Страшные истории для рассказа в темноте

      Спутся неделю Сьюзен и Гарри вновь пришли к Сириусу Блэку. Они принесли в два раза больше контейнеров, и это не могло не сказаться на настроении вампира. За это Сьюзен попросила его рассказать ещё одну историю.       — Раз вы здесь, значит, вам удалось сбежать из той лечебницы. Я читала про Азкабан и про… ваше обвинение. Вы первый, кто сбежал оттуда, — сказала Сьюзен.       Сириус покачал головой.       — Именно так. Я первый, у кого хватило духу и смелости совершить сей исторический момент. Раз так, то сегодня я расскажу это историю, на тот случай, если более мы уже и не увидимся.

***

      Азкабан — это место, которое разрушает тебя, а остатки былого превращает в пыль. «Лечебница строгого режима для невменяемых и социально опасных личностей» — место, в которое поселился я, Сириус Блэк, третий от своего имя.       Мой диагноз — «тяжёлая параноидальная шизофрения с каннибалистическими наклонностями». Они были так уверены. Все жертвы Реддла повесили на меня — я был просто потрясающе удобным сумасшедшим. Но я знал одну лишь правду — то, что я знал правду и был в своёём сознании, хотя и перестал быть обычным человеком. Хоть я и превратился в нежить, я не стал монстром.       Меня не кормили. Не в смысле морили голодом, нет. Они кормили меня через зонд какой-то идиотской питательной смесью. Безвкусная, серая жижа. Для человека, может, и ничего, но мой организм её отторгал. Выворачивал наружу. Врачи говорили, что это «психосоматика», что мой разум отказывается от пищи. А я медленно угасал. Таял, как свечка.       Голод… это был не просто голод. Это был зов. Инстинкт. Первобытный и абсолютно чёткий. Мне была нужна кровь. Тёплая. Живая. Я пытался объяснить… кричал, как идиот, что я вампир. Они лишь качали головами и увеличивали дозу транквилизаторов. Это было отвратительно. Я мечтал, чтобы медсестры или лечащие врачи подошли ближе, чтобы я мог почувствовать теплоту их кожи, чтобы смог… хотя бы… попытаться… вцепиться в их кожу зубами и пронзить сосуды, впитать хотя бы капли блаженной крови. Таковой была моя мечта, представьте себе!       И вот случилось чудо! В палату забежала мышь. Маленький, серый комочек жизни. Я поймал её и выпил всю кровь, до само последней капли. Один глоток — и ад отступил. Я снова мог думать. Я понял тогда: чтобы выжить, я должен играть по их правилам. Должен стать идеальным, тихим сумасшедшим.       Моя палата представляла собой куб со стенами, покрытыми мягким покрытием, чтобы нельзя было разбить голову. Но в углу, под батареей, был участок голого бетона, влажный от конденсата и соседства с океаном. Я слышал, как шумят волны, убиюкивают меня — наверное, только этот звук заставлял меня жить дальше.       Я начал работать с этим бетоном. У меня не было инструментов. Только время и отчаяние — и того, и другого у меня было навалом. Я использовал пряжку от ремня смирительной рубашки. Выломал её и месяцами, по миллиметру, долбил бетон. Днём я был смиренным, почти овощем. Ночью копал, как крот.       Доктор Снейп был главным психиатром, и этот гавнюк был самым отбитым из всех, кого я когда-либо знал. Как же сильно я его ненавидел и ненавижу до сих пор. Его ледяной, пронзительный взгляд. Вот кто тут был настоящим сумасшедшим, кого стоило бы запереть в этой дурке!       Ненавистник всех людей мира.       Его «сеансы» никогда не были попытками вылечить меня — конечно, что же во мне лечить? — это были допросы с пристрастием. Он садился напротив, складывал свои длинные пальцы и смотрел своими узкими черными глазами, словно высасывая из меня все последние соки. Уж не знаю, как я выглядел тогда — зеркала у меня не было, странно даже, почему, — но я точно знаю, что эта сволочь выглядела не лучше.       — Мистер Блэк, — говорил он своим шелковистым, ядовитым голосом. Мой учитель в школе говорил почти также омерзительно, — Давайте вернёмся к тому вечеру. К Джеймсу Поттеру. Вашему… другу.       Он всегда делал паузу перед словом «друг». Вкладывая в него всё: презрение, намёк на что-то грязное, невысказанное обвинение.       — Вы ревновали? — продолжал он. — Ревновали к его семье? К его жене? К его… сыну? Вам было завидно что у него было всё, к чему вы только лишь могли стримиться? А у вас не было ровным счётом ни-че-го.       Он тыкал в мои самые больные места, словно иголками. Говорил, что моя «вампирская одержимость» — это сублимация чувства вины. Что, убивая их, я хотел присвоить их жизнь. Он выстраивал такую стройную, чудовищную теорию, что иногда, под действием лекарств, я и сам начинал в неё верить…       Он не просто мучил меня словами. Это Снейп распорядился о смирительной рубашке на ночь. Это он приказал отбирать у меня любые мелкие предметы. Один раз он нашёл заточку, которую я сделал из пластиковой, мать её, ложки. Всего пару сантиметров. Он положил её на стол между нами.       — Для чего это, мистер Блэк? — спросил он мягко, как ребенка-идиота, — Чтобы вскрыть вены? Или же… что-то ещё?       Он не кричал и не бил. Впорочем, он заставлял санитаров делать это за себя, приговаривая своим голосом: «Пациент агрессивен, необходимы меры успокоения». После таких «мер» я по три дня не мог пошевелиться. А он приходил и снова садился напротив.       