский зашёл в кафе. С женщиной. Они скрылись за дверью, и картинка оборвалась, как расплавленная плёнка.       Злость поднялась внезапно, горячей волной, будто кто-то плеснул кипяток под кожу. Ему помешали. Не дали нанести последний штрих… последний удар резцом. Еще немного, и его творение стало бы прекрасным, как и все предыдущие. Совершенным. Живое никогда не бывает полным совершенством. Он дарил человечеству красоту, и неважно, что почти никто не мог этого понять. Люди еще не дозрели до понимания истинной красоты. Неважно. Он был Творцом — и ему помешали. Теперь его последнее творение находилось в больнице, и люди пытались уничтожить следы его вмешательства. Сделать из нее красивую куклу, какой она и была до встречи с ней. Как большинство жительниц этого города. Он знал, что куклу в больнице охраняли, опасаясь, что он может продолжить начатое. Идиоты. Нет, это — уже отработанный материал. Пусть теперь всю жизнь жалеет, что ее остановили в одном шаге от совершенства, ему она больше не нужна. Уже жалеет. Журналисты пишут, что она ничего не говорит, не отвечает на вопросы… Ну правильно, она не хочет его сдать. Надеется, что он вернется за ней. Не вернется. Нарушенную гармонию не восстановить.        Полицейский виноват. Этот шумный, тяжёлый мужчина, без изящества, без темы. Мужчины вообще бесполезны, их лица грубые, как коряги, без симметрии, без тайны. Их не интересно завершать. Они не музыка.        Но женщина…       Он, конечно, добудет себе еще материал для работы, с этим проблем нет. Уже добыл. Это совсем несложно — подойти на улице, заговорить, улыбнуться, сделать пару комплиментов… а потом прижать тряпку, пропитанную хлороформом, к лицу и запихнуть на заднее сидение машины.        Под хлороформом удобно транспортировать куклу, но работать так неинтересно. Материал должен сознавать, что с ним происходит. Так что пока кукла заперта в подвале. Около суток нужно на то, чтобы она в полной мере пришла в себя и осознала неизбежность перемен. Она будет плакать и кричать, конечно. Это нормально, младенцы тоже кричат и плачут в момент рождения. На самом деле она счастлива и благодарна ему, он это точно знает.       И все же эту женщину он тоже получит. Она… в ней есть что-то необычное. Она не такая, как все куклы.        Стефано сжал руль так сильно, что костяшки побелели. Он видел её раньше. Определённо видел. Только воспоминание снова ускользало, меняло форму, то будто из толпы, то как на экране телевизора, то как на старой открытке, которую он когда-то нашёл в подвале. Слишком много картинок, как будто все они накладывались друг на друга, перекрывали друг друга.        Она была знакомой. Странно знакомой. Линии её лица складывались в правильный рисунок, такой, какой не забывается. Черты — мягкие, но чёткие, те, что цепляются за память. Он пытался ухватить образ, но тот дрожал, расплывался, превращался в пятно света.       Подружка этого полицейского была красивой линией. Тонкой. Нежной. Такой, что просится на холст. Он чувствовал это почти физически, в пальцах, в ладонях, в дыхании. Ему хотелось приложить к ней руку, чтобы понять форму полностью.        Он тихо выдохнул, облизнув пересохшие губы. Где-то он её видел. Это чувство не обманывало. И оно возвращалось снова и снова, как царапина, которая сама не заживает.       Ничего… он вспомнит. Обязательно вспомнит. Она не уйдёт. Ведь если линия уже легла в голову, она должна завершиться… Да и приятно будет насолить этому полицейскому. Ей придется подождать, конечно. Сначала он доработает до конца с предыдущим материалом. Все надо делать последовательно и планомерно. Ничего страшного, лишние сутки в подвале только лучше подготовят куклу к преображению.

