Тень прошлого. Лучь надежды. Монолог фармацевта

После ухода Ганга, оставившего за собой шлейф дешевого парфюма и угроз, в камере воцарилась не тишина, а звонкая, напряженная пустота. Маомао стояла посреди комнаты, ее спина была прямой, как древко копья, но внутри все дрожало от отвращения и ярости. Его прикосновение к ее щеке, его слова — все это словно оставило на ее коже липкий, невидимый налет, который хотелось соскоблить до крови. Она медленно, очень медленно выдохнула, заставив легкие работать ровно. Паника была роскошью. Паника съедала кислород, туманила разум. А ей нужен был ясный, холодный, острый как скальпель ум. Она подошла к миске с водой, стоявшей в углу, и плеснула себе в лицо. Ледяная влага отрезвила. Она утерлась рукавом грубой рубахи, стирая с кожи не только воду, но и призрак его пальцев. «Он знает, что Ка Дзуйгецу в курсе. Значит, письмо сработало. Или какие-то другие действия. Значит, Дзуйгецу близко. Он ищет. Он уже здесь, в горах. Он идет». Эта мысль была не просто надеждой. Это был факт. Твердый, как камень под ее ногами. Она верила в него не потому, что он был ее возлюбленным, а потому, что знала его натуру. Он был как стихия. Если его что-то задевало за живое, он не останавливался. А она была этим «живым». Его самой уязвимой и самой защищаемой точкой. Значит, время Ганга истекало. И это делало его еще более опасным. Загнанный зверь кусается отчаяннее. Она вернулась к своей койке, села на край и взяла в руки очередной камень, который ей удалось незаметно отколоть от стены под предлогом «изучения состава породы». Ее пальцы, уже привыкшие к этой работе, начали методично, с почти механической точностью, выцарапывать на нем новые знаки. Не буквы. Слишком рискованно. А абстрактные линии, похожие на схему вентиляции или контуры пещеры. Если кто-то найдет, можно будет сказать, что это просто бред пленницы. Но если найдет он... он поймет. Он должен был понять. Работа успокаивала. Монотонные движения, концентрация на тактильных ощущениях — шероховатость камня, давление острия на ладонь. Это была медитация. Это была ее форма сопротивления. Пока ее руки были заняты, ее разум был свободен. Она планировала. Ганг сказал, что у нее есть «несколько часов». Что это значит? Несколько часов до чего? До новой попытки «уговорить»? До расправы? До того, как он решит, что она больше не нужна как живая приманка? Ее мысли прервал скрип двери. Она мгновенно спрятала камень под солому и приняла нейтральное выражение лица, опустив глаза. Вошел Тао. Молодой стражник с неловкими движениями и глазами, которые всегда смотрели куда-то мимо. Он нес поднос. Сегодня на нем была не простая похлебка, а что-то более существенное: миска риса с кусочками тушеного мяса и даже пара печеных овощей. И чашка настоящего, слабого чая. — Обед, — пробормотал он, ставя поднос на табурет. Маомао кивнула, не глядя на него. Она заметила, что его руки слегка дрожали. И что он задержался на секунду дольше обычного, его взгляд скользнул по ее спрятанным рукам, по ее лицу. — Спасибо, — тихо сказала она, впервые за все дни обращаясь к нему напрямую. Тао вздрогнул, будто его ударили током, и быстро вышел, захлопнув дверь. Маомао подошла к еде. Она ела медленно, тщательно пережевывая каждый кусок. Еда была топливом. Ей нужны были силы. Она анализировала мясо — кролик, довольно свежий. Значит, у них есть доступ к свежей дичи или даже своему небольшому хозяйству. Овощи — лук и морковь, могли храниться. Чай... чай был не самым дешевым. У Ганга здесь был не просто временный лагерь. Это была обустроенная база. Со складами, кухней, возможно, даже своими источниками воды. Она допила чай, ощущая его слабое тепло, разливающееся по телу. Потом встала и начала свой ежедневный «обход» — несколько шагов от стены к стене, растяжка, осторожные упражнения для раненого плеча. Боль была тупой, постоянной спутницей, но подвижность понемногу возвращалась. Она не могла позволить себе ослабнуть. Часы тянулись. Она снова взялась за камень, потом попыталась поспать, но сон не шел. В голове крутились обрывки формул, воспоминания о лаборатории, лицо Ка Дзуйгецу — то суровое, то неожиданно мягкое, каким оно бывало только для нее. Она думала о ребенке. О том маленьком, тайном огоньке жизни внутри нее. Это была ее самая главная тайна и ее самое большое оружие. Пока они не знали, они не стали бы применять к ней самые жестокие методы. Или стали бы? Ганг был непредсказуем. Ее размышления прервал снова скрип двери. На пороге снова стоял Тао. Его лицо было бледным, почти серым в тусклом свете факела снаружи. — Тебя... тебя требуют к господину Гангу, — произнес он, и его голос звучал хрипло. Маомао медленно поднялась. Ничего не спросила. Просто кивнула. Внутри все сжалось в ледяной ком. «Несколько часов» истекли. Тао вошел, держа в руках длинную, грубую веревку. — Руки... за спину, — сказал он, не глядя ей в глаза. Маомао молча повернулась. Он взял ее запястья. Его прикосновение было, как всегда, неловким, но на этот раз... на этот раз она почувствовала нечто странное. Когда он обматывал веревку вокруг ее запястий, петли легли свободно. Не туго, впиваясь в кожу, как обычно. А с зазором. Он завязал узел. Узел был сложным, но... если потянуть определенным образом, он мог ослабнуть. Маомао не подала виду. Не дрогнула. Она просто стояла, глядя в каменную стену перед собой. Сердце забилось чаще. Это была ловушка? Или...? — Глаза завязывать не будем, — тихо сказал Тао, еще тише, чем обычно. — Путь... несложный. Он взял ее за локоть и повел из камеры. Маомао шла, запоминая каждый поворот, каждый спуск, каждый подъем. Коридоры были узкими, вырубленными в скале. Воздух был спертым, пахнущим сыростью, плесенью и дымом факелов. Ни окон. Ни щелей. Пол под ногами был неровным, иногда встречались ступени, уходящие вниз. Да, они определенно были глубоко под землей. В старой шахте или в естественной системе пещер, укрепленных и расширенных. Они прошли мимо нескольких дверей, мимо ниш, где стояли другие стражи. Те смотрели на нее с тупым любопытством или откровенной похотью. Маомао смотрела прямо перед собой, подняв подбородок. Ее лицо было маской спокойствия. Наконец, они подошли к более массивной, дубовой двери, украшенной грубой резьбой. Тао постучал. — Войдите! — раздался из-за двери голос Ганга. Он звучал приподнято, почти игриво. Тао открыл дверь, втолкнул Маомао внутрь и сразу же отступил, захлопнув дверь за собой. Маомао услышала щелчок замка. Она огляделась. Комната действительно была иной. Не роскошной, но обжитой. Каменные стены были частично завешены грубыми, но яркими коврами. В углу горел не факел, а масляная лампа, дававшая более мягкий, теплый свет. Был письменный стол, заваленный свитками и картами, пара кресел. И... большая, широкая кровать с пологом и относительно чистым постельным бельем. В центре комнаты стоял Ганг. Он был без верхнего кафтана, в одной дорогой шелковой рубахе, расстегнутой у горла. Он улыбался. Эта улыбка не достигала его глаз, которые блестели, как у змеи перед броском. — А вот и наша драгоценная гостья, — протянул он. — Прости за скромность обстановки, но, как видишь, здесь гораздо уютнее, чем в твоей... каморке. Маомао не ответила. Она просто стояла, оценивая расстояние до двери, до лампы, до любого предмета, который можно было использовать. Ее руки, связанные за спиной, тихо, почти неощутимо, работали над узлом. Петли действительно были ослаблены. Тао... помог? Почему? — Что ты хочешь? — спросила она, и ее голос прозвучал ровно, холодно, без тени страха. — Прямо к делу? Мне это нравится, — Ганг сделал несколько шагов к ней. Он остановился так близко, что она почувствовала запах его дыхания — вино, пряная еда. — Я хочу много чего, милая Маомао. Но давай начнем с малого. Ты провела здесь неделю. Видела мое... гостеприимство. Пора, я думаю, перейти к более... интимным отношениям. Он протянул руку и взял ее за подбородок, грубо приподняв ее лицо. Его пальцы были влажными, горячими. Маомао не отпрянула сразу. Она выдержала его взгляд, ее золотисто-карие глаза были пустыми, как у статуи. — Ты красива. Дико, необузданно красива. И умна. Очень умна, — прошептал он, приближая свое лицо. — Мне нравятся умные женщины. Их интереснее... ломать. И он поцеловал ее. Это был не поцелуй. Это было осквернение. Губы его были мясистыми, влажными, они двигались с отвратительной, жадной настойчивостью. Он пытался силой раздвинуть ее сжатые зубы, его язык скользнул по ее губам. Вкус было острого соуса, вина и чего-то невыразимо чуждого, тошнотворного. Маомао выдержала это несколько секунд, собираясь с силами. Потом она резко дернула головой в сторону, освобождая подбородок из его хватки. — Нет, — выдохнула она, и это было не криком, а констатацией. Четкой, ясной, как удар колокола. Ганг отступил на шаг. На его губе, там, где она, возможно, задела его зубами, выступила капелька крови. Он удивленно коснулся ее пальцем, посмотрел на алый след, и его улыбка стала шире, но теперь в ней читалось нечто первобытное, хищное. — «Нет»? — он рассмеялся, коротко, резко. — Дорогая моя, ты, кажется, не поняла ситуацию. Ты не в том положении, чтобы говорить «нет». Ты — мой трофей. Моя гарантия. И сейчас... моя игрушка. Будь умницей. Будь покорной. Удовлетвори меня, — его голос стал слащавым, убеждающим, но глаза горели холодным огнем. — А я... я буду щедр. Я позволю тебе себя. Полностью. Ты станешь моей любимой наложницей. У тебя будет все: шелка, яства, безопасность. Твой ребенок... наш ребенок, — он сделал ударение на слове, — будет расти в роскоши. Забудь о том дикаре, Ка Дзуйгецу. Он уже в ловушке. Он ничего не может тебе дать, кроме смерти в бою. Я