Всё тайное становится явным

Новая квартира, просторная и светлая, казалась, открыла в Насте второе дыхание. Но у каждой медали есть обратная сторона. Ее тело, такое любимое и лелеемое мной, начало подавать первые тревожные сигналы. Все началось с мелочей. Мы решили пройтись до нового супермаркета, всего пару остановок. Раньше она бы дошла не спеша, пусть и с одышкой. Теперь же уже через сотню метров ее дыхание стало сбиваться, прерываться на хриплые, короткие вздохи. Она молчала, упрямо глядя перед собой, но я видел, как на ее лбу проступают капельки пота, а рука, сжатая в моей, стала влажной. — Давай присядем, — предложил я, указывая на скамейку. — Не надо, — отрезала она, но голос ее потерял привычную томную властность и звучал сдавленно. — Я просто... не торопись так. Она замедлила шаг почти до полной остановки, переваливаясь с ноги на ногу. Ее массивные бедра двигались с трудом, а полные ляжки терлись друг о друга с громким, теперь уже не возбуждающим, а пугающим шелестом. Мы шли еще минут пять, и каждый шаг давался ей все тяжелее. В конце концов, она просто остановилась, оперлась рукой о фонарный столб и, тяжело дыша, покачала головой. — Все. Не могу. Вызывай такси. В глазах у нее стояли слезы злости и беспомощности. В такси она молчала, отвернувшись к окну, и я видел, как ее плечи вздрагивают. Я чувствовал себя виноватым. Я был тем, кто довел ее до этого. Мое обожание, моя страсть обернулись побочным эффектом в виде одышки и невозможности пройти и пятисот метров. Дома она плюхнулась на диван, и ее тело, такое обычно упругое и наполненное, обвисло, словно сдувшийся шарик. Она дышала глубоко и редко, с усилием. — Насть, может, стоит... — я осторожно сел рядом и положил руку на ее колено. — Может, немного сбавить темп? С питанием? Она резко повернула ко мне лицо. В ее глазах горел огонь. — Что? — ее голос прорезал воздух, как лезвие. — Ты это серьезно? Ты хочешь, чтобы я стала опять... как раньше? Худой и несчастной? — Нет! Конечно нет! — я запротестовал, сжимая ее руку. — Просто... я волнуюсь. Ты же сама видишь, тебе тяжело. Одышка... это не шутки. Она откинулась на спинку дивана, и ее взгляд стал отстраненным. Она провела ладонями по своим бокам, по животу, с нежностью, граничащей с одержимостью. — Я знаю, что тяжело, — тихо сказала она. — Но это моя тяжесть. И она мне нравится. — Она посмотрела на меня, и в ее глазах уже не было злости, а лишь спокойная, непоколебимая уверенность. — Паш, я не хочу бегать марафоны. Я не хочу быть моделью. Я хочу быть твоей. Твоей пышной, ленивой кошечкой, которая ждет тебя дома на диване, пока ты носишь ей вкусняшки. Я хочу, чтобы ты приходил домой и тонул во мне. В моей мягкости. В моем тепле. Разве этого мало? Ее слова, сказанные тихим, убежденным голосом, ударили меня прямо в сердце. В них была вся ее суть. Ее выбор. Ее счастье, каким бы извращенным оно ни казалось со стороны. — Конечно, мало! — прошептал я, прижимаясь губами к ее полной, мягкой руке. — Ты знаешь, что для меня это все. — Тогда хватит паниковать, — она улыбнулась, и ее лицо снова стало тем самым, любимым — капризным и властным. — Просто люби меня. Всю. Такую. Но семя тревоги уже было посеяно. Я видел, как она вздрагивает, когда резко встает, как у нее темнеет в глазах. Я слышал, как ее дыхание сбивается даже после недолгого стояния у плиты. Через пару дней, когда она, смеясь, пыталась догнать меня до лифта и чуть не упала от головокружения, я настоял. — Хорошо, — сдалась она наконец, с выражением глубокой обиды на лице. — Я схожу. К терапевту. Только чтобы ты отстал со своим нытьем. Она записалась на прием через приложение, тыкая в экран телефона своим пухлым пальчиком с таким видом, будто подписывает себе смертный приговор. — Доволен? — бросила она мне, откладывая телефон. — Теперь я официально больная толстуха. — Ты официально моя любимая толстуха, — поправил я ее, обнимая за плечи и чувствуя, как под моими пальцами подается теплая, бархатистая кожа. — И я просто хочу, чтобы ты была здорова. Чтобы мы могли делать это еще очень-очень долго. Она фыркнула, но прижалась ко мне, позволив себя утешить. Мы сидели так на нашем большом диване, в нашей светлой квартире, и будущее, такое сладкое и такое пугающее, витало в воздухе, пахнущем ее духами и моей тревогой. Завтра — врач. А пока она была здесь, со мной. Моя. И это было главное.