So klingt Liebe

Ещё какое-то время те просто молчали, не зная, как дальше продолжить диалог. Тишину между ними нарушал лишь дождь, который становился всё сильнее. Можно было услышать, как слёзы неба громко разбиваются о поручни балкона второго этажа и крышу. Небо полностью затекло тёмными красками, которые были нанесены, словно дрожащими руками. Они могли бы так молчать и дальше, если бы не Германия. Парень зашёл на кухню и окликнул своего отца: — Vater, ich gehe zu meinem Freund, ok? (Пап, я иду к своему другу, хорошо?) — Welcher Freund? (Что за друг?) — мужчина повернул голову, глядя на сына. — Also, Polen. (Польша.) — Dann gut. Viel Spaß noch! (Тогда хорошо. Повеселитесь!) — Dankeschön! Du bist der beste Papa in der Welt! (Спасибо! Ты лучший отец в мире!) — Удачи вам! — пожелал Союз, прежде чем Герман успел уйти. В ответ он услышал, с заметным акцентом: «Спасибо, и вам!» — и это было по-своему мило. Рейх вновь перевёл взгляд на своего гостя. — Ну-у... — Ну-ка, поверни голову, — задумчиво произнёс Советы, словно что-то не давало ему покоя. — Ладно... Он повернул голову вправо, открывая старый шрам — тот самый, который СССР ему оставил во время войны. Оба об этом прекрасно помнили. Рука с серпом взмыла в воздух, а после резко опустилась, оставляя за собой неровный, кровавый след на шеи Третьего. Это было действительно больно и опасно для его жизни. Русский молча подошёл ближе. Немец следил за его действиями. — Что ты… — не успел он договорить, как почувствовал лёгкое прикосновение к шраму — сначала подушечками пальцев, потом лёгкий, почти невесомый поцелуй. Щёки богравеют, сердцебиение учащается. Странное чувство ностальгии и смущения окутывает бывшего нациста. Он удивлён, но не меньше — смущён таким странным поведением со стороны своего друга. Совок отстранился и встретился с ним взглядом. Руки шатена сами потянулись к лицу коммуниста. Повисла пауза. На этот раз — не неловкая, не тревожная, а спокойная, теплая. Молчание, которое было ясно лучше любых слов. Так проходит ещё немного времени. Рейх вдруг осознаёт, что сын ушёл к поляку с ночёвкой, а значит, впереди — ещё одна мучительная ночь. Бессонница всегда терзала его, поэтому он часто сидит на стуле рядом с кроватью младшего и гладит того по голове. Это помогает от всяких навязчивых мыслей. В глазах наци появляется что-то живое, тёплое, когда он спрашивает: — Останешься на ночь? Не хочу быть дома один. — Конечно. Ответив, ревоулицеонер выпрямился, подошёл к окну и взглянул, что происходит на улице и какая там погода. Чёрные тучи стали медленно, но верно уходить, только вот солнце ушло вместе с ними, свалив всё освещение на луну. Огоньки в чужих окнах изредка мерцали, но большинство уже были погружены в тьму. Вдоль дорог, во дворах уже тускло горели фонари. Сколько они просидели на кухне? Может час,  может полтора, никто не знает точно. Союз взглянул на часы. — Уже почти девять, представляешь? — Вот это мы засиделись. Хотя ты всё равно остаёшься, так что переживать не о чем. В ответ тот лишь кивнул.