же даю тебе жизнь. Маомао слушала, и с каждым его словом лед внутри нее становился прочнее. Он не просто хотел ее тело. Он хотел сломать ее дух. Присвоить ее. Сделать ее частью своей коллекции. И самое ужасное — он говорил о ребенке как о своем. — Нет, — повторила она, и в этом одном слове была вся ее суть. Вся ее воля. Вся ее любовь к другому мужчине. — Никогда. Игристость исчезла с лица Ганга. Оно исказилось злобой и похотью. — Хорошо, — прошипел он. — По-хорошему не хочешь, будет по-плохому. Все равно в конце ты будешь выть от удовольствия. Или от боли. Мне все равно. Он бросился на нее. Маомао попыталась увернуться, но связанные руки и больное плечо сковывали движения. Он схватил ее за волосы и потащил к кровати. Она сопротивлялась, упираясь ногами, но он был сильнее. Он швырнул ее на матрас. Удар о поверхность отозвался болью в плече, в спине. Она оказалась на спине, руки зажаты под телом. Ганг навис над ней, его дыхание стало тяжелым, хриплым. Он одной рукой прижал ее здоровое плечо к кровати, другой начал рвать ворот ее рубахи. Грубая ткань затрещала. Паника, черная и липкая, поднялась из глубины, сжимая горло. Но где-то поверх нее, холодным, ясным пламенем, горела мысль: Попытка не пытка. Ее ноги были свободны. Она собрала остатки сил, согнула колено и со всей мочи ударила его в пах. Удар пришелся точно. Ганг издал странный, захлебывающийся звук, не то стон, не то хрип. Его лицо побелело от боли и шока. Хватка ослабла. Он откатился от нее, скрючившись, держась за промежность. Маомао не стала ждать. Она резко села, ее пальцы, уже почти освободившиеся, дернули за последнюю петлю. Узел, завязанный Тао, распустился. Веревка упала на постель. Она была свободна. Она спрыгнула с кровати, отступая к центру комнаты, к столу. Ее сердце колотилось, как птица в клетке, дыхание сбилось. Плечо горело огнем, но адреналин заглушал боль. Ганг медленно выпрямился. Боль в паху еще дергала его мускулы, заставляя слегка горбиться, но теперь в его глазах не было ничего, кроме чистой, неразбавленной ненависти и животной жажды обладания. Он вытер тыльной стороной ладони разбитую губу, посмотрел на алую полосу на коже и снова уставился на Маомао. Его взгляд был тяжелым, липким, как смола. — Ты серьезно думаешь, что сможешь от меня сбежать, Маомао? — его голос был хриплым, но в нем снова зазвучала та же маслянистая, ядовитая усмешка. Он медленно провел языком по ране, смакуя вкус собственной крови. — Хочешь поиграть? Хорошо. Давай устроим бальную партию. Ты же любишь все необычное, верно? Фармацевт? Так вот, наш танец будет особенным. Ты будешь выть от боли, а я буду наслаждаться музыкой твоих костей. Маомао не отвечала. Ее глаза, холодные и ясные, сканировали комнату. Стол. Лампу. Стулья. Кровать. Ничего, что могло бы стать серьезным оружием. Ее собственное тело, ослабленное неделей плена, голодом и раной, было ее единственным щитом и мечом. Она отступила еще на шаг, поставив между собой и Гангом тяжелый дубовый стул. — Не прячься за мебелью, дорогая, — проворчал Ганг, делая широкий шаг в сторону, пытаясь зайти с фланга. — Это только продлит твои мучения. Сделай это легко для себя. Я обещаю, в конце ты даже скажешь «спасибо». — Единственное, что я скажу в конце, — прозвучал ее голос, ровный и металлический, — это его имя. И ты услышишь его, когда он будет вырывать твое сердце через твою глотку. Это задело его. Тень промелькнула по его лицу. Не страх, а ярость от того, что даже сейчас она думает о другом. — Тот жалкий император? — зарычал он. — Мальчишка, что взошёл на трон?— это труп, который бредет по лесу, натыкаясь на мои ловушки! Он уже мертв, просто еще не упал! А ты будешь жить. Будешь жить и служить мне. И каждый раз, когда я буду входить в тебя, ты будешь вспоминать его и понимать, насколько он был слаб! Он рванулся вперед, не как изнеженный аристократ, а с неожиданной для его тучности и возраста ловкостью. Он не пошел прямо на стул, а схватил его и отшвырнул в сторону. Стул с грохотом ударился о стену. Маомао отпрыгнула назад, но ее спина уперлась в край письменного стола. Пути для отступления не было. Ганг был на ней в два шага. Он не пытался схватить ее — он нанес удар. Короткий, резкий удар кулаком в живот. Маомао успела частично смягчить его, втянув мышцы и развернув корпус, но сила была достаточной, чтобы вышибить из нее воздух. Она ахнула, согнувшись. — Видишь? — прошипел он над ней. — Это только начало. Он схватил ее за волосы, дернул голову назад, заставляя смотреть в потолок. Боль пронзила кожу головы. Но вместо того чтобы кричать, Маомао действовала. Ее рука, все еще свободная, метнулась вверх, пальцы сложились в «когти» — прием, которому ее когда-то, в шутку, научил Ка Дзуйгецу для защиты от уличных хулиганов. Она не целилась в глаза — слишком сложно. Она вцепилась ему в лицо, ногтями вонзившись в щеку и пытаясь дотянуться до глазницы. Ганг взревел от боли и неожиданности. Он отпустил ее волосы, чтобы отбить ее руку. В этот миг Маомао присела и, используя его вес и инерцию, попыталась сделать подсечку. Но ее нога дрогнула. Слабость от удара в живот и постоянное напряжение дали о себе знать. Она лишь задела его ногу, заставив пошатнуться. Этого было достаточно. Она выскользнула из-под него, откатилась в сторону и встала на ноги, тяжело дыша. Щека Ганга была исцарапана, из ранок сочилась кровь, смешиваясь с кровью на губе. Он был похож на раненого кабана — опасного и непредсказуемого. — Ах ты, ядовитая змеюка! — выкрикнул он, и теперь в его голосе не осталось и следа игривости. Была только голая, первобытная злоба. — Я сломаю тебя вновь. Кость за костью. Он снова пошел на нее, но теперь его движения были более расчетливыми. Он видел, как она защищает левое плечо, как слегка припадает на эту сторону. Его глаза сузились. Маомао пыталась держать дистанцию, двигаясь по периметру комнаты. Ее разум работал на пределе, анализируя его: сильнее, тяжелее, но менее вынослив. Злится. Теряет контроль. Нужно продержаться. Измотать. Но у нее сил оставалось еще меньше. Он сделал ложный выпад вправо, она инстинктивно отпрыгнула влево, прикрывая больное плечо. И это была ошибка. Это был именно тот момент, которого он ждал. Его кулак, не такой быстрый, но страшный в своей мощи, обрушился не на ее голову или корпус, а точно на то самое место, где сходились кости ее травмированного плеча. Удар был сокрушительным. Белая, ослепляющая боль взорвалась в ее теле. Это было не как раньше. Это было так, будто кто-то вонзил ей в плечо раскаленный докрасна прут и провернул его. Все мышцы, все сухожилия взвыли в едином протесте. Ее зрение помутнело. Ноги подкосились. Она не упала, но согнулась пополам, издав сдавленный, хриплый звук — не крик, а стон, вырванный самой болью из самых глубин. Ее правая рука инстинктивно обхватила левое плечо, будто пытаясь удержать его на месте. Ганг не стал ждать. Он воспользовался ее мгновенной беспомощностью. Он шагнул вперед, его рука, толстая и сильная, обвилась вокруг ее шеи сзади. Он прижал ее к себе спиной, его предплечье вдавилось в ее горло. Воздух перекрыло мгновенно. — Вот так-то лучше, — прошептал он ей в ухо, его дыхание было горячим и противным. — Тише. Смирнее. Маомао задыхалась. Ее свободная рука отчаянно пыталась оторвать его руку, но пальцы скользили по шелку его рукава. Она била ногами, пыталась ударить его локтем, но боль в плече парализовала всю левую сторону. Темные пятна поплыли перед глазами. Легкие горели, требуя воздуха. Инстинкт самосохранения кричал внутри, заглушая все остальные мысли. И тогда Ганг сделал нечто, от чего ее сознание, уже готовое погрузиться в темноту, взвыло от чистого, беспримесного отвращения. Его хватка на ее шее ослабла ровно настолько, чтобы она могла сделать судорожный, жадный вдох. Но в тот же миг его другая рука грубо сжала ее грудь через тонкую ткань рубахи, а его лицо нависло над ее лицом. — Дыши, дорогая, дыши, — прошептал он, и его губы, липкие и окровавленные, прижались к ее рвущемуся вдоху. Это был не поцелуй. Это было насилие в самой своей сути. Он не просто целовал ее. Он забирал ее дыхание, ее воздух, ее саму. Его язык силой вторгся в ее рот, скользкий, отвратительный, заполняя собой все пространство. Вкус его крови, вина, его слюны — все смешалось в один тошнотворный коктейль. Его рука на ее груди сжимала и мяла плоть с жестокой силой. Маомао чувствовала, как ее рассудок отключается от ужаса происходящего. Она была в ловушке. В ловушке его рук, его тела, его мерзости. Но где-то в самом глубоком, самом темном уголке ее души, там, где жила ее любовь к Ка Дзуйгецу и ее ребенок, вспыхнула последняя, отчаянная искра. Искра дикой, неукротимой ярости. Никогда. Ее колено, все еще свободное, снова рванулось вверх. На этот раз удар был слабее — у нее не было сил для полноценного удара. Но он пришелся снова туда, в уже уязвимое, болезненное место. Ганг ахнул, и на этот раз в его звуке была не только боль, но и бешенство. Его хватка ослабла. Он отшатнулся, выпустив ее. Маомао рухнула на колени, давясь, откашливаясь, вытирая рот тыльной стороной руки так яростно, что кожа на губах задралась. Она сплюнула на каменный пол, пытаясь избавиться от вкуса, от ощущения его вторжения. Ганг стоял, согнувшись, его лицо было багровым от ярости и боли. Он тяжело дышал. — Вот сука, — выдохнул он, и каждое слово было пропитано ненавистью. — Ты мне... ты мне мой член еще целовать будешь, да так ласкать, что ты забудешь, как выглядит твой драгоценный император! Маомао медленно подняла голову. Ее волосы были в беспорядке, губы распухли, на шее краснели уже начинающие синеть следы от его пальцев. Но ее глаза... ее глаза были чистыми. В