Всё тайное становится явным

Жизнь превратилась в сладкий, густой сироп, в котором мы медленно и с наслаждением тонули. Настя перевалила за отметку в девяносто килограммов, и ее тело продолжало расти, обретая новую, величественную инертность. Каждый ее день был ритуалом медлительности и удовольствия. Я наблюдал за ее метаморфозами с восторгом первооткрывателя. Ее неуклюжесть стала новой формой грации. В такси она с трудом втискивалась на заднее сиденье, и я, затаив дыхание, следил, как ремень безопасности с натяжением протягивается через ее полный, мягкий бок, глубоко впиваясь в плоть и подчеркивая ее округлость. Она кряхтела от неудобства, а я сжимал пальцы, пытаясь запомнить эту картину для будущих эскизов. В университете она стала заметной в прямом смысле слова. В узких коридорах она теперь шла, слегка раскачиваясь, и часто задевала кого-нибудь плечом или бедром. Раньше она извинялась, смущенно краснея. Теперь она лишь лениво отводила взгляд, принимая это как данность. Ее массивность давала ей новую, непоколебимую уверенность. Она занимала пространство. Физически. И все должны были с этим считаться. Наша студия стала ее святилищем, а я — ее верным жрецом. Ее команды, отдаваемые томным, ленивым голосом, стали законом. — Паш, — раздавалось с кровати, где она лежала, уткнувшись в сериал. — Купи мне тех эклеров, что с вишней. В той пекарне у метро. И чтоб свежие. Не было и мысли возразить или предложить что-то менее калорийное. Я уже надевал куртку, счастливый, что могу исполнить ее прихоть. — Паш, почеши мне спинку, я сама не дотянусь, — она ложилась на живот, и ее спина, широкая и мясистая, с ямочками у основания позвоночника, представала передо мной как бескрайнее поле для ласк. Я садился рядом и подолгу водил пальцами по ее теплой коже, а она издавала тихие, довольно звуки, похожие на мурлыканье большой, сытой кошки. Ее аппетит стал легендарным. Она могла после плотного ужина доедать арахисовую пасту прямо из банки, облизывая ложку с таким сладострастием, что у меня тут же вставал. Она уже не просто ела. Она вкушала. Она наслаждалась каждым кусочком, каждым калорийным граммом, который я для нее приготовил или купил. Интимная жизнь наша тоже преобразилась. Она стала более изощренной, медленной, направленной на получение максимального чувственного наслаждения. Главным объектом влечения было ее тело. Все ее. Как-то раз я разложил ее на чистой простыне и принес из кухни банку взбитых сливок из баллончика. Она смотрела на меня с хитрой, понимающей улыбкой. — Холодно, — прошептала она, когда я выпустил первую порцию холодной, белой пены ей на живот. — Потерпи, — я пригнулся и начал слизывать ее губами и языком. Сливки были сладкими и жирными. Они таяли на ее горячей коже, смешиваясь с ее собственным запахом. Я покрывал ими ее массивные груди, ее бока, ее полные ляжки. Я был художником, а ее тело — моим холстом. Я слизывал с нее, чувствуя под губами упругость ее плоти, мягкость жира, твердость мышц, скрытых под ним. Она стонала, впиваясь пальцами в простыню, ее тело извивалось под моими прикосновениями. Она была вся — одно большое, чувственное наслаждение. В другой раз мы использовали мед. Тягучий, золотистый, липкий. Я поливал им ее, наблюдая, как сладкие струйки стекают по складкам ее живота, затекают в пупок. Я слизывал его долго, мучительно медленно, а она корчилась от нетерпения, умоляя меня закончить. Но главным был даже не секс. Главным было то, что происходило после. Когда она, уставшая, сытая и довольная, переворачивалась на бок, подставляя мне свою спину, а я прижимался к ней сзади, обнимая ее за ее огромный, мягкий живот. Я чувствовал каждое ее дыхание, каждое биение ее сердца. Я тонул в ней, в ее теплоте, в ее мягкости. В этих объятиях не было страсти. Была абсолютная, всепоглощающая нежность. Я был ее кормильцем, ее слугой, ее поклонником. А она была моей богиней, моим смыслом, моим самым главным и самым прекрасным творением. И каждый ее сантиметр, каждый новый килограмм были доказательством моей любви. Мы были идеальны в своем диссонансе: ее массивная, царственная лень и мое рабское, обожающее служение. И я не желал ничего другого.