***

       После кофе мир казался мягче. Даже улица, обычно серая и вечно раздражённая, будто выдохнула вместе с ней. Рейчел не спешила домой, позволила себе роскошь пройтись пешком. Зашла в магазин канцтоваров, подолгу выбирала новый набор маркеров. Потом — в булочную, где купила пару булочек, хотя аппетита толком не было. Пусть будут. Маленькие мирные вещи делали день похожим на нормальный.        Но тепло постепенно выветрилось, как пар над кружкой кофе. Сначала это был просто лёгкий холодок в груди… потом едва заметное давление между лопаток… потом ощущение, что воздух позади неё как будто дрогнул.       Она шла дальше, будто ничего не изменилось. Люди вокруг спешили по своим делам, смеялись, говорили по телефону, ругались с продавцами — обычная городская толпа. И всё же ей казалось: движения за спиной чересчур ритмичны. Тени на витринах слишком узнаваемы. Шаги совпадают с её шагами, а когда она делает вид, что остановилась — исчезают.        Каждый раз, когда она оборачивалась, перед глазами были только обычные лица: уставшая женщина с коляской, мужчина в куртке, подростки с рюкзаками. Никто не смотрел на неё.        И всё равно внутри что-то стучало, настаивало: есть кто-то ещё.       К подъезду Рейчел подошла уже почти бегом. Пальцы дрожали, когда она вставила ключ от общей двери. Внутри было тихо — слишком тихо, даже для буднего утра. Тусклая лампочка под потолком напряженно потрескивала, как будто от неё зависела безопасность всего мира.       У почтовых ящиков она задержалась дольше обычного. Открыла свой, достала кучу рекламных буклетов, журнал, какое-то письмо. Рейчел не читала, просто стояла и ждала. Чужой взгляд будто касался её затылка, но стоило обернуться, как появилась лишь её старенькая соседка с шестого этажа.       — Доброе утро, Рейчел, — улыбнулась та.       — Доброе утро, миссис Харриган, — ответила Рейчел, заставляя голос звучать ровно.       Она закрыла ящик, подняла сумку и направилась к лестнице. Шаги отдавались в пустоте подъезда слишком звонко, но никто не вышел из тени, никто не остановил её.       Лишь тревога шла следом до самой двери квартиры, где она наконец спряталась за двумя защёлками и цепочкой, будто это могло остановить того, кто наблюдал.        Рейчел стояла у двери, прислонившись лбом к холодному металлу. Сердце стучало слишком громко, и даже собственное дыхание казалось чужим в тишине квартиры. Она заставила себя заглянуть в глазок ещё раз — пустота. Лестничная клетка, стены, тусклая лампочка, никого.       Может, и правда перенервничала. Может, мысли разгонялись быстрее реальности. Страх ведь умеет накидывать тень даже там, где никого нет.        И вдруг — резкий звонок. Звонок, от которого сердце вздрогнуло, а пальцы сами сжались в кулак.        А потом голос.        Тихий, знакомый, дрожащий:       — Рейчел, … открой, пожалуйста. Мне нужно поговорить. Это важно.        Миссис Харриган, что всегда жаловалась на мужа, который «и после смерти шумит». Старушка никогда не приходила просто так.        Рейчел, не доверяя собственному слуху, снова посмотрела в глазок.       Старушка. Маленькая, согбенная, в своей вязаной шали. Только она.        Рейчел вздохнула, заставляя себя хоть немного расслабиться. Открыла замок… Сдвинула цепочку… Приоткрыла дверь…        И в этот миг мир треснул…        Слева, за самой кромкой дверного полотна, там, где в глазок ничего не увидишь, стоял мужчина. Высокий и элегантно одетый. С ножом в руке, уже занесённым. Не было ни секунды, ни вздоха на понимание.       Лезвие полоснуло миссис Харриган по горлу молниеносно. Старушка упала к ногам Рейчел, забрызгивая все кровью.        А мужчина уже вцепился в дверь, рывком распахнул её шире. Его голос был почти ласковым.       — Ну, здравствуй, мой шедевр…        Рейчел подняла взгляд — и столкнулась с одним-единственным, тёмно-синим глазом, смотрящим прямо в её душу…