них не было страха. Только леденящее презрение и усталая, но непоколебимая решимость. Она смотрела на него, на этого разъяренного, плюющегося ядом человека, и ее губы, окровавленные и в синяках, дрогнули в чем-то, что было очень далеко от улыбки. Это была гримаса самого глубокого омерзения. Она медленно, с явным усилием, поднялась на ноги. Ее левая рука безвольно висела вдоль тела. Она выпрямила спину. И сказала. Ее голос был тихим, хриплым от сдавленного горла, но каждое слово падало, как отточенный клинок: — Что же ты за «мужчина» такой, — произнесла она, делая язвительное ударение на слове, — что даже не может удержать свой член на месте? Похоже, твои главные достоинства так же ничтожны, как и твоя честь. Тишина, повисшая после этих слов, была громче любого крика. Ганг замер. Его багровое лицо начало белеть. Глаза, налитые кровью, вытаращились. Казалось, он не поверил своим ушам. Никто. Никогда в его жизни. Ни одна женщина, ни один подчиненный, ни один враг не осмелился бы сказать ему нечто подобное. Это было не просто оскорбление. Это было уничтожение. Это был вызов, брошенный в самую суть его мужского самолюбия, в самое больное место его тщеславия. Он не зарычал. Не закричал. Он просто стоял, и по его лицу пробежала судорога. Потом его губы растянулись в улыбку. Улыбку настолько безумную и зловещую, что от нее похолодела кровь. — Хорошо, — прошептал он, и этот шепот был страшнее любого крика. — Очень хорошо, Маомао. Ты только что подписала себе приговор. Быстрой смерти не будет. Ни тебе. Ни твоему ребенку. Я сделаю так, что ты будешь умолять меня о том, чтобы я просто позволил тебе умереть. А потом... потом я отправлю твои кости твоему недо мужу. По одной. Чтобы он знал, какую строптивую сучку он потерял. Он сделал шаг к ней. Но теперь в его движениях не было поспешности. Была холодная, неумолимая решимость палача, подходящего к эшафоту. Тишина после слов Маомао была густой, как смола, и звонкой, как натянутая струна. Ганг стоял, его дыхание вырывалось короткими, свистящими рывками. Казалось, сама атмосфера в комнате сгустилась, насыщенная ядом его унижения и стальной волей ее презрения. Он медленно выпрямился, и в этом движении была нечеловеческая сдержанность, куда более страшная, чем яростный бросок. — Хорошо, — повторил он, и теперь его голос обрел ледяную, мертвенную ровность. — Ты хочешь увидеть, на что способен настоящий мужчина, лишенный иллюзий? Позволь показать. Он не бросился. Он пошел. Медленно, тяжело, как глыба, движимая не импульсом, а холодным расчетом. Его глаза, прищуренные, оценивали ее: сломанное плечо, хриплое дыхание, ноги, едва держащие тело. Он видел каждую ее слабость, каждую трещину в ее броне. Маомао отступила, спиной нащупывая край письменного стола. Ее левая рука висела плетью, каждая пульсация боли в плече напоминала о том, что этот бой она уже проиграла. Но отступать вглубь себя она не собиралась. Если это конец, то она встретит его на ногах, глядя в глаза своему палачу. — Ты будешь долго вспоминать этот день, — сказал Ганг, уже в двух шагах. — Каждый стон, каждый перелом. Я сделаю из тебя учебное пособие по боли. Он занес руку для удара — не в лицо, а в ребра, намереваясь не оглушить, а сломать. Маомао, собрав последние силы, рванулась в сторону, к масляной лампе. Если нельзя победить, можно устроить пожар. Хаос. Может, в суматохе... Но ее пальцы лишь скользнули по металлическому основанию светильника, когда в дверь врезался отчаянный, неистовый стук. Не вежливый, а яростный, панический. БАМ! БАМ! БАМ! — Господин! Господин Ганг! Срочно! — голос за дверью был сорванным, полным неподдельного ужаса. Ганг замер, его кулак так и остался занесенным. На его лице мелькнуло раздражение, смешанное с недоумением. Кто осмелился?! — Что?! — рявкнул он в сторону двери, не отводя взгляда от Маомао, будто боялся, что она испарится, если он моргнет. — Господин, это Чжан! Откройте, ради всего святого! Катастрофа! Проклиная под нос, Ганг отступил к двери, не сводя с Маомао взгляда хищника, от которого ускользает добыча. Он щелкнул замком и распахнул дверь настолько, чтобы видеть перекошенное от страха лицо своего капитана охраны, Чжана. Тот был бледен как смерть, его униформа в беспорядке. — Говори быстро, или я вырву тебе язык! — прошипел Ганг. — Господин... фабрики... — Чжан захлебнулся, пытаясь перевести дух. — Шелковый комбинат в Линьсяне... металлургические мастерские в долине Хэй... склады с оружием у Черной реки... все! Половина наших производств! Они горят! Говорят, что это приказ... приказ самого императора! Воздух вырвался из легких Ганга со звуком, похожим на шипение лопнувшего бурдюка. Его лицо, еще секунду назад багровое от ярости, стало мертвенно-белым. Глаза, полные похоти и гнева, остекленели, наполнившись другим, более примитивным и всепоглощающим чувством — страхом. Чистым, животным страхом за свою империю, за свое богатство, за свою жизнь. — Что... что ты сказал? — его голос был шепотом, но в нем дрожала такая сила бешенства, что Чжан отпрянул. — Императорские инспекторы с отрядами гвардии! Они явились с указами за печатью дворца! Обвиняют в уклонении от налогов, в использовании рабского труда, в... в государственной измене! Все конфисковано! А что не могли забрать — подожгли! Гонцы только что! Пламя видно за десятки ли! Ганг стоял, не двигаясь. Казалось, он превратился в соляной столб. Его мозг, еще секунду назад занятый только тем, как сломать эту женщину, теперь лихорадочно перемалывал новую информацию. Император. Уж не Ка Дзуйгецу. Сам император. Это не тот маленький Ка Дзуйгецу, а император. Это был не ответ на похищение. Это был удар на опережение. Удар по самой основе его могущества. Значит... значит, его планы раскрыты шире, чем он думал. Значит, у него нет времени. Значит, все рушится. И тогда его взгляд, медленный, тяжелый, как жернов, снова нашел Маомао. Она стояла, прислонившись к столу, все так же бледная, все так же искалеченная, но в ее глазах теперь горело понимание. И торжество. Тихое, ледяное, безжалостное торжество. Этот взгляд стал последней каплей. Мгновенная, слепая ярость, более сильная, чем страх перед императором, захлестнула его. Он отшвырнул Чжана в коридор так, что тот грохнулся о противоположную стену, и шагнул обратно в комнату, к Маомао. — Это... — он начал, и его голос был хриплым, срывающимся на визг. — Это все из-за тебя. Поганая. Тварь. — Каждое слово он выплевывал, как отравленную стрелу. — Твое лицо. Твое упрямство. Твой... Ничтожный император.. Он был в двух шагах от нее, его руки сжались в кулаки так, что кости затрещали. Казалось, он вот-вот разорвет ее голыми руками. Но внезапно он остановился. Его взгляд пронзил ее, но теперь в нем была не только ненависть. Была расчетливость. Грязная, практичная, спасительная расчетливость. Он резко обернулся к дверям, где Чжан, потирая ушибленную голову, уже поднимался. — Слушай сюда, — голос Ганга стал резким, командным, в нем вновь появились стальные нотки хозяина положения, хотя ситуация и трещала по швам. — Эту... особу, — он кивнул в сторону Маомао с таким презрением, будто указывал на дохлую крысу, — убрать. Немедленно. Не в старую камеру. В нижнюю. Туда, где хранится лед. Пусть остынет и подумает о своем поведении. Чжан кивнул, делая шаг внутрь, но Ганг поднял руку. — И передай Лу и его «специалистам»: она не получает ни крошки хлеба, ни капли воды. Но она мне еще нужна живой. Понимаешь? Живой и... говорящей. — Он повернулся, и его губы растянулись в той самой «ядерной» улыбке, от которой кровь стыла в жилах. Это была улыбка человека, отбросившего все сантименты и готового на все. — Устройте ей небольшой «сюрприз». Пусть наши гости попытаются выудить из нее кое-какие... подробности. О слабостях императора. О его привычках. О том, что может заставить его дрогнуть. Она близка к двору. Она что-то знает. Я в этом уверен. Он подошел к самому лицу Маомао, так близко, что она снова почувствовала его отвратительное дыхание. — Ты слышала, сучка? Ты будешь развлечением для моих следователей. Они мастера своего дела. Они не убьют тебя. О, нет. Они сделают так, что ты сама будешь умолять рассказать им все, что знаешь. И после того, как они выжмут из тебя все соки... после того, как ты станешь пустой, сломанной оболочкой... я вернусь. И мы продолжим наш милый разговор. Уже без свидетелей. Он плюнул ей под ноги, развернулся и, оттолкнув Чжана, вышел в коридор, его шаги гулко отдавались в каменном тоннеле, спеша навстречу своему рушащемуся миру. Чжан, оправившись, свистнул. В дверях появились двое других стражников, более грубых, с тупыми, жестокими лицами. Чжан кивнул на Маомао. — Взять. В нижнюю ледяную. И передать Лу, что господин разрешил «беседу». Без фанатизма, но... настойчиво. Стражи шагнули к ней. Маомао не сопротивлялась. Сопротивляться сейчас было бесполезно и смертельно. Ее тело было избито, плечо выведено из строя, силы на исходе. Но ее разум... ее разум был ясен, как никогда. Ка Дзуйгецу действует. У Ганга проблемы. Большие проблемы. Это была слабая, но реальная надежда. И цена за эту надежду — предстоящая пытка. Один из стражников грубо схватил ее за здоровую руку, другой набросил на запястья новую, на этот раз туго затянутую веревку. Боль в плече при этом движении заставила ее вскрикнуть — коротко, резко, против воли. — Тише, красавица, — усмехнулся тот, что связывал ее. — Сохрани голос для Лу. Он любит, когда его клиенты... поют. Ее повели из комнаты, вонь которой от духов, крови и страха теперь навсегда впечаталась в ее память. Они повели ее не по знакомому коридору, а вниз, по узкой, крутой лестнице, вырубленной в скале. Воздух с каждым шагом