Не хочу тебя оставлять

      Тилл уже и не думал, что сможет открыть глаза. Он проиграл Луке, ему прострелили шею, это должен был быть конец. Даже после этого жизнь не покинула его, будто решив добить по-другому.       Первое, что увидел Тилл после своего пробуждения, был призрак человека, которого он бы хотел сейчас видеть в последнюю очередь. Иван, такой же идеальный, каким всегда был, возвышался над ним в белоснежном костюме шестого раунда. Образ совершенной куклы портило лишь выражение лица — на нëм застыла холодная, высокомерная насмешка и полные безразличия тëмные глаза. Они будто приковали его к месту, не давая возможности пошевелиться, только смотреть, смотреть, смотреть…       Он издевался над ним, но совершенно не так, как это обычно бывало. Иван никогда не обвинял его, не говорил Тиллу, насколько тот бесполезный, пусть это и было так. После всех ошибок в прошлом это лишь малая часть того, что ему предстояло пройти, дабы искупить свою вину. Это было проклятьем, которое осталось после смерти Ивана.       Это была его карма.       Каждый день галлюцинация напоминала о том, какой ценой Тилл всё ещё оставался жив. Клеймо на шее горело огнём, терзая кожу желанием расцарапать его, чтобы когда-нибудь оно исчезло за шрамами. — Ты жалок, — повторял Иван, слегка наклоняясь вперёд, держа руки за спиной. Его голос звучал как звон разбитого стекла, режущий слух и проникающий в самые дальние глубины разума, — ты просто обуза. Думаешь, эти люди бесконечно станут заботиться о таком, как ты?       Тилл не мог смотреть на него, не мог больше слышать его голос. Хотя сколько ни отворачивайся, сколько ни закрывай уши или зажмуривай глаза, Иван всегда оставался в мыслях, словно паразит, от которого невозможно избавиться. Вскоре, ему просто пришлось принять такую версию Ивана, как неотложную часть своей жизни.       Как своë вечное наказание.       Спустя несколько месяцев после пробуждения Тилл наконец попробовал ответить на вопросы Исаака о его самочувствии. Этот парень был очень добр к нему и всячески старался помочь, не смотря на то, что сам ходил на костылях из-за простреленного колена. Его глаза были полны переживания и готовности, но в них также читались жалость и сочувствие — ничего из этого он никогда не заслуживал.       Общество повстанцев помогало на некоторое время избавиться от чувства липкого присутствия Ивана. Зато когда Тилл оставался один, галлюцинация возвращалась. Она была повсюду, словно тень, притаившаяся в самых тёмных уголках базы.       Иван всегда следил за ним. — Ты же сам зовёшь меня каждый день, так зачем же убегаешь? — С притворным расстройством спросил он однажды, когда Тилл заметил его силуэт в дальнем конце коридора, пока на секунду отвлёкся от болтовни Дьюи. Слова ещë с минуту эхом отдавались в голове, затмевая все остальные звуки. — Эй, парень, — довольно сильно хлопнул Тилла по плечу Дьюи, чуть повысив голос, — с тобой всё в порядке?       Он не ответил, только рассеянно кивнул пару раз, отводя взгляд в противоположную сторону. Тилл слегка подрагивал, словно его сейчас окатило прохладной водой, а по телу бегали неприятные мурашки.       Дьюи повернулся, пытаясь понять, на кого или на что Тилл так уставился, но ничего необычного не заметил. Это был далеко не первый раз, когда он вëл себя странно, хотя и винить его никто не мог. Сначала многие пытались узнать причину такого поведения, но Тилл всегда отнекивался, ссылаясь на рассеянность после травмы. Всë, что им оставалось — это наблюдать за его состоянием и поддерживать социальные связи с другими.       Дьюи был близким другом Исаака. Они вместе часто составляли Тиллу компанию, за что он всегда их очень благодарил. Иван, в такие моменты, казалось, ревновал. Он всегда наблюдал за ними с укором.       О спокойном сне Тилл мог теперь только мечтать. Каждую ночь ему снились кошмары. Всегда одно и то же, словно всë было записано на старую плëнку, сюжет которой давно заучен наизусть.       Залитая ярким светом сцена под проливным дождëм, множество гадких инопланетян, жаждущих поскорее увидеть зрелище, о котором они никогда и не вспомнят. Микрофон, стоящий перед ним, и его соперник. Настоящий Иван. Не та копия, которую он видит день ото дня.       Тиллу хочется двинуться с места, сказать ему хоть что-то, но ничего не меняется. Иван бросает свой микрофон, подходит к нему и целует со всей той болью и эгоистичным желанием сохранить своему противнику жизнь.       После этого, Тилл ясно помнит, как в действительности Иван лишь делал вид, будто душит его, а в кошмарах он задыхается от грубых прикосновений, ледяные пальцы сжимают горло слишком сильно, перекрывая доступ кислорода. Каждый вздох, каждый неудачный хрип отдаëтся в шее невыносимой болью. — В моей смерти виноват лишь ты, — в этот момент на смену настоящему Ивану приходит галлюцинация, которая ядовито шепчет на ухо бесконечные обвинения, а голос его полон ненависти и презрения, — Дальше тоже собрался жить на смертях других?       Тилл снова вскакивает с постели в ужасе с плотным комком в горле, от которого становится трудно дышать. Он инстинктивно пытается вдохнуть чуть больше, дабы убедить себя в том, что это был очередной сон. Грудь сдавило от стресса и страха, от чего каждый глоток воздуха приносил покалывающую боль в рёбрах.       Он захлёбывается в собственных слезах, каждая из которых обжигала кожу. Холодный пот пропитал простыни, а тело било мелкой дрожью, словно от озноба. Иван же наблюдал за этой картиной прямо из первых рядов.       Его глаза — два тёмных колодца. В них всегда отражался лишь Тилл, но теперь там плескалась пустота, внушающая гнетущий страх, заставляющая кровь стынуть в жилах. Иван улыбался, а из его рта медленно и тягуче текли струйки ярко-алой крови, что пачкали белоснежный костюм, оставляя на нëм приковывающие взгляд пятна.       Когда Тилл немного успокоился, то напрочь отказался от желания заснуть вновь, по крайней мере до завтрашней ночи, прекрасно понимая, что просто откладывает неизбежное. Он достал свой блокнот, что подарил ему Исаак, и небольшой, уже почти затупившийся, простой карандаш.       Ещё в саду Анакт Тилл понял, что не только Мизи может быть его музой. В те времена он также множество раз рисовал Ивана и писал ему песни, так и не заканчивая их. Тот ни разу не видел своих портретов, всегда приходя именно в те моменты, когда внимание сосредотачивалось на розововолосой девочке.       Первым делом, получив блокнот, Тилл пробовал нарисовать Мизи, но вскоре понял, что передавал еë черты совершенно недостоверно, а вот Иван получался слишком реальным. И всë же, все портреты неизбежно превращались в жуткую карикатуру, напоминающую о прошлом, кричащую о его оплошностях.       Учителя никогда не объясняли им смысла слова «семья». Они просто не знали, как стоит выражать свои эмоции, как показывать привязанность, как рассказывать о любви. Теперь Тилл наконец понял, насколько дорог ему был Иван, и очень жалел, что он так и не узнал об этом.       Все истинные чувства теперь могут достаться лишь этой галлюцинации. Жалкой пародии на Ивана, которого Тилл бы сейчас не оттолкнул, но которого больше нет.