So klingt Liebe

Этот день ничем не отличался от остальных. Обычный, серый, осенний день. На улице тихо моросил дождик. Слёзы неба негромко разбивались о ткань тёмного зонта, чей владелец терпеть не мог дождь, да и вообще — осень в целом. В эту пору года мужчину раздражало буквально всё, и он становился куда более вспыльчивым, чем летом, зимой или весной. Надо отметить, что весна влияла на него в лучшую сторону: тогда мужчина становился более общительным, ласковым, тактильным и вообще — любвиобильным. Размышляя о том, как было бы хорошо, если бы весна никогда не заканчивалась, или хотя бы не существовало осени, не заметил знакомую фигуру — до тех пор, пока не столкнулся с ней. Мужчина уже хотел что-то сказать, но передумал. Чёрные, как смола, непослушные волосы средней длины обрамляли изящную, тонкую шею и рельефные плечи. Чёлка, которая обычно была идеально уложена, теперь свисала на карие глаза с мягким бордовым оттенком. За спиной красовались два чёрных, словно ночь, крыла с серебряной окантовкой. Их владелец забыл дома зонт и из-за этого промок до нитки. Им был никто иной, как сам Третий Рейх. Союз, видя, как ариец дрожит — то ли от холода, то ли уже от нервов, — снял своё пальто и накинул его на плечи третьего. Бывший нацист не сразу понял, что вообще произошло, но, увидев перед собой своего «хорошего знакомого» в шапке-ушанке, тихо посмеялся. — Hey, Union, magst du auch nicht Herbst? (Хэй, Союз, тебе тоже не нравится осень?) — Будто ты сам не знаешь ответ. Статный мужчина, на удивление, улыбался, словно шутя. Причиной этой лёгкой улыбки была сама встреча двух государств. Ну, и вдобавок чёлка шатена выглядела действительно смешно. Когда до немца дошло, что Союз улыбается не только из-за встречи, но и из-за его причёски, он недовольно, даже осуждающе, посмотрел на того. — Sag nichts. Und... Danke für deinen Mantel, der ist warm und trocken. (Ничего не говори. И... спасибо за твоё пальто, оно тёплое и сухое.) Последние слова были сказаны искренней благодарностью. Взгляд третьего стал куда теплее, чем прежде. — Та без б! Мне в радость тебе помочь. Кстати, а куда ты путь держал? — Nach Hause. Und du? (Домой. А ты?) — О, так ты тоже домой? Может, ко мне? У меня дети сейчас у РИ, дома я один, скучно. Кстати, как там Германия? Рейх замер при упоминании своего сына. Мальчик, к сожалению, находился в очень плохом состоянии — постоянно страдал от тревожности, которая почти всегда сопровождалась дереализацией. Повышенная тревожность передалась по наследству. Третий тоже страдал от неё, но сейчас эти «припадки» случались куда реже. Он привык к ним и вёл себя как обычно, будто ничего не менялось. Фриц мялся на месте, подбирая слова, чтобы выразиться понятнее. — Ну... Германия сейчас в не самом сладком состоянии. Er hat irgendwelche psychologische Probleme... Tut mir leid, aber ich kann nicht zu dir kommen... Kann sein, dass du kommst zu mir? (У него есть кое-какие психологические проблемы... Прости, но я не могу прийти к тебе... Может, ты придёшь ко мне?) Союзу было всё равно, к кому идти — главное, что они проведут время вместе, как в старые добрые времена. Поэтому он сразу согласился. По дороге домой шатен прижимался к коммунисту, стараясь укрыться под чужим зонтом. А что русский? А ему было лишь в радость. Из головы не выходили сцены из их подросткового возраста, когда они встречались. Будучи юными и неопытными, двое парней полюбили друг друга. Они просто обожали гулять под дождём. Точнее, это любил Рейх — Советы часто вспоминал, как его партнёр выбегал из-под зонта любимого и носился под слезами неба. Тогда они оба были счастливы. Совка радовало, что Третий рад. Бывшему нацисту тогда было около 14, а русоволосому вот-вот должно было исполниться 18. Сейчас одному из них 32, а второму 36. Много воды утекло с тех пор. Прошло уже 18 лет, и за это время многое изменилось — особенно отношения между арийцем и советским гражданином. Война, которая забрала столько невинных жизней, принесла столько потерь, разрушений, жертв, слёз и боли... Она перевернула всё с ног на голову. Никто так и не знает, что сподвигло Фрица на тот шаг. Да и он сам не