становился холоднее, влажнее. Свет факелов их проводников выхватывал из тьмы покрытые инеем стены, с которых капала вода. Спуск казался бесконечным. Наконец, они вышли в низкий, просторный грот. Холод ударил в лицо, как физическая пощечина. Здесь, в естественной ледяной пещере, хранились глыбы льда, заготовленные еще летом. Воздух был настолько холодным, что дыхание сразу превращалось в густой туман. В углу грота стояла решетчатая железная клетка, вся покрытая ледяным налетом. — Ваши новые апартаменты, госпожа фармацевт, — с издевкой произнес Чжан. — Наслаждайтесь прохладой. Она поможет вам... сосредоточиться. Ее втолкнули в клетку. Металл решетки был ледяным, он обжигал кожу даже через тонкую ткань рубахи. Дверь захлопнулась с оглушительным лязгом, замок щелкнул. — Лу будет здесь к утру, — бросил Чжан через плечо, уже поворачиваясь к выходу. — Постарайтесь не заснуть. Замерзнете насмерть, а нам за это попадет. Факелы удалились. Тьма поглотила грот. Не абсолютная — где-то сверху, через трещины в своде, пробивался слабый, призрачный лунный свет, отражаясь в мириадах ледяных кристаллов. Но темноты было достаточно, чтобы она ощутила всю глубину своего одиночества. Холод начал проникать сквозь одежду, цепкими когтями впиваясь в кожу, в мышцы, в кости. Дрожь пробежала по ее телу, сначала мелкая, потом все сильнее. Боль в плече на этом ледяном фоне стала невыносимо острой, пульсирующей. Она опустилась на ледяной каменный пол клетки, поджав под себя ноги, стараясь сохранить хоть какое-то тепло. Дыхание ее было белыми клубами. Она смотрела в темноту, на слабые блики на льду. «Лу. Специалисты. Беседа». Она знала, что это значит. Она была фармацевтом. Она знала пределы человеческого тела. Знания о боли были частью ее профессии. Теперь эти знания обращались против нее. Но вместе со страхом, ползущим из глубины живота, пришло и другое чувство. Гнев. Чистый, направленный, как луч света. Ганг думал, что сломает ее. Что холод и боль заставят ее предать императора, предать Дзуйгецу. Он ошибался. Она прижала здоровую руку к животу, к тому месту, где теплилась новая жизнь. «Держись, — мысленно прошептала она. — Держись. Он близко. Они бьют по нему. Значит, он бьет в ответ. Значит, он уже здесь». Она закрыла глаза, не чтобы спрятаться, а чтобы лучше видеть. Видеть его лицо. Слышать его голос. Чувствовать его руки, которые когда-нибудь снова обнимут ее, согреют, защитят. Ледяной ад только начинался. Но в ее сердце, вопреки холоду, страху и боли, упрямо горел маленький, неугасимый огонек. Огонек ярости. Огонек надежды. Огонек любви. Она была Маомао. И она не была сломлена. Холод был не просто отсутствием тепла. Он был живым, враждебным существом, которое медленно, методично пожирало Маомао изнутри. Он просачивался сквозь тонкую ткань рубахи, впивался в кожу тысячами ледяных игл, проникал в мышцы, заставляя их коченеть и ныть. Он заполнял легкие с каждым вдохом, обжигая изнутри ледяным огнем. И он добирался до костей, до самого мозга, замедляя мысли, затуманивая сознание. Маомао сидела на ледяном камне, поджав под себя ноги, обхватив здоровой рукой колени. Она пыталась сохранить позу эмбриона, минимизировать потерю тепла. Но холод был вездесущ. Дрожь сотрясала ее тело не переставая — сначала мелкая, как лихорадка, потом глубокая, судорожная, заставляющая зубы выбивать дробь. Боль в плече на этом фоне превратилась в тупое, разлитое по всему телу мучение, пульсирующее в такт ударам сердца. Она пыталась думать. О тепле. О солнце. О горячем чае в своей лаборатории. О теплых руках Ка Дзуйгецу, обнимающих ее сзади, когда она работала над очередным рецептом. Она пыталась вспомнить формулы, свойства трав, химические реакции — все, что могло отвлечь разум от агонии тела. Но мысли путались, расползались, как чернила на мокром свитке. Холод пожирал и их. «Не спать, — твердила она себе. — Заснешь — не проснешься». Она щипала себя здоровой рукой за бедро, за предплечье. Боль от щипков была острой, живой, она на секунду прогоняла ледяное оцепенение. Но ненадолго. Пальцы уже почти не слушались, они одеревенели, стали чужими. Время в ледяной темноте потеряло смысл. Минуты растягивались в часы, часы — в вечность. Ей казалось, что она сидит здесь уже дни. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели, сместился, стал бледнее, потом исчез совсем. Наступила самая густая, предрассветная тьма. И самый страшный холод. Дрожь стала реже. Это был плохой знак. Тело начинало сдаваться. Оно больше не могло тратить энергию на попытки согреться. Оно начинало замирать, готовясь к последнему, долгому сну. Мысли стали вязкими, тягучими. Образ Ка Дзуйгецу расплылся, стал неясным. Даже гнев, еще недавно такой яркий и жгучий, потускнел, уступив место апатии и всепоглощающей усталости. «Всего лишь на минуту, — шептало ей измученное сознание. — Закрыть глаза. Всего на минуту...» Ее веки, покрытые инеем ресниц, тяжело сомкнулись. Голова бессильно упала на колени. Дыхание стало поверхностным, едва заметным белым облачком в кромешной тьме. Сознание уплыло в черную, беззвучную пустоту, где не было ни холода, ни боли, ни страха. На следующий день: — ...двигается? — Еле-еле. Дышит. Бледная как смерть. — Черт. Господин сказал — живой. Лу уже ждет. Тащите ее отсюда. Быстро! Чьи-то сильные руки вцепились в нее, вытащили из клетки. Прикосновение было болезненным — замерзшие мышцы и кожа пронзительно ныли. Ее волокли по каменному полу, вверх по лестнице. Холод еще держал ее в своем плену, но с каждым шагом в более теплый воздух тело начинало оттаивать, и это оттаивание было мучительным. Оно было похоже на тысячи булавок, вонзающихся одновременно во все части тела. Она стонала, не в силах сдержаться. Ее принесли в какое-то помещение — не камеру, не комнату Ганга. Что-то вроде подсобки. Здесь было прохладно, но не леденяще. Посреди комнаты стояла большая деревянная кадка. Стражи, не церемонясь, сдернули с нее мокрую от тающего инея рубаху и бросили в кадку, где уже была вода. Не горячая. Прохладная, почти холодная. Но по сравнению с ледяным гротом она казалась кипятком. Маомао ахнула, когда вода обожгла ее кожу. Это было больно. Невыносимо больно. Кровь, медленно начав циркулировать, приливала к конечностям, вызывая жгучую, пульсирующую боль. Она скрючилась в кадке, пытаясь сдержать крики, которые рвались из горла. Рядом стоял человек в темной, простой одежде — не стражник, а кто-то вроде лагерного лекаря или банщика. У него было безразличное, усталое лицо. — Трись, — бросил он ей кусок грубой ткани. — Или отморозишь конечности. Ганг не заплатит за калеку. Она машинально, пальцами, которые почти не гнулись, стала тереть кожу. Боль постепенно сменялась диким, мурашковым зудом. Она чувствовала, как жизнь — жестокая, болезненная — возвращается в ее тело. И вместе с ней возвращалось все: и память о вчерашнем унижении, и страх перед «Лу», и ледяная ярость. Ее вытащили из кадки, дали сухую, грубую, но чистую холщовую робу. Напоили теплой, почти пресной похлебкой. Еда обожгла пустой желудок спазмом, но она заставила себя проглотить каждую ложку. Силы. Ей нужны были силы. Потом ее отвели обратно в камеру. Не в ледяной грот, а в ее старую, знакомую каморку. Солома на полу показалась ей роскошным ложем. Она рухнула на нее, не в силах держаться на ногах. Все тело гудело от боли, от пережитого перепада температур, от истощения. Она лежала, уставившись в потолок, и просто дышала. День прошел в полусне, в бреду, в коротких, тревожных пробуждениях, когда каждый шорох за дверью заставлял сердце бешено колотиться. «Лу ждет», — эхом звучали в голове слова стражников. Вечером дверь открылась. Вошел Тао с подносом. На нем снова была более приличная еда, чем обычно: рис, тушеные овощи, даже кусок рыбы. Он поставил поднос, его глаза мельком встретились с ее взглядом. В них не было ни злобы, ни похоть. Было... что-то сложное. Вина? Страх? Он быстро отвернулся и вышел. Маомао не тронула еду сразу. Она смотрела на дверь. Тао помог ей вчера. Слабо затянул узел. Почему? Страх перед Гангом? Или что-то еще? Она не знала. Но этот слабый луч непонятной человечности в этом аду был важен. Как тайный камешек под половицей. Она поела. Медленно, заставляя себя. Потом снова легла. Ночь прошла в тревожной дремоте. Она ждала. Ждала прихода «Лу» и его «специалистов». Ждала новой пытки. И копала внутри себя глубже, ища тот самый каменный стержень, который не даст ей сломаться, когда они начнут задавать вопросы об императоре. Тем временем, в двадцати ли от предполагаемого места подземной базы Ганга, в глубоком, скрытом ущелье, раскинулся военный лагерь. Он не был большим — несколько десятков человек, — но каждый из этих людей был отобран лично императором. Это были не просто солдаты. Это были тени, лучшие из его личной гвардии «Черные Ястребы», разведчики, следопыты, и несколько доверенных командиров, которых он знал со времен своих военных кампаний. И Гаошунь. Всегда Гаошунь. В центре лагеря, в походной палатке, освещенной несколькими масляными лампами, стоял Ка Дзуйгецу. Он не сидел. Он стоял перед столом, заваленным картами, донесениями, схемами. Он стоял, как изваяние, высеченное из ночи и ярости. За восемь дней поисков он почти не спал. Темные круги под глазами контрастировали с бледной, как мрамор, кожей. Но в его глазах, обычно таких пронзительных и холодных, теперь горел огонь. Не пламя безумия, а сфокусированная, смертоносная энергия звезды перед взрывом. На нем не было императорских регалий. Простой, темный, практичный кафтан, удобные сапоги, в которых не застрянет грязь, длинный меч у бедра. Он выглядел не как правитель Поднебесной, а как хищник, вышедший на охоту. И