Всё тайное становится явным

Петербург встретил нас серым, промозглым утром и бесконечной суетой вокзала. Мы вынырнули из поезда, ошеломленные грохотом, толкотней и своим собственным, еще не осознанным одиночеством в этом чужом огромном городе. Настя прижалась ко мне, и я чувствовал, как она дрожит — то ли от холода, то ли от страха. Наше новое жилье оказалось в новом доме где-то на окраине. Студия. Это слово звучало так по-взрослому, по-богемному. Реальность оказалась прозаичнее: одна комната, совмещенная с крошечной кухней, и совмещенный санузел. После просторной квартиры Настиных родителей это было похоже на клетку. — Ну... вот и наш дворец, — неуверенно пошутил я, запихивая наши чемоданы в узкий проход между дверью и кроватью. Кровать. Одна. Двуспальная, но все же одна. Мы уставились на нее, и в воздухе повисло неловкое молчание. Все наши разговоры, поцелуи в поезде — это было там, в дорожном романтическом тумане. Здесь же, в этих голых стенах, пахнущих чужими жизнями и дешевым моющим средством, все стало вдруг пугающе реальным. — Я... я буду спать на полу, — быстро сказал я, ломая это напряжение. — Куплю себе матрас. Так... удобнее. Настя молча кивнула, не смотря на меня. Она подошла к единственному окну и стала разглядывать серый двор-колодец. Ее плечи были напряжены. Я понимал ее. Это был шок. От свободы, от ответственности, от этой тесноты, которая вдруг обнажила все неоговоренные между нами границы. Первый день ушел на обустройство. Я сгонял в ближайший магазин и купил самый дешевый тонкий матрас. Теперь, чтобы добраться до холодильника, нужно было перешагнуть через мою постель. Теснота стала нашим постоянным спутником. Мы постоянно сталкивались друг с другом, извинялись, отворачивались. Воздух был густым от невысказанного напряжения. Но был и плюс. Эта самая теснота. Она заставляла нас быть ближе, чем мы планировали. Когда Настя сидела на кровати, а я на своем матрасе, наши ноги почти соприкасались. Я мог протянуть руку и дотронуться до ее щиколотки. Она могла, потянувшись за книгой, случайно задеть меня ногой. Каждое такое прикосновение было маленьким электрическим разрядом. Учеба началась, и это внесло свой разлад. Я поступил на дизайн, она — на маркетинг. Мы оказывались в разных концах города, и наши графики редко совпадали. Она возвращалась уставшая, злая от метро и чужих людей, и сразу плюхалась на кровать с таким видом, будто совершила подвиг. — Ноги болят, — капризно заявляла она, скидывая обувь. — И я хочу есть. Что у нас там? И это был мой сигнал. Мой выход. Мой священный долг. Наша маленькая кухня стала моим храмом. Я забил холодильник маслом, сливками, яйцами, сыром, ветчиной. Я научился готовить на этой одной конфорке так, что Настя закатывала глаза от наслаждения. Я пек оладьи , варил макароны с литрами соуса на сливках и беконе, делал огромные сэндвичи. И вот тогда, во время еды, все напряжение улетучивалось. Она сидела на краю кровати, я — на своем матрасе у ее ног, как верный пес, и смотрел, как она ест. Это был наш ритуал, наш якорь в этом хаосе новой жизни. — А добавки будет? — спрашивал я, когда ее тарелка пустела. — Еще бы, — томно отвечала она, протягивая мне тарелку. — Ты же знаешь, я еще не наелась. И я знал. Я видел это по тому, как ее глаза блестели, как она облизывала губы, как ее живот, освобожденный от тесных джинсов, уже мягко выпирал под домашней футболкой. Она ела за двоих. За себя прежнюю и за ту, будущую, которую мы вместе создавали. Как-то раз, через пару недель, она пришла с пары особенно злая. Какая-то однокурсница сделала ей колкое замечание по поводу того, что Настя «хорошо выглядит, видно, что не голодает». Она скинула пальто, плюхнулась на кровать и расплакалась от злости и обиды. — Дура! Сама худая, как жердь! — рыдала она, уткнувшись лицом в подушку. — Что она вообще понимает! Я не знал, как утешать словами. Поэтому я пошел на кухню. Я не готовил, а просто собрал на тарелку все самое вредное и самое любимое ею: нарезанный сыр, черный хлеб с малсом, блинчики, оставшихся с утра. Поставил перед ней вместе с кружкой кофе. — На, — сказал я просто. — Заешь. Она посмотрела на тарелку, потом на меня, снова всхлипнула, но уже как-то обреченно, и взяла кусочек сыра. Потом еще. Потом принялась за блины. Она ела с какой-то яростью, сжимая зубами еду, сметая все слезы и обиды. Я сидел на полу, обняв колени, и молча наблюдал. Я был ее громоотводом, ее тихой гаванью. Когда тарелка опустела, она откинулась на подушки, тяжело дыша. Ее глаза были красными от слез, но злость ушла. Она смотрела в потолок, а ее рука лежала на животе, который теперь был заметно округлен после такой трапезы. — Паш? — Я здесь. — Она права, — тихо сказала Настя. — Я правда поправляюсь. Джинсы с утра с трудом застегнулись. Она сказала это без упрека, с констатацией факта. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Страх, что ей это не понравится. Что она передумает. Но она повернула голову и посмотрела на меня. И в ее взгляде не было ни сожаления, ни страха. Была усталость и какое-то новое, спокойное принятие. — И что? — спросила она, и в голосе ее снова зазвучали знакомые капризные нотки. — Ты же обещал, что они будут еще туже застегиваться. Или ты уже охладел к своей миссии? Облегчение хлынуло на меня такой волной, что я засмеялся. — Ничего подобного. Это только начало. Завтра купим тебе новые джинсы. На размер больше. — На два, — лениво поправила она она, закрывая глаза. — И с высокой талией. Чтобы живот не давило. Она уснула почти сразу, с рукой на своем сытом, выпуклом животе. Я сидел на своем матрасе на полу и смотрел на нее. Нашу комнату заполнял ровный звук ее дыхания и запах еды — масла, бекона, слегка подгорелых блинов. Это был запах нашего общего дела, нашего странного, прекрасного союза. В этой тесной студии было некомфортно, неуютно и порой душно. Но глядя на ее спящее лицо и на мягкий рельеф ее тела, утопающего в кровати, я понимал, что мы на своем месте. Мы строили наш собственный, маленький, очень тесный и очень сладкий мир. И мне в нем не хватало только одного — чтобы моя кровать была поближе к ее. Но и это, я знал, было делом времени.