Всё тайное становится явным

Сто тридцать килограммов. Эта цифра витала в воздухе, как финишная лента на долгом, сладком марафоне. Настя не просто носила этот вес — она им владела. Каждый килограмм был обжитым, освоенным, любимым пространством. Ее тело стало архитектурным сооружением, доминирующим в нашем доме. Когда она проходила из комнаты в комнату, казалось, движется не она, а вокруг нее расступается пространство. Ее бедра, мощные и округлые, все с большим трудом проходили в стандартные дверные проемы, и она входила прямо, с спокойной уверенностью мастодонта. Ее походка была неторопливой, величавой; каждый шаг отдавался глухим, основательным стуком, а ее массивные, сдобные ягодицы и тяжелая грудь колыхались в своем, лишь им ведомом ритме. Она заполняла собой все. Диван прогибался под ее весом, образуя уютное, глубокое гнездо. Кресло в гостиной стало исключительно ее троном, его подушки навсегда сохранили отпечаток ее пышных форм. Даже в нашей большой двуспальной кровати она занимала теперь большую часть, раскидываясь во сне с царственной небрежностью, ее рука или нога неизменно оказывалась на мне, пригвождая меня к матрасу теплой, тяжелой и такой желанной ношей. Она полностью приняла свою роль. Роль богини изобилия, ленивой кошки, возлюбленной, жены. Ее капризы стали не прихотью, а законом, который я исполнял с рабским обожанием. «Паш, подай мне те печеньки, с верхней полки, я не дотягиваюсь». «Паш, помассируй спину, а то затекла». И я служил, счастливый и гордый. В день, когда весы показали 128.9, я понял, что приближается время. Наш долгий путь, наше странное, прекрасное путешествие подходило к своей логичной кульминации. Я хотел отметить это. Увековечить. Одним утром, проводив ее на пары (она все еще изредка ходила на них), я отправился на рынок. Я выбрал самого большого, самого жирного гуся. Потом в кондитерской заказал торт «Прага» — ее любимый, с толстым слоем шоколадного крема и вишневой пропиткой. Весь день я провел на кухне. Духовка гудела, наполняя квартиру умопомрачительными запахами запеченного мяса, сладких фруктов и пряностей. Я накрыл на стол в гостиной, достал свечи, лучшее вино. И самое главное — маленькую бархатную коробочку, спрятанную в кармане несколько дней назад. Я положил ее под торт, в коробку из-под пирожных. Это было глупо и по-детски, но мне казалось, что так будет правильнее. Наш путь начался с еды, едой же должен был и увенчаться. Она вернулась поздно, уставшая, сонная. — Ух, что это так вкусно пахнет? — лениво спросила она, снимая пальто и с трудом нагибаясь, чтобы снять туфли. Я вышел к ней навстречу, взял ее за руку и подвел к столу. Ее глаза округлились от удивления, а потом засияли. — Паш! Что это? У нас что, день рождения у кого-то? — У нас, — сказал я, усаживая ее во главе стола. — У нас с тобой. Сегодня наш праздник. Мы ели. Она наслаждалась каждым кусочком, хвалила меня, смеялась, рассказывала о своем дне. Я смотрел на нее, на ее сияющее, полное, счастливое лицо, и мое сердце готово было разорваться от любви. Она была здесь. Вся. Моя. Когда основное блюдо было съедено, я встал и с торжественным видом внес торт. Поставил его перед ней. — Десерт, мадам. Она с восторгом потянулась за ножом, но я остановил ее руку. — Подожди. Тут... сюрприз внутри. Она подняла на меня удивленные глаза, потом с любопытством приподняла крышку коробки. Увидев среди пирожных бархатную коробочку, она замерла. Ее взгляд метнулся на меня, полный немого вопроса. Я взял коробку, открыл ее и опустился перед ее стулом на одно колено. В бархате лежало простое золотое кольцо с небольшим бриллиантом. — Настя, — начал я, и мой голос дрогнул. Я взял ее руку — полную, мягкую, с ямочками на костяшках пальцев — и прижался к ней губами. Она пахла сладким кремом и ею. — Мы прошли такой долгий путь. Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете. Ты — мое самое большое, мое самое прекрасное творение. Станешь ли ты моей женой? Официально. Навсегда. Она не ответила сразу. Слезы брызнули из ее глаз и покатились по ее полным, румяным щекам. Она смотрела на меня, на кольцо, и ее губы дрожали. — Дурак, — прошептала она сквозь рыдания. — Конечно, стану. Кому еще я такая нужна? Я снял кольцо с бархатной подушечки и с трудом, но с бесконечной нежностью надел его на ее безымянный палец. Оно село идеально. Она поднялась со стула, и ее огромное, прекрасное тело обрушилось на меня в объятиях. Мы сидели на полу, среди крошек от ужина, и она рыдала у меня на плече, а я гладил ее по спине, по ее широким, мощным плечам, и смеялся сквозь собственные слезы. — Я тебя люблю, — бормотала она, целуя меня в шею, в щеки, в губы. — Я тебя люблю, мой кормилец, мой муж. Она была вся моя. Теперь — официально. Моя пышная, моя прекрасная, моя ненасытная невеста. И наш пир только начинался.