самым страшным в нем была тишина. Он почти не говорил. Его приказы отдавались жестами или односложно. Эта тишина давила на всех вокруг тяжелее любого крика. В палатку вошел Гаошунь. Его лицо, обычно такое невозмутимое, было усталым и напряженным. В руках он держал сверток из грубой ткани. — Ваше Величество, — его голос был тихим, но твердым. — Отряд Чэня вернулся. Они обследовали восточные склоны, как вы и приказывали. Ка Дзуйгецу медленно поднял на него взгляд. Этот взгляд заставил бы любого другого задрожать. Но Гаошунь выдержал его. Он видел в этих глазах не только императора, но и того мальчика, которого он когда-то учил держать меч. И видел боль. Такую глубокую и острую, что ее почти невозможно было вынести. — И? — одно слово, вырвавшееся, как щелчок кнута. — Они нашли это, — Гаошунь развернул ткань на столе. На ней лежало несколько предметов. Обломок деревянной таблички с выцветшим знаком. Клочок тонкой, дорогой шелковой ткани, зацепившийся за колючий куст. И несколько мелких, округлых камешков, явно обточенных водой, но на одном из них... на одном из них были царапины. Не природные. Абстрактные линии, пересекающиеся под странными углами. Ка Дзуйгецу наклонился. Его пальцы, длинные и изящные, несмотря на мозоли от меча, коснулись сначала шелка. Он поднес его к свету лампы, потом к носу. Его глаза сузились. — Это с ее платья. Тот, что я подарил ей в прошлое полнолуние. Аромат... ладана и полыни. Ее любимые травы для сундука с одеждой. Потом он взял в руки камешек с царапинами. Он повертел его, изучая каждый штрих под светом. Его дыхание замерло. Гаошунь видел, как мышцы на его челюсти напряглись до предела. — Это не просто царапины, — прошептал Ка Дзуйгецу, и в его голосе впервые за много дней прозвучало что-то, кроме льда. Что-то живое. Узнавание. — Это... это схема. Примитивная, но... Смотри. — Он взял стилус и на чистом крае карты быстро набросал несколько линий, повторяющих узор на камне. — Это не карта. Это... вентиляция. Или стоки. Видишь эти пересечения? Это узлы. А эта линия, идущая вниз... это главный канал. Он откинулся, и в его глазах вспыхнул холодный, безжалостный свет понимания. — Она оставляет знаки. Она в сознании. Она борется. И она... — он снова посмотрел на камень, и его голос стал тише, но от этого не менее страшным, — она где-то глубоко. Под землей. Эта линия — спуск. Гаошунь кивнул, чувствуя, как камень сваливается с его души. Они не просто искали иголку в стоге сена. Они получили нить. От нее. — Обломок таблички, — продолжил Гаошунь, — похож на маркировку с ящиков для перевозки. У Ганга есть несколько контрабандных маршрутов через эти горы. Следопыты говорят, что неподалеку от места, где нашли камень, есть старая, заброшенная железорудная шахта. Заброшенная официально. Но... — Но идеальное место для базы, — закончил Ка Дзуйгецу. Он снова встал, и теперь его фигура казалась заполняющей всю палатку. Тихая, сдерживаемая ярость, исходившая от него, была почти осязаемой. — Ганг. Это он. Я знал. Но теперь у нас есть доказательства. И направление. Он подошел к выходу из палатки, откинул полог. Ночь была черной, беззвездной. Горы высились темными, безмолвными исполинами. — Гаошунь. — Да, Ваше Величество. — Отдай приказ. Всем отрядам. Сосредоточиться на районе старой шахты «Черная Железная Гора». Не приближаться. Не вступать в контакт. Только наблюдать. Искать скрытые входы, пути подвоза, патрули. Я хочу знать каждую щель, в которую может пролезть мышь. Каждую тропинку. И я хочу знать это к рассвету. — Слушаюсь. — И еще одно, — Ка Дзуйгецу обернулся. Его лицо в свете лампы было похоже на маску из бледного золота и теней. — Удар по его предприятиям... он почувствовал? — Очень, — Гаошунь позволил себе короткую, жесткую улыбку. — Наши люди докладывают: хаос в его рядах. Часть его наемников уже сбежала, почуяв, что корабль тонет. Он сам, по данным лазутчиков, находится в ярости. И, кажется, спешит. — Хорошо, — сказал Ка Дзуйгецу, и в этом слове была вся бездна его холодного удовлетворения. — Пусть спешит. Пусть совершает ошибки. Каждая его ошибка — шаг к ней. — Он снова посмотрел в ночь, на юг, туда, где, как он теперь почти был уверен, томилась его женщина. Его голос стал тише, обращаясь не к Гаошуню. Лагерь «Черных Ястребов» проснулся до первых птиц. Тишина была не сонной, а напряженной, как тетива лука. Люди двигались бесшумно, их движения отточены и экономичны. Запах дыма от потухающих ночных костров смешивался с запахом влажной земли и хвои. Ка Дзуйгецу вышел из своей палатки. Он не спал. Он не мог спать. Образ Маомао, бледной и хрупкой в ледяной темноте, которую он теперь знал существующей, преследовал его за веками. Он стоял, вдыхая холодный утренний воздух, и его взгляд был прикован к темному силуэту гор на юге. Где-то там, в чреве «Черной Железной Горы», билось его сердце. Гаошунь подошел к нему, неся два простых глиняных чая с паром. Он молча протянул одну императору. Ка Дзуйгецу взял чашку, не глядя, пальцы автоматически обхватывая тепло. — Отряды уже ушли, — тихо сказал Гаошунь. — Три группы по три человека. Лучшие следопыты. Они будут наблюдать с севера, востока и запада. Четвертая группа — саперы и инженеры — изучает старые карты шахт. Их копии должны прибыть к полудню. Ка Дзуйгецу кивнул, отпил глоток горького, крепкого чая. Жидкость обжигала горло, возвращая ощущение реальности. — Мы не можем ждать, пока они все разведают, — сказал он, и его голос был низким, хриплым от бессонницы. — Каждый час... каждый миг... — Мы не можем и броситься туда сломя голову, — мягко, но твердо возразил Гаошунь. Он не боялся говорить правду. Никогда не боялся. — Это именно то, чего он ждет. Ловушка закроется на нас, и мы не поможем ей, а погубим и себя, и ее. Ка Дзуйгецу резко обернулся к нему. В его глазах вспыхнула дикая, необузданная ярость — та самая, которую он сдерживал из последних сил. — Ты думаешь, я этого не понимаю?! — его голос сорвался на полтона выше, но тут же был взят под контроль. Он сжал чашку так, что глина затрещала. — Я понимаю, Гаошунь. Я понимаю каждую проклятую деталь. Но понимать — это одно. А чувствовать, как она там... — он не закончил, с силой выдохнув воздух. Гаошунь молчал, давая буре улечься. Он видел, как по лицу императора пробегает судорога боли. Настоящей, физической боли. — Она сильная, — наконец сказал Гаошунь. — Сильнее, чем кажется. И умная. Она оставила нам знак. Она борется. Она дает нам время. Не отнимайте у нее эту надежду своей поспешностью. Слова, как всегда, попали в точку. Ка Дзуйгецу закрыл глаза. Когда он открыл их снова, ярость уступила место той самой леденящей, смертоносной концентрации. — Хорошо. Два дня. Мы даем им два дня на полную разведку. Но параллельно я хочу знать все о Ганге. Не только о его бизнесе. О его привычках. О его страхах. О каждом человеке в его окружении. Кто его капитан охраны? Кто его повар? Есть ли у него любовницы? Должники? Кто-то, кто может быть недоволен? Я хочу найти трещину. Самую маленькую. — Уже делается, — кивнул Гаошунь. — Наши люди в городе допрашивают его бывших слуг, перекупленных клерков. Информация стекается. К вечеру будет первый отчет. Полдень* В палатку внесли свернутые в трубки старые, пожелтевшие чертежи. Это были инженерные планы шахты «Черная Железная Гора», составленные полвека назад, перед ее закрытием из-за обрушения и истощения жилы. Ка Дзуйгецу и Гаошунь склонились над ними. Воздух в палатке был густым от пыли старой бумаги и напряжения. Ка Дзуйгецу водил пальцем по линиям, обозначавшим штольни, вентиляционные шахты, подъемники. — Здесь, — он указал на сеть тоннелей в самой глубине. — Основные выработки. Если он обустроил базу, то здесь. Глубоко. Защищено скалой. Но... — его палец переместился к боковым, более мелким штольням, помеченным как «аварийные выходы» и «вентиляционные каналы». — Эти. Они могли быть расширены. Или забыты. На картах они отмечены как заваленные, но... — Но Ганг не стал бы полагаться на один вход, — закончил Гаошунь. — Особенно такой очевидный, как главный портал шахты. Эти старые каналы... они могут быть его черным ходом. — Или нашей лазейкой, — тихо сказал Ка Дзуйгецу. Его глаза горели холодным светом. — Нужно проверить каждый. Тихо. Незаметно. В течение дня приходили донесения от наблюдателей. Главный вход в шахту, полузаваленный и заросший, действительно охранялся. Неявно, но профессионал видел следы — примятую траву в определенных местах, пепел от табака, следы сапог. Два человека, замаскированных под охотников, менялись каждые шесть часов. Это была хорошая маскировка, но не для глаз «Ястребов». Были обнаружены и другие признаки жизни: тропа, ведущая к скрытому роднику; следы колес от тяжелых повозок, тщательно заметаемые, но все же читаемые на сырой земле; даже клочок дорогой ткани, зацепившийся за ветку, — возможно, от одежды самого Ганга или его офицеров. К вечеру Гаошунь принес первый отчет о людях Ганга. — Капитан охраны — Чжан. Бывший офицер пограничных войск, уволен за жестокость и взяточничество. Жаден, верен только золоту. Есть несколько младших офицеров, в основном наемники с сомнительным прошлым. Но есть один... интересный. Мальчик. Или юноша. По имени Тао. Служит рассыльным, прислугой. По слухам, попал к Гангу не по своей воле — отец проиграл его в карты. Тихий, застенчивый, часто подвергается насмешкам. Ка Дзуйгецу слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым. — Тао, — повторил он. — Он контактирует с пленниками? — Судя по всему, именно он носит еду. Нашей информаторше, бывшей кухарке, он запомнился тем, что всегда брал лучшие куски для «той женщины в подземелье», как он выразился. И однажды она слышала, как