So klingt Liebe

Ещё какое-то время они разговаривали на не очень серьёзные темы. Потом оба искупались и решили ложиться. Рейх лёг на кровать в своей комнате, а Союзу расстелил диван в гостиной. На удивление, немец достаточно быстро уснул. Только вот его сон явно не был сладким. Сейчас он был у себя в комнате, ему 13. Дверь, которая обычно была закрыта, была открыта настежь. В дверном проёме стоял отец Рейха и орал на него. За что? За то, что Третий слишком поздно сел за уроки, по крайней мере, для своего отца. Он резким движением руки смёл к чёрту большинство рисунков сына. На столе также стоял стакан с водой и краски… стакан разбился вдребезги, а краски разлились по полу, уничтожив творчество младшего. Молодой парень вздрогнул от звука разбитого стекла, и по его щекам сами собой покатились слёзы. Но отцу это было плевать, он продолжал орать: — Да ты просто ахуевший идиот, бездельник! Ничего, кроме своих разговоров с самим собой, не умеешь! Никому ненужное ничтожество! — слова эхом разносились по комнате. Вдруг раздался резкий удар по голове подростка. Страшно, больно, и что-то ещё… но что? Злость? Обида? Нет. Ненависть. Ненависть к собственному отцу. Он бил его всегда, с раннего детства, но это… это была последняя капля. В голове слишком много мыслей: о побеге, о самовыпиле, о мести — всё смешалось в один большой мысленный ком. Вскоре родитель покинул комнату, громко хлопнув дверью. Юноша остался наедине с самим собой. Он всё ещё плакал, и это его бесило — слабость. Он проявляет слабость, значит, он жалок. Затылок всё ещё болел, тело дрожало, ноги подкашивались, крылья тоже дрожали. Рейх стоял на месте и смотрел на свою тень. У него был один принцип: слёзы = слабость = боль = успокоение. Именно так его воспитал отец. Поэтому он впился ногтями в шею, чтобы успокоиться и прекратить реветь, как какая-то слабачка. Но не тут-то было. Сейчас он не мог остановиться. Почему? Потому что его отец довёл его до нервного срыва. Как же херово. Третий продолжал царапать себя по шее, а потом почти начал выдёргивать волосы, говоря самому себе: — Это он виноват. Во всём этом он виноват. Сука, он растил меня исключительно грубой силой. Ненавижу его. Ненавижу! Я же совсем недавно получил 1 по английскому и 2 по математике, и я ещё идиот?! (В Германии 1 = 5 по нашей системе, 2 = 4.) Идиот тут только он, если не понимает, что я могу всё сделать быстро! Я больше не могу так жить! Не могу жить с этим человеком! Но к кому идти?.. Ах, блять, я же никому ненужен! Чуть не забыл! Он падает на колени, закрываясь крыльями. Сидит так ещё некоторое время, а потом резко поднимается, будто осознав что-то. До него дошло, что он может укрыться у ЯИ. Девушка уже в свои 15 лет жила одна. У неё была небольшая двухкомнатная квартира, но очень даже уютная. Ещё был вариант сбежать к АВ, к дяде, который научил Рейха рисовать и играть на пианино. Хм, звучит неплохо. В крайнем случае оставался ещё дедушка Пруссия, который всегда был готов защитить внука от сына, прекрасно зная обо всех обстоятельствах в доме. Ариец стоял так ещё несколько секунд, а потом, накинув на себя пиджак, тихо вышел из дома. Уже через 30 минут он сидел на кухне у ЯИ, со слезами на глазах рассказывая всё ей. Девушка обнимала парня, пытаясь успокоить, поглаживая по плечам и говоря, что он в безопасности. И вроде это действительно помогало. В дверь раздался стук. Старшая взглянула на Рейха. — Можешь открыть? — Хорошо. Уже успокоившийся парень открыл дверь, но там никого не было, лишь тьма. Он уже собирался закрыть дверь, как его резко схватили за руку и потянули на себя. Немец вскрикнул. Силуэт из темноты и третий падали вниз, словно проваливаясь в бездну. Парень судорожно пытался взмахивать крыльями, но ничего не выходило… Он резко сел на кровати. Дыхание сбивалось, глаза бегали, тело дрожало, крылья были распахнуты. Через некоторое время, поняв, что это лишь сон — глупый кошмар — он попытался успокоить сердцебиение и дыхание. Но не тут-то было. Дереализация с деперсонализацией пришли вместе, из-за сна с воспоминаниями и стрессом. — Scheiße… — выругался себе под нос немец, когда всё стало казаться нереальным. Он стал задавать себе вопросы вроде: «А зачем я существую? Что такое жизнь?» — когда его мысли прервал лёгкий стук в дверь. — J-ja, geh rein. (Д-да, заходи.) В комнату третьего зашёл Союз. Он сразу заметил, что с Рейхом что-то не так. Садясь рядом, мягко приобнял его за плечи. — Я просто не могу уснуть, поэтому решил проведать тебя. Как я вижу, ты только что проснулся от кошмара, или типа того? Шатен молча кивнул, инстинктивно прикрывая себя крыльями. Когда-то его крылья были большими, объёмными, невероятно красивыми. А сейчас они выглядели не очень. Ещё давно, при пожаре в Рейхстаге, они загорелись. Тогда ему удалось их почти сразу потушить, но летать больше он не мог. И, вдобавок, во время войны, они тоже достаточно сильно пострадали, поэтому крылья больше не были такими красивыми. Русский аккуратно дотронулся до них, слегка раздвинув, чтобы увидеть лицо Рейха. — Хэй, посмотри на меня, — успокаивающе произнёс Союз. Он аккуратно взял ладонь немца в свою и прижался щекой. Третий поднял взгляд на друга. — Чувствуешь мои прикосновения и тепло? Видишь, мы реальны. Я рядом. Союз говорил так, будто сразу понял, что у бывшего нациста приступ дереализации, а не просто тревога. И именно этими словами пытался успокоить. Дыхание начало успокаиваться, мир вновь стал реальным. — J-ja, я чувствую… — тихо проговорил Рейх. Союз улыбнулся уголками губ. Он видел, что другу стало легче, и это его радовало. — Вот и хорошо. Немец аккуратно прижался к нему. Ему стало спокойнее. Союз обнимал и легонько гладил крылья, пропуская пальцы между перьев у основания. Эти прикосновения успокоили Рейха, и он уснул прямо на социалисте. Так они и уснули.