Всё тайное становится явным

Сто килограммов. Эта цифра витала в воздухе последние несколько недель, как священный Грааль, как магическая цель, к которой мы стремились с упорством алхимиков. И вот, утром в день ее двадцатилетия, весы безжалостно и величественно показали ровно три цифры: 100,4. Настя замерла, уставившись на табло, а потом разразилась счастливым, немного истеричным смехом. — Получилось! — выдохнула она, оборачиваясь ко мне. Ее глаза сияли слезами восторга. — Я центнер! Я настоящий центнер, Паш! Я подхватил ее на руки — вернее, сделал вид, что пытаюсь поднять, потому что сдвинуть с места эту роскошную, стокилограммовую статую было уже практически невозможно. Мы покатились на кровать, я под нее, и она, хохоча, обрушилась на меня всем своим весом, придавив меня к матрасу. Это было удушающее, восхитительное блаженство. — Поздравляю, моя королева, — прохрипел я из-под нее, целуя ее в шею, в щеки, в губы. — Ты идеальна. Вечером мы устроили праздник. Я заказал самый большой торт, какой смог найти — трехъярусный монстр с масляным кремом, шоколадом и ягодами. Но главным событием стало платье. Она надела свое самое любимое, то самое, маленькое черное, купленное полгода назад. Тогда оно обтягивало ее, подчеркивая формы. Сейчас же оно было на ней опасно мало. Ткань была натянута до предела, каждым швом крича о непосильной ноше. Оно бесстыдно облегало каждый сантиметр ее тела. Я помогал ей застегнуть молнию на спине. Это была настоящая битва. Ткань едва сходилась, я боялся, что она лопнет по шву. Но вот последний зубец вошел в застежку, и она предстала передо мной, тяжело дыша, вся пышущая жаром и смущением. — Боже, Паш, я как сосиска в тесте, — прошептала она, но в ее глазах читалось не смущение, а торжество. Она была потрясающей. Платье стало второй кожей, обнажающей все, что было скрыто. Оно туго обхватывало ее грудь, подчеркивая ее тяжесть и объем. Безжалостно стягивало ее живот, превращая его в огромный, тугой шар, выпирающий вперед. Каждая складка на ее боках, каждый мягкий валик жира на спине были видны как на ладони. Ткань натянулась на ее бедрах, сомкнутых мощных ляжках, подчеркивая их массивность. Я смотрел на нее, и дыхание перехватывало от восторга. Она не просто поправилась. Каждая ее часть стала больше, объемнее, соблазнительнее. Она была воплощением изобилия, чувственности, моей самой большой и самой прекрасной победы. Мы ели торт, пили шампанское. Она сидела на краю кровати, и платье трещало при каждом ее движении. Я кормил ее с ложки, с наслаждением наблюдая, как крем пачкает ее губы, как ее живот становится еще более наполненным и твердым. Праздник был в самом разгаре, когда зазвонил ее телефон. Она лениво протянула руку и посмотрела на экран. Ее лицо изменилось. — Папа? — удивилась она, поднося трубку к уху. — Привет... Спасибо... Я видел, как ее лицо постепенно застывает от изумления. Она перестала жевать, ее глаза стали огромными. — Что? — прошептала она. — Пап, ты серьезно? Но... как? Почему? Она замолчала, слушая, и по ее щекам потекли слезы. Но это были не слезы обиды или злости, как тогда, с матерью. Это были слезы потрясения, неверия и какой-то детской радости. — Да... да, я счастлива... Очень... — ее голос сорвался. — Спасибо... Папочка, спасибо... Она положила трубку и уставилась в пространство перед собой, не видя ничего. Слезы текли по ее щекам и капали на ее огромную, наполненную тортом грудь. — Паш, — выдохнула она. — Это папа... Он... Он подарил нам квартиру. Двухкомнатную. Здесь, в Питере. Я онемел. В ушах зазвенело. — Что? — Он сказал... — она всхлипнула и вытерла лицо тыльной стороной ладони. — Он сказал, что видел, как я изменилась. Что я стала другой. Но что я выгляжу по-настоящему счастливой. И что он доверяет тебе. Он сказал... "Раз уж вы там обосновались, так обосновывайтесь по-человечески, а не в этой клетушке"... Мы сидели и смотрели друг на друга, не в силах поверить в происходящее. Война с ее семьей была выиграна. Не через конфликт, а через любовь. Ее отец, всегда молчаливый и отстраненный, увидел. Понял. Принял. Она снова разрыдалась, но теперь это были слезы облегчения, счастья, сброшенного груза. Я притянул ее к себе, к своей груди, и она рыдала, вся ее стокилограммовая масса содрогалась в моих объятиях. Я гладил ее по спине, по ее огромным, мягким плечам, целовал ее в макушку, в мокрые от слез щеки. — Все хорошо, солнышко, все хорошо, — бормотал я, и сам едва сдерживал эмоции. — Ты заслужила это. Мы заслужили. Она откинулась назад, ее размазанная тушь делала ее похожей на маленькую, перепачканную девочку. — У нас будет настоящая спальня? — спросила она, всхлипывая. — И большая кухня? Где ты сможешь готовить? — И большая ванная, — добавил я, улыбаясь сквозь слезы. — Чтобы ты помещалась. Она рассмеялась сквозь слезы, обняла меня и притянула к себе. Ее живот, огромный и твердый, уперся в меня. Ее слезы были солеными на моих губах. Ее смех — самым прекрасным звуком на свете. Мы сидели так, среди остатков праздника, в нашей тесной, пропахшей едой студии, и держались друг за друга, как за якорь. Впереди была новая жизнь. Большая. Настоящая. Как и она. Моя стокилограммовая, прекрасная, самая счастливая на свете Настя. И я знал, что это только начало.