старшие стражники издевались над ним: «Что, Тао, пожалел шлюху императора?» Ка Дзуйгецу вздрогнул, как от удара. Слово «шлюха», примененное к Маомао, вызвало в нем такую волну убийственной ярости, что воздух в палатке, казалось, загустел. Гаошунь почувствовал это и продолжил быстро: — Это может быть слабостью. Или точкой давления. — Или тем, кто затянул узел слабее, — тихо сказал Ка Дзуйгецу, вспоминая рассказ своего шпиона о том, как Маомао смогла освободиться. Он посмотрел на Гаошуня. — Этот мальчик. Мы должны выйти на него. Аккуратно. Он может бояться Ганга больше, чем нас. Нужно предложить ему то, чего он боится больше всего. — Потерять жизнь? — предположил Гаошунь. — Нет, — покачал головой Ка Дзуйгецу. — Потерять единственный шанс на спасение. Шанс сбежать от Ганга навсегда. С новым именем, с деньгами, с защитой. Или... — его голос стал ледяным, — мы найдем его отца и привезем его сюда. Чтобы он понял, что ставки возросли. Ночь* Ночь была беспокойной. Ка Дзуйгецу снова не спал. Он вышел из палатки и поднялся на небольшой утес, возвышавшийся над лагерем. Оттуда открывался вид на долину и темный массив горы. Где-то там, в той черноте, горел свет в его душе. К нему тихо подошел Гаошунь. Он нес два плаща и флягу с вином — не императорским нектаром, а крепким, горьким напитком простых солдат. — Вы замерзнете, Ваше Величество. Ка Дзуйгецу взял плащ, но от вина отказался жестом. Он нуждался в ясности ума. Они стояли молча, слушая, как ветер гуляет в соснах. — Я помню, как ты учил меня терпению, — неожиданно сказал Ка Дзуйгецу. Его голос в ночи звучал непривычно уязвимо. — Когда я был мальчишкой и хотел сразу освоить сложнейший удар мечом. Ты сказал: «Меч — это продолжение твоей воли. А воля должна быть холодной и терпеливой, как вода, точащая камень». Я тогда не понимал. Я хотел быть огнем. Сжечь все на своем пути. Гаошунь улыбнулся в темноте, но в улыбке была грусть. — Вы и были огнем. И остаетесь им. Но научились направлять его. Как кузнец направляет пламя горна, чтобы выковать клинок, а не спалить мастерскую. — Сейчас этот огонь сжигает меня изнутри, — признался Ка Дзуйгецу, и это признание стоило ему огромных усилий. Он никогда не говорил о своих слабостях. Ни с кем, кроме Маомао. И Гаошуня. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу... что он может с ней делать. И мое терпение превращается в пытку. Гаошунь вздохнул. Он смотрел в ту же темноту. — Я не могу сказать, что все будет хорошо. Это была бы ложь. Но я могу сказать, что она — самая сильная женщина, которую я знал. Она выжила в дворцовых интригах, ядах, предательствах. Она выстояла перед тобой, когда ты был в своей самой темной поре. Она выносила твоего ребенка в тайне ото всех, зная, какие риски это несет. Ее дух не сломать грубой силой. А Ганг... он груб. Он думает, что все решается силой и страхом. Он не понимает, с чем имеет дело. — Он коснулся ее, — прошептал Ка Дзуйгецу, и в этом шепоте была вся вселенская ненависть. — Я почувствовал это. Когда нашел тот камень. На нем была не только ее воля. На нем была... боль. И ярость. Его ярость. — Тогда он уже мертвец, — просто сказал Гаошунь. — И он сам это знает. Он просто еще не упал. А когда мы найдем лазейку... когда мы будем там... ты дашь ему понять это лично. Ка Дзуйгецу кивнул. Молчание снова повисло между ними, но теперь оно было не таким тяжелым. — Завтра, — сказал император. — Завтра мы начинаем проверять вентиляционные каналы. Лично. Я пойду с одной из групп. — Это слишком рискованно, — немедленно возразил Гаошунь. — Ваше Величество... — Не «Ваше Величество», — резко оборвал его Ка Дзуйгецу. — Здесь, в этих горах, я не император. Я мужчина, который идет за своей женщиной. И я пойду впереди. Потому что каждый лишний час, который мы сэкономим, может быть часом ее жизни. Ты понял меня, старый друг? Гаошунь смотрел на него — на этого высокого, могучего человека, чье лицо в лунном свете было похоже на лицо древнего божества войны, искаженное человеческой мукой. Он видел в нем не только повелителя, но и того мальчика, которого когда-то клялся защищать. И он понял, что никакие доводы не помогут. — Тогда я иду с вами, — сказал он просто. — Кто-то должен прикрывать вам спину, пока вы будете рваться вперед. На губах Ка Дзуйгецу дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — Всегда. И вновь утро* На рассвете три группы «Ястребов» отправились к трем наиболее вероятным старым вентиляционным каналам, отмеченным на картах. Ка Дзуйгецу возглавил группу, идущую к самому узкому и самому незаметному выходу — расщелине в скале, замаскированной осыпью и зарослями дикого винограда. Путь был трудным. Они шли не по тропам, а по диким склонам, цепляясь за корни и выступы скал. Ка Дзуйгецу двигался с грацией и силой снежного барса, его тело, несмотря на дворцовые годы, помнило все навыки юности, проведенной в походах и тренировках. Он не выказывал ни усталости, ни нетерпения. Каждое его движение было осмысленным, точным. Они достигли расщелины к полудню. Со стороны это действительно выглядело как естественная трещина в скале, частично заваленная камнями. Но при ближайшем рассмотрении... — Смотрите, — один из «Ястребов», опытный сапер, указал на нижние камни. — Они не лежат естественно. Их подпирают более мелкими. И вот здесь... следы железа. Скобы. Кто-то укреплял этот завал изнутри, чтобы он выглядел естественно, но его можно было быстро разобрать. Ка Дзуйгецу присел на корточки, изучая находку. Его сердце забилось чаще. Это было оно. Черный ход. — Можно разобрать бесшумно? — спросил он, не отрывая взгляда от камней. — Можно, но потребуется время. И есть риск, что внутри стоит сигнализация — натянутая нить, колокольчик. — Тогда мы не разбираем. Мы ищем обход, — сказал Ка Дзуйгецу. — Если это запасной выход, то должен быть способ наблюдать за ним изнутри. Смотровая щель. Отверстие для воздуха. Ищите. Они искали. И через час нашли. Выше по склону, почти у самого края обрыва, была узкая, вертикальная щель, из которой слабо тянуло сырым, затхлым воздухом. Она была слишком узкой даже для ребенка. Но... Ка Дзуйгецу приложил к щели специальную, тонкую как лезвие трубку-перископ, сконструированную палочку. Тонкая металлическая трубка, холодная на ощупь, скользнула в щель без единого звука. Ка Дзуйгецу припал глазом к окуляру. Сначала — только темнота. Потом, по мере того как зрачки расширялись, начали проступать смутные очертания. Свет. Неяркий, желтоватый, мерцающий. Факел или масляная лампа. Он замер, превратившись в статую. Все его существо, вся ярость, вся боль, все нетерпение сконцентрировались в одном-единственном глазе, вглядывающемся в ад. Перед ним открывался отрезок тоннеля. Неширокий, грубо вырубленный в скале. Стены были влажными, блестели в свете факела, вделанного в железное кольцо на стене метрах в пяти от щели. Воздух в трубке пах сыростью, плесенью и... чем-то еще. Дымом. Человеческим потом. И едва уловимым, горьковатым запахом страха. Никого не было видно. Но он слышал. Через ту же трубку, служившую и простейшим стетоскопом, доносились звуки. Глухие, отдаленные шаги. Лязг металла о камень. Приглушенный мужской смех. И еще... еще что-то. Тихий, прерывистый звук, похожий на скрежет. Металл по металлу? Или... камня по камню? Сердце Ка Дзуйгецу сжалось. Она. Это могла быть она. Его Маомао. Та, что оставляла знаки на камнях. Он провел у щели еще десять минут, которые показались вечностью, выучивая каждый выступ на стене, каждую тень, ритм патрулей. Потом осторожно извлек трубку и отдал ее Гаошуню. — Посмотри, — его голос был хриплым от напряжения. — Факел в пяти шагах слева. Патруль из двух человек проходит каждые... двадцать минут. Судя по шагам, неспешно, без особой бдительности. Они чувствуют себя в безопасности. Гаошунь прильнул к окуляру. Он смотрел дольше, его опытный взгляд военного отмечал детали: высоту потолка, ширину прохода, состояние грунта. — Проход узкий. Не для большого отряда. Но для группы прорыва... идеально. Они не ждут удара отсюда. Факел горит постоянно — значит, это не глухой тупик, его кто-то обслуживает. Возможно, это соединительная галерея между основными тоннелями. Ка Дзуйгецу кивнул, его разум уже работал, складывая пазл. — Нужно узнать, куда ведет этот тоннель. И где он соединяется с основной сетью. — Он повернулся к саперу. — Можно ли незаметно расширить эту щель? Достаточно, чтобы просунуть глаз и, может быть, ухо, но не больше. Сапер осмотрел скалу вокруг щели, постучал по ней костяшками пальцев, прислушался к звуку. — Камень здесь более рыхлый. Это не монолит, а наслоение. Можно аккуратно, с помощью кислоты и тонких клиньев, вынуть несколько небольших фрагментов. Работа на ночь. Без шума. — Сделайте, — приказал Ка Дзуйгецу. — Но сначала — наблюдение. Мы остаемся здесь до вечера. Меняемся каждые два часа. Я хочу знать расписание, все звуки, все запахи. Все. Они устроились в небольшой, скрытой от глаз нише выше расщелины. «Ястребы» растворились в ландшафте, став частью скал и деревьев. Ка Дзуйгецу и Гаошунь сидели рядом, спиной к холодному камню. Между ними лежала фляга с водой и паек — сушеное мясо и лепешки. Никто не притронулся к еде. — Что вы почувствовали, глядя туда? — тихо спросил Гаошунь. Он спрашивал не как подданный, а как друг, видящий, как другого разрывает на части. Ка Дзуйгецу долго молчал, его взгляд был прикован к расщелине внизу. — Пустоту, — наконец сказал он. — Там, внизу... там пустота. Не физическая. Душевная. Место, где нет ничего, кроме жадности, жестокости и страха. И она там. В центре этой пустоты. — Он сжал кулаки, и сухожилия на его руках выступили белыми полосами. — Я чувствую ее страх. Он... он