Он чувствовал, что за моей апатией что-то скрывается. Он проводил сеансы. Говорил со мной о моих «фантазиях» про вампиров. Я молчал. Иногда плакал. Делал всё, чтобы он думал, что я сломлен. Что от меня осталась лишь оболочка. Его презрение было моим прикрытием.       — Ваша никчёмная жизнь — не жизнь вовсе. Это выживание. С того самого момента, как ваша мать родила вас. Вы хотели бы стать таким же безнаказанным, как этот ваш «Реддл». Но сколько человек вы убили? Уничтожили одним лишь своим присутствием?       Он мучил, мучил и мучил. Вкупе с голодом, я хотел убить себя после его сеансов. Но я бы никогда не совершил это. Знаешь почему, Сьюзен?       Я не хотел мести. Я хотел лишь вернуться в нормальный мир, увидеть Гарри и знать, что с ним всё в порядке. Но я никогда не говорил о тебе, Гарри. Никогда не хотел, чтобы они подумали, что ты как-то замешан в этом. Что, если бы они тоже заперли тебя в соседней палате?       Прошло несколько лет. Изредка я питался теми животными, что каким-то образом проникали в мою палату — в один момент я начал думать, что это Снейп их подкидывает, чтобы понаблюдать и поиздеваться надо мной.       И вот, когда кропотливо вырытая ночами дыра под покрытием была почти сделана, начался ремонт. В нашем крыле меняли систему вентиляции. На одну ночь отключили сигнализацию на техническом этаже. Одна ночь. Я выковырял ослабленный блок, вжался в узкую щель и пополз. Вентиляционная шахта была тесной, пыльной и пахла ржавчиной. Я полз, ориентируясь только на один звук — на гул, который годами доносился до моей камеры. Гул океана. Он становился всё громче.       Вскоре шахта уперлась в решётку. И я почувствовал солёный бриз и доносившийся оглушительный рёв волн совсем рядом. Я рванул решётку ос всей мочи, и ржавый металл заскрипел, но поддался. За ней был узкий бетонный желоб — сток для дождевой воды, выходивший прямо на отвесную скалу. Внизу, в двадцати метрах, бушевал океан.       Я шагнул в пустоту, не зная, смогу ли выжить после такого.       Падение показалось вечностью. Ледяной ветр выл в ушах. А потом — удар. Вода, похожая на бетон. Тёмная, солёная бездна океана поглотила меня, швыряя о подводные камни. Я не плыл — я боролся, инстинктивно, как утопающий, хотя, казалось бы, мне уже нечего было терять. Вампирская выносливость — вот всё, что у меня было. Она не давала мне потерять сознание и умереть во второй раз.       Меня выбросило на берег за несколько миль от Азкабана. Я лежал на камнях, истекая кровью из новых ран, и кашлял солёной водой. Над головой проносились тучи, и сквозь разрывы в них проглядывали звёзды. Свободные звёзды.       Я выбрался. Всё оказалось в прошлом.       На таких моментах обычно и заканчивают историю, но не всегда оно так бывает. Я сбежал из лечебницы, но в любой момент меня могли бы поймать и вернуть. И тогда у меня точно не будет шанса сбежать дальше.       Выживание в четырёх стенах сменилось выживанием в таёжных лесах. Благо, еды мне теперь хватало, и я уже не чувствовал себя таким обессиленным. Я стал жить со зверями и медленно превращался в таких же, как они. Мне не хватало голосов людей. Иногда, засыпая, мне мерещились отдаленные голоса Гарри, Джеймса и Лили и даже Снейпа… вот теперь-то мне действительно начало казаться, что я схожу с ума.        По газетам, которые находил на помойках, по обрывкам разговоров, которые подслушивал, я узнал, что тебя отправили к Дурслям, родственникам Лили. Годриковая Впадина опустела — превратилась в заброшенный город. Прошло много месяцев после побега, когда я впервые нашёл зацепку. Интуиция или чудо — не знаю, может, и то и другое, — привели меня в Хогсмид.       И вот однажды ночью, прячась в лесу за его домом, я увидел тебя. Ты вынес мусор. Ты был таким… обычным мальчиком. И таким одиноким. Я чуть не выдал себя, чуть не бросился к тебя. Какой из меня крёстный? Я нашёл этот старый дом Оливандера, ставшим мне приютом. Остальное, Гарри, ты и сам уже знаешь.       Сириус обвёл взглядом их обоих — Гарри и Сьюзен.       — Вот и вся история, пилигримы. От одной тюрьмы до другой и к третьей. Только в этой компания намного лучше, — устало усмехнулся Сириус.       Вдруг стало слишком тихо .Гарри, вновь услышав эту историю, глубоко вздохнул, а Сьюзен молчала, глядя на Сириуса Блэка.       Она видела не вампира, не беглого преступника и сумасшедшего и не монстра. Она видела изломанного человека, прошедшего через ад, но сумевшего протащить с собой сквозь все круги кромешного ада одну-единственную, хрупкую вещь — свою человечность. Он смог выжить и сохранить ту часть себя, что делала из него человека, хотя он уже был мертв и уже не был представителем людского рода в привычном понимании.       Наверное, их дары, скорее являющиеся проклятиями, сделали из них тех, кем они являются. Сириус смирился со своей сущностью. Сьюзен, вроде бы, тоже.       Наверное, Хогсмид действительно был местом для таких, как она и Сириус Блэк — ненормальных, сумасшедших, тех, кого не примут в обычном мире. Здесь, в городке на несколько тысяч людей, шокирующих паранормальных событий происходило больше, чем по всем штатам вместе взятым, а может даже и по всему миру.       Сьюзен Паркер начал нравиться это город, и она была готова узнать его лучше.