Всё тайное становится явным

Дверь закрывается за мной с глухим, привычным щелчком. Я сбрасываю туфли, вешаю куртку, и первое, что бьет в нос — это густой, согревающий душу запах наваристого борща. Тяжелый, сладковатый дух тушеной свеклы, мяса, сметаны. Домашний. Наш. Воздух в прихожей теплый и плотный, им трудно дышать, но это наша атмосфера, наш мирок, и я вдыхаю его полной грудью, смывая с себя всю усталость рабочего дня. И вот из кухни появляется Она. Моя жена. Настя. Ее тело — это монумент. Монумент нашей любви, нашему странному и прекрасному пути. Ее грудь, огромная и упругая, тяжело колышется под тонкой тканью домашнего халата, который она давно перестала застегивать. Он просто накинут на нее, и полы его безнадежно не сходятся на ее животе. А живот... Боже, ее живот. Круглый, твердый, выступающий вперед, как спелый, тяжелый плод. Он напоминает мне о каждой ложке борща, каждом куске торта, каждом моем кулинарном подвиге. Он — моя главная работа, моя гордость. Ее бедра, мощные, как у нереиды, плывут перед ней, заполняя собой весь дверной проем. Она движется медленно, переваливаясь, с той самой грацией мастодонта, которую я так обожаю. Каждый ее шаг — это утверждение ее права на это пространство, на этот мир, на меня. — Голодный, мой кормилец? — ее голос томный, влажный от только что попробованного супа, низкий и бархатный. Она подходит ко мне, и я тону в ее объятиях. Мои руки скользят под халат, находят ее теплые, мягкие бока, знакомые каждую складочку. Я прижимаюсь лицом к ее шее, вдыхая запах борща, ее духов и что-то неуловимо ее, родное. — Я дома, — выдыхаю я. И это значит все. Она ведет меня на кухню, и я покорно иду, ведомый ее величием. Я сажусь за стол, а она с трудом, кряхтя, усаживается напротив. Ее живот упирается в столешницу. Она накладывает мне в тарелку густой, красный борщ, кладет ложку густой сметаны, кусок черного хлеба. Я ем. Она смотрит на меня, и в ее глазах читается то же самое обожание, что и в моих. Для нее процесс моего кормления — тоже ритуал. Я ем за двоих. За нас. Когда тарелка пуста, я откидываюсь на стуле, сытый и счастливый. Она смотрит на меня с хитрой, капризной ухмылкой. — А теперь помоги твоей пышной жене дойти до дивана, — говорит она, протягивая мне руку. — И помассируй спинку. Я сегодня целый день варила для тебя этот борщ. Я заливаюсь счастливым смехом. Мы оба знаем, что она встала с дивана только для того, чтобы перелить борщ из кастрюли в тарелку. Но это наша игра. Наш договор. Я помогаю ей подняться, чувствуя под рукой всю ее мощь, всю ее тяжесть. Мы идем в спальню, и она плюхается на кровать, которая под ней густо вздыхает и прогибается. Халат окончательно распахивается, и я вижу ее во всей красе — мою прекрасную, мою огромную, мою ненасытную жену. Она лениво переворачивается на живот, и ее спина, широкая, мясистая, испещренная милыми ямочками и складками, предстает передо мной как бескрайнее поле для ласк. Я начинаю массировать ее, вжимая пальцы в теплую, бархатистую кожу. Она стонет от наслаждения, и каждый ее стон для меня — музыка. Потом она оборачивается, и в ее глазах я вижу не просто усталость или лень. Я вижу абсолютное, безраздельное счастье. И знаю, что и в моих глазах — то же самое. Мы достигли того, о чем я даже боялся мечтать, засматриваясь на нее когда-то в школьном классе. Мы построили наш мир. Мир, в котором ее килограммы — это мера нашего счастья, а моя любовь — единственная диета, в которой она нуждается. — Я тебя обожаю, — говорю я, целуя ее в плечо. — Я знаю, — отвечает она, и ее голос звучит счастливо и устало. — А теперь иди ложись рядом. Твоя пышная жена хочет спать. Я ложусь рядом, обнимаю ее за ее огромный, мягкий живот, прижимаюсь к ее спине. И засыпаю с одной мыслью: я абсолютно, безоговорочно счастлив. Мы оба. Конец.