знал наверняка. Просто в какой-то момент стал изолироваться от мира всего, прятаться в своём воображаемом мирке. Но однажды он перестал видеть грань между реальностью и фантазией. Неудивительно: немец уже был зависим от своих грёз. Они дурманили, не позволяли ясно мыслить и сопровождались дереализацией, так что ему было тяжело сопротивляться. То есть, это и стало причиной войны? Отчасти — да, но не полностью. Были и другие причины, но какие именно — даже сам зачинщик до конца не понял. --- Мужчина чувствовал себя виноватым почти перед всеми, особенно перед Совком. Его взгляд был устремлён в пол, пока они шли под одним зонтом, держась под руку. Союз, конечно, заметил, что с Рейхом что-то не так, но промолчал, решив поговорить уже дома — за кружкой тёплого чая или кофе. Дойдя до небольшого двухэтажного дома, бывший нацист достал ключ и молча открыл дверь. К ней сразу подошёл Германия, но, увидев нежданного гостя, отшатнулся. Сам Советский Союз пожаловал — вот это да. Взгляд младшего метался от СССР к отцу. Тишину прервал старший немец: — Кхм... Германия, Совок к нам зайдёт ненадолго, хорошо? Не переживай. Мужчина потрепал сына по волосам. Герман улыбнулся и молча ушёл к себе. Революционер повернулся к арийцу, усмехаясь: — Ты серьёзно не предупредил его о том, что придёшь не один? — Ну, я же с тобой под руку шёл. Ты видел, чтобы я телефон доставал? — А, ну так это всё решает. Чего ж ты сразу не сказал? — с издёвкой произнёс Советы. Наци лишь закатил глаза и, ничего не ответив, пошёл на кухню, жестом приглашая гостя за собой. Коммунист быстро снял верхнюю одежду и обувь, последовал за хозяином. — Что будешь? Чай, кофе, может, какао? — спросил Третий. — Давай чай. — Какой? Чёрный, зелёный, ягодный, фруктовый или ромашковый? — уточнил он — Ягодный, пожалуйста. Шатен кивнул и занялся приготовлением. Он заварил чай гостю, а себе сделал тёплое какао. Поставив чашки на стол, достал тарелку и насыпал туда свежие печенья — всё как надо. Когда они наконец сели за стол, Союз начал разговор: — Итак, что можешь рассказать? Фриц пожал плечами. — Ну, а что тебе интересно? Спустя несколько мгновений молчания, тот ответил: — Из-за чего ты напал на меня? Что ты чувствовал во время войны? — Это... — немец замялся. — Сам не знаю, из-за чего. Я словно потерял контроль над рассудком, полностью ушёл в себя и в свой выдуманный мир. А они... — Кто «они»? — перебил его Советы. — Малейн, Дитрих и Гюнтер — главные герои моего мирка. Они стали давать странные советы и убеждать меня сначала в том, что раздел Польши — неплохая идея. А потом нападение на тебя казалось действием «на опережение». Они говорили, что ты ненавидишь меня и хочешь напасть на меня... Судя по тому, как ты стал проводить со мной меньше времени. Но сейчас я понимаю — ты не ненавидел меня. Просто не мог найти время. Из-за работы. Да и у меня его особо не было. Поэтому мы и не виделись. — И то верно, — согласился русский. — Только вот то, что мы не виделись, — было полбеды. Взгляд бывшего нациста мгновенно стал холодным. — А что ещё? — Ещё то, что ты проводил почти всё своё «драгоценное свободное время» с Китаем, а не со мной. Русоволосый встретился с ним взглядом. — Ты что, ревновал? — Да, сука, ревновал. Ревновал, как чёртова собственница! А они, особенно Малейн, только подливали масла в огонь. Не просто заставляли ревновать, а накручивали — что я тебе не нужен, не любим, что ты меня ненавидишь. Совет лишь разочарованно вздохнул, наклонил голову вбок и посмотрел в карие глаза с мягким бордовым оттенком. — Я никогда не ненавидел тебя, Рейх. Никогда. Шатен замер. Трудно описать, как много значили для него эти слова. Они будто сняли часть того огромного груза, что он нёс всё это время. СССР взял его ладонь в свою. — Ты можешь рассказать мне всё, от и до. Тогда я не смог тебе помочь из-за твоего молчания. Так что прошу — расскажи, что тебя тревожит. Хозяин дома молчал. Не знал, с чего начать и стоит ли вообще. — Хорошо, я расскажу тебе, но, думаю, на сегодня хватит, — с мягкой улыбкой произнёс он. Советы лишь громко вздохнул, покачал головой и отпил немного чая. — Ладно... — проговорил он настороженно.