не похож на обычный страх. Он острый. Ясный. Как лезвие. Она не боится за себя. Она боится... — он замолча, не в силах выговорить. — За ребенка, — закончил Гаошунь. Он знал. Он догадался еще тогда, когда увидел, как император сходит с ума от ее исчезновения, сметая все на своем пути. Это была не просто ярость оскорбленного мужа. Это была ярость отца, чье потомство под угрозой. Ка Дзуйгецу кивнул, коротко, резко. — Да. И это... это делает все в тысячу раз хуже. Потому что я знаю, что она будет терпеть все. Абсолютно все, что угодно, лишь бы защитить его. Или ее. — Он провел рукой по лицу, и в этом жесте впервые за многие дни проскользнула беспомощность. — Я должен вытащить их оттуда. Я должен. Но эта проклятая осторожность... она душит меня. — Это не осторожность, — поправил Гаошунь. Его голос был спокоен, как поверхность глубокого озера. — Это уважение. Уважение к ее борьбе. Она дает нам время, оставляя знаки, сопротивляясь. Самый страшный удар, который мы можем ей нанести сейчас, — это проявить слабость и попасть в ловушку. Тогда ее борьба, ее страдания, ее унижение... все это будет напрасно. Слова, как всегда, были жесткими и правдивыми. Они вонзились в Ка Дзуйгецу, причиняя боль, но и отрезвляя. — Ты прав, — прошептал он. — Всегда прав. Но, черт возьми, как же это тяжело. — Это и есть бремя власти, — сказал Гаошунь. — И бремя любви. Иногда они одно и то же. Ты не можешь позволить своим чувствам управлять тобой, потому что от твоих решений зависят жизни. Не только ее. Но и всех, кто пошел за тобой в эти горы. И всех, кто ждет тебя в столице. Они снова замолчали. Ветер свистел в расщелинах скал. Где-то высоко в небе парил орел. — Я помню, как ты впервые привел меня на тренировочное поле, — неожиданно сказал Ка Дзуйгецу, его голос стал тише, уносясь в прошлое. — Мне было семь. И мир казался огромным, холодным и враждебным. Ты поставил передо мной деревянный меч и сказал: «Это твой единственный друг, который никогда не предаст. Но он будет служить тебе только если ты научишься слушать его. А чтобы слушать, нужно быть тихим внутри». Гаошунь улыбнулся, в его глазах мелькнула теплая грусть. — А ты взял этот меч и начал колотить им по столбу, пока он не сломался. Сказал, что он плохой друг, если ломается. Ка Дзуйгецу хмыкнул, и в этом звуке на миг проглянул тот самый вспыльчивый мальчик. — А ты принес новый. И сказал: «Друг не тот, кто не ломается. Друг тот, кто появляется снова, когда ты в нем нуждаешься. И учит тебя, как не сломать его в следующий раз». — Он посмотрел на Гаошуня. — Ты всегда появлялся. Даже когда я этого не заслуживал. — Это моя клятва, — просто сказал Гаошунь. — Твоему отцу. И тебе. И сейчас... сейчас я здесь, чтобы напомнить тебе, как быть тихим внутри. Чтобы ты мог услышать. Услышать не только планы врага, но и... ее. Ее тишину. Ее волю. Она там, внизу. И она ждет. Не пассивно. Она ждет. Как мы ждем ее. Эта связь... ее не разорвать такими стенами. Ка Дзуйгецу закрыл глаза. Он попытался сделать то, о чем говорил Гаошунь. Усмирить бурю внутри. Прислушаться. Не к звукам из щели, а к чему-то другому. К тому тончайшему, невидимому канату, что всегда связывал его с Маомао. Он представлял ее лицо. Не испуганное, не страдающее. А то, каким оно было, когда она была погружена в работу: сосредоточенное, с легкой складочкой между бровей, с губами, слегка поджатыми в глубокой мысли. Он представлял ее руки, ловко растирающие травы в ступке. Ее голос, спокойный и уверенный, объясняющий ему свойства какого-нибудь корня. И странным образом, ярость и страх внутри него начали отступать. Не исчезать, а отступать, уступая место чему-то более твердому, более холодному, более опасному. Холодной, как космос, решимости. Той самой, что точит камень. Он открыл глаза. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе снова была вся власть императора, вся сила полководца. — Мы ждем. Мы наблюдаем. Мы изучаем. Мы найдем каждую щель. Каждую слабость. А потом... потом мы войдем. Не как буря, сметающая все на пути. А как тихая вода, просачивающаяся в каждую трещину. И когда мы будем внутри... тогда мы станем бурей. Бурей, которая сметет это место с лица земли, не оставив камня на камне. И каждого, кто посмел коснуться ее, я уничтожу лично. Медленно. Очень медленно. Гаошунь смотрел на него и видел, что мальчик, колотивший мечом по столбу, исчез. На его месте был Сын Неба. И муж, готовый на все. Он кивнул, и в его кивке было согласие, понимание и готовность идти за ним в самую преисподнюю. Вечером того же дня* К вечеру вернулись другие группы. Их отчеты были менее обнадеживающими. Два других вентиляционных канала оказались либо полностью заваленными, либо слишком очевидными и хорошо охраняемыми. Но они принесли другую ценную информацию: карту патрулей на поверхности, места смены караулов, даже график вывоза мусора и доставки провизии. Тем временем саперы тихо, по миллиметру, расширили смотровую щель. Теперь в нее можно было не только вставить трубку, но и увидеть тоннель одним глазом. Ка Дзуйгецу снова занял позицию. Картина стала яснее. Тоннель был не просто проходом. Он вел к небольшой нише, где стояла бочка с водой и лежало несколько пустых мешков. Склад? Пост дежурного? Патруль из двух человек действительно проходил регулярно, но они лишь мельком заглядывали в нишу, не проверяя ее тщательно. Раз в несколько часов проходил одиночный стражник с факелом — видимо, проверяющий или меняющий факела. И снова этот звук. Скребущий, ритмичный. Теперь, с лучшим обзором, Ка Дзуйгецу смог определить его направление. Он доносился снизу. Из-под пола тоннеля или из бокового ответвления, невидимого отсюда. Она. Он провел у щели еще час, пока не сменил его Гаошунь. Когда он отошел, его лицо было бледным от напряжения, но глаза горели. — Там есть нижний уровень, — сказал он Гаошуню. — И там кто-то есть. Я почти уверен. Нужно понять, как туда попасть из этого тоннеля. Ночью, когда активность в тоннеле почти сошла на нет (остался лишь один тускло горящий факел), Ка Дзуйгецу принял решение. Рискованное, но необходимое. — Я спущусь, — тихо сказал он Гаошуню. — Только я. Через расщелину. Мне нужно увидеть, что в той нише. И найти спуск. — Это безумие, — прошептал Гаошунь, но в его голосе не было протеста, только констатация факта. — Если вас обнаружат... — Меня не обнаружат, — сказал Ка Дзуйгецу. Он уже снимал темный верхний кафтан, оставаясь в тонкой, облегающей одежде из черного шелка, не шуршащей ни единым звуком. Его лицо и руки он натер темной землей. Он стал тенью. — Вы дадите мне час. Если через час я не вернусь и не подам сигнал... действуйте по своему усмотрению. Но штурмовать главный вход. Создавайте хаос. Это даст мне шанс. Гаошунь понимал. Это был не приказ императора. Это была просьба друга. И он не мог отказать. — Один час, — кивнул он. — Ни минутой больше. И ради всего святого... будьте тише, чем сама смерть. Ка Дзуйгецу ответил коротким кивком. Он подошел к расщелине. Саперы уже подготовили путь — несколько камней были вынуты так, что образовался узкий лаз, достаточно широкий для плечей тренированного человека. Он был замаскирован снаружи сетью из веток и мха. Император, Сын Неба, повелитель Поднебесной, на мгновение замер на краю, глядя в черную дыру, из которой тянуло запахом врага и, возможно, надеждой. Потом, беззвучно, как падающий лист, соскользнул вниз и растворился во тьме. Гаошунь остался наверху, его рука лежала на рукояти меча. Его сердце, обычно такое спокойное, билось тяжело и гулко. Он смотрел на звезды, холодные и безразличные, и молился — не богам, а духу своего старого господина, отцу Ка Дзуйгецу. Охрани его. Дай ему силу. И дай ему найти ее. Живой. Внизу, в каменных кишках горы, тень по имени Ка Дзуйгецу двигалась бесшумно, как призрак, навстречу своей любви и своей мести. Два дня разведки подходили к концу. Завтра начнется нечто иное. Завтра начнется война. Тьма приняла Ка Дзуйгецу, как родная стихия. Он замер на месте, прижавшись спиной к холодной, шершавой скале, дав глазам привыкнуть к скудному свету факела в конце тоннеля. Воздух здесь был гуще, тяжелее, пропитанный запахами плесени, сырой земли и человеческого присутствия — потом, маслом для оружия, чем-то кислым, похожим на забродившие отбросы. Он стал слушать. Не только ушами. Всей кожей, каждым нервом. Сначала — только тиканье капель воды где-то вдалеке и потрескивание факела. Потом... шаги. Нерегулярные, ленивые. И голоса. Глухие, доносящиеся как будто сквозь толщу камня. Снизу. Ка Дзуйгецу пополз вдоль стены, двигаясь бесшумно, как змея. Его черная одежда сливалась с тенями. Каждый его мускул был под контролем, каждое движение рассчитано, чтобы не задеть ни камешка, не вызвать ни малейшего шороха. Он достиг ниши. Бочка с водой, несколько пустых мешков, сложенных в углу, и... дыра в полу. Небольшой люк, прикрытый грубой деревянной решеткой. Именно оттуда доносились голоса и тот самый скребущий звук. Он припал к краю люка. Решетка была закреплена не на замок, а на простой железный шкворень. Ее можно было открыть. Но голоса были слишком близко. Он различал слова. — ...надоело уже, честное слово. Сидим тут, как крысы, а он там со своей игрушкой развлекается. — Молчи, Ли. За такие слова язык отрежут. Он и так на взводе после этих пожаров. — Да плевать я хотел на его взвод. Половина фабрик в пепел, люди разбегаются, а мы тут в дыре торчим, стережем какую-то... — Тихо! — более старший голос резко оборвал первого. — Ты хочешь к ней в соседи? Лу сегодня утром был мрачнее тучи. Говорит, господин хочет результатов. А если результатов не будет... — голос понизился до зловещего шепота, — ...он сказал, что Лу может попробовать свои инструменты на ком-нибудь из нас, чтобы не терять навык. Наступила тяжелая пауза. Слышно было только тяжелое дыхание первого стражника. — Проклятье, — наконец выдохнул он. — Ладно. А что, она и вправду ничего не лопочет? — Молчит как рыба. Только смотрит. Так смотрит, что мурашки по коже. Лу вчера пару раз попробовал... по-мягкому. Ничего. Сегодня, говорит, будет по-другому. Сегодня, говорит, будет тяжелый день для кое-кого. Сердце Ка Дзуйгецу остановилось, а потом забилось с такой силой, что ему показалось, его стук услышат сквозь камень. Она. Лу. Тяжелый день. Кровь ударила в виски, в глазах потемнело. Рука сама потянулась к рукояти тонкого, как игла, кинжала за поясом. Инстинкт кричал: Вниз! Сейчас! Перерезать им глотки! Найти ее! Но разум, тот самый холодный, точильный камень разума, который он с таким трудом обрел, удержал его. Нет. Сейчас нет. Ты один. Их двое. А может, больше внизу. Ты убьешь их, но поднимешь тревогу. И тогда... тогда для нее этот «тяжелый день» начнется немедленно и закончится хуже, чем можно представить. Он впился пальцами в камень у люка, пока боль не пронзила ярость. Он должен был слушать. Должен был узнать больше. — Когда? — спросил первый стражник, и в его голосе теперь сквозило не просто раздражение, а тревога. — После смены караула. Через пару часов, наверное. Лу пошел готовить... э-э-э... инвентарь. — В голосе второго прозвучало что-то вроде содрогания. Даже эти отморозки, видимо, побаивались «Лу» и его методов. — И что, Ганг разрешит? Он же говорил, что она ему нужна живой. — А Лу и не убьет. Он мастер на такие дела. Сломает, но не убьет. Сделает так, что она сама все расскажет, лишь бы это прекратилось. А Ганг... Ганг сейчас только это и хочет. Узнать слабости императора. Он в ярости. Он думает, что император напал на него из-за нее. И хочет использовать ее, чтобы нанести ответный удар. Ка Дзуйгецу почувствовал, как холодная волна ненависти накрывает его с головой. Использовать ее. Так вот в чем был план. Не просто месть или похоть. Стратегический ход. Ганг хотел вырвать у нее информацию, чтобы атаковать его, Ка Дзуйгецу, в самое сердце. Использовать его любовь к ней как оружие против него самого. Гениально. И мерзко до глубины души. Шаги внизу зашуршали, стали удаляться. — Ладно, пойду, покурю у выхода. Здесь духота. — Только далеко не отходи. Скоро смена. Голоса затихли. Ка Дзуйгецу остался один у люка, его разум лихорадочно работал. Пару часов. У него есть пара часов. Он осторожно приподнял решетку — на миллиметр, не больше. Внизу виднелся кусок другого коридора, слабо освещенный. Пусто. Но где-то там, за поворотом, была она. И к ней шел человек по имени Лу с «инвентарем». Спуститься сейчас? Осмотреть? Риск был колоссальным. Малейший звук — и все пропало. И даже если он найдет ее камеру, что он сможет сделать один? Вынести ее на руках под огнем? Невозможно. Сжав зубы до хруста, он так же бесшумно опустил решетку на место. Каждая клетка его тела протестовала против этого отступления. Но он отполз от люка, назад, к расщелине. Каждый шаг давался с нечеловеческим усилием воли. Он покидал ее. Снова. Оставлял одну в этой каменной могиле, на пороге новых мучений. Он добрался до расщелины. Сигнал Гаошуню — тихий, едва слышный свист, имитирующий ночную птицу. Ответный сигнал пришел немедленно. Веревка, бесшумно спущенная сверху. Ка Дзуйгецу ухватился за нее и, используя силу рук и упор ногами в скалу, за несколько секунд вытянул себя наверх. Как только его голова показалась над краем, сильные руки Гаошуня вцепились в него и втянули на безопасный выступ. Ка Дзуйгецу рухнул на колени, тяжело дыша. Не от усталости. От ярости, от бессилия, от адреналина, хлынувшего прочь. — Ваше Величество? — тревожно спросил Гаошунь, видя его состояние. Ка Дзуйгецу поднял голову. Его лицо в лунном свете было искажено такой первобытной, нечеловеческой ненавистью, что даже Гаошунь, видавший всякое, на миг отпрянул. — Они... — голос Ка Дзуйгецу был хриплым, срывающимся. — Они готовят для нее пытку. Сегодня. Через несколько часов. Человек по имени Лу. Он... он мастер. Он не убьет. Он сломает. Чтобы она рассказала... обо мне. О моих слабостях. Гаошунь замер. Холодный ужас сковал и его. Он понимал, что это означало. Понимал, что сейчас творится в душе императора. — Мы идем, — сказал он без колебаний. — Сейчас. Соберем всех. Прорвемся через главный вход, создадим хаос... — Нет! — Ка Дзуйгецу вскочил на ноги, его глаза горели в темноте. — Нет, Гаошунь. Это то, чего они ждут. Или, по крайней мере, к чему готовы. Мы полежем костьми у входа, а они... они успеют сделать с ней то, что задумали. Или просто убьют ее в суматохе. — Но мы не можем просто... — Мы не будем просто! — Ка Дзуйгецу схватил Гаошуня за плечи, и его пальцы впились в ткань с такой силой, что могли бы оставить синяки. — Слушай. У нас есть пара часов. И мы знаем кое-что. Мы знаем, что этот Лу пойдет к ней после смены караула. Мы знаем, что есть этот люк. И мы знаем, что Ганг в ярости и, возможно, не думает четко. Он отпустил Гаошуня, начал быстро ходить по узкому уступу, его мысли работали со скоростью молнии. — Мы не можем идти всем отрядом. Но мы можем послать небольшую группу. Самых лучших. Через эту расщелину. Их задача — не штурмовать базу. Их задача — добраться до нее. До ее камеры. Защитить ее любой ценой до нашего основного удара. Гаошунь быстро соображал. — Группа прорыва. Четыре человека. Максимум пять. Тихие, смертоносные. Они спускаются, находят камеру, устраняют охрану вокруг и держат оборону. — Да, — кивнул Ка Дзуйгецу. — А мы в это время... мы атакуем. Но не главный вход. Мы атакуем там, где они не ждут. Он повернулся к карте, которую мысленно держал в голове. — Отходные пути. Мусорные выходы. Вентиляционные каналы, которые они считают заваленными. Мы ударим одновременно в трех-четырех местах. Создадим впечатление, что на них напали со всех сторон. Поднимем панику. Они бросятся к основным точкам обороны. И в этот хаос... — он посмотрел на Гаошуня, — ...в этот хаос я войду через главный вход. С остальными «Ястребами». И мы будем резать все на своем пути, пока не найдем ее. План был дерзким, рискованным, построенным на тонких допущениях и отчаянной смелости. Но у них не было времени на что-то более основательное. — Кто возглавит группу прорыва? — спросил Гаошунь. Он уже знал ответ. — Я, — сказал Ка Дзуйгецу. — Я спущусь с ними. Я буду тем, кто найдет ее. — Нет, — резко сказал Гаошунь. — Это невозможно. Вы — император. И вы — главная цель. Если вы погибнете там внизу... — Если я не пойду, и с ней что-то случится, — перебил его Ка Дзуйгецу, и его голос стал тихим, но абсолютно неоспоримым, — то для меня императорство не будет иметь никакого смысла. Я не требую, чтобы ты понимал. Я требую, чтобы ты подчинился. Они стояли друг напротив друга — император и его меч, друг и защитник. Между ними висело молчание, напряженное, как перед грозой. Гаошунь видел в его глазах не только приказ. Он видел мольбу. И абсолютную, непоколебимую решимость. Гаошунь опустил голову. Он проиграл. Он знал это. — Тогда я иду с вами, — сказал он. — В группе прорыва. Кто-то должен прикрывать вам спину, пока вы будете... — он не закончил, но смысл был ясен. Ка Дзуйгецу кивнул. Согласие было достигнуто. — Хорошо. Теперь слушай. У нас мало времени. Нужно выбрать людей. Трое самых лучших «Ястребов». Те, кто умеет работать в темноте, в тишине, с холодным оружием. Нужно подготовить снаряжение: веревки, крючья, светлячки, беззвучное оружие, медицинские пакеты. И нужно отдать приказы остальным отрядам. Они должны быть готовы к атаке ровно через... — он посмотрел на положение луны, — ...через два часа. Ровно на рассвете, когда ночная смена уставшая, а дневная еще не вошла в ритм. Гаошунь уже превратился из друга в исполнителя. Его лицо стало каменным, глаза — острыми. — Будет сделано. А что насчет... Лу? И его «инвентаря»? На лице Ка Дзуйгецу появилось выражение, от которого кровь стыла в жилах. Это была не улыбка. Это было обнажение клыков. — Лу, — произнес он имя, как приговор. — Он мой. Лично мой. Никто не должен касаться его, пока я не доберусь до него. Передай это группе прорыва. Лу — мой.. Гаошунь кивнул. Он понял. Это была не просто месть. Это был ритуал. Искупление. И предупреждение всем, кто посмеет поднять руку на то, что принадлежит Сыну Неба. Они спустились в лагерь. Два часа до рассвета. Два часа до начала конца для Ганга и его империи страха. Два часа, за которые нужно было подготовить все. И два часа, в течение которых где-то внизу, в ледяной темноте, Маомао, не зная об этом, ждала. Ждала пытки. И ждала спасения. Ка Дзуйгецу стоял у входа в свою палатку, глядя на первые, едва заметные проблески зари на востоке. В его груди бушевали противоречивые чувства: леденящий страх за нее, жгучую ненависть к врагу, и странное, почти мистическое спокойствие. Путь был ясен. Цель — перед ним. Оставалось только пройти его. И заплатить любую цену. Он повернулся к Гаошуню, который уже подводил к нему трех отобранных «Ястребов» — теней в черном, с лицами, скрытыми под масками, с глазами, холодными и безэмоциональными, как у хищных птиц. — Готовы? — спросил Ка Дзуйгецу, и его голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Готовы, Ваше Величество, — ответили они хором, тихо, но четко. — Тогда идем. За мной. И помните: наша цель — не убить всех. Наша цель — одна. Женщина. Ее зовут Маомао. Она фармацевт. Она — моя женщина. И сегодня мы выносим ее отсюда. Живую. Или мы все останемся здесь. Понятно? Взгляды, полные решимости, были ответом лучше любых слов. Рассвет был близок. Тишина в горах стала еще больше нагнетающей...