Тень прошлого. Лучь надежды. Монолог фармацевта

За Маомао пришли на рассвете. Не грубо, не с криками. Почти церемонно. Двое стражников в одинаковых темных куртках вошли в камеру, и один из них, помоложе, даже не смотрел ей в глаза. Старший, с лицом, изъеденным оспой, кивнул в сторону двери. — Пойдемте. Господин Лу ждет. Маомао не шелохнулась. Она сидела на соломе, обхватив колени, и смотрела на них темными, бездонными глазами. Взгляд ее был спокоен, почти отрешен. Внутри же все сжалось в один тугой, болезненный узел. Лу. Тот самый. Инвентарь. Она помнила этот голос из-за двери. Помнила холодную, методичную интонацию. Это не был грубый садист вроде Ганга. Это было что-то хуже. Профессионал. — Я сказал, пойдемте, — повторил оспенный, и в его голосе зазвучала сталь. Маомао медленно поднялась. Ее тело ныло от холода и неподвижности, плечо пульсировало тупой болью. Но она выпрямилась во весь свой небольшой рост, отряхнула с робы соломинки. Жест был настолько полон презрительного достоинства, что стражник на миг замер. Она прошла между ними, не дожидаясь, пока ее поведут. Ее провели по знакомым уже коридорам, но свернули не в зал с троном Ганга, а в другую сторону. В более узкий, сырой проход, пахнущий металлом, химикатами и чем-то сладковато-приторным — запахом гниющей плоти, тщательно маскируемым дымом благовоний. Дверь в конце была железной, тяжелой. Ее открыли. Комната была небольшой, освещенной не факелами, а несколькими масляными лампами с матовыми стеклами, дававшими ровный, безжалостный свет. Здесь не было ни окон, ни украшений. Каменные стены, каменный пол, сливное отверстие в центре. И предметы. Они висели на стенах, лежали на столе, покрытом грубым холстом. Инструменты. Не оружие. Инструменты. Щипцы разного калибра, тонкие иглы, молоточки с резиновыми наконечниками, набор ножей с изогнутыми лезвиями, кожаные ремни с пряжками, маленькая жаровня с тлеющими углями. Все чистое, аккуратно разложенное, как в аптеке. От этого становилось еще страшнее. За столом сидел человек. Лу. Он был невысок, сухопарый, лет пятидесяти. Лицо у него было невыразительное, обыкновенное, такое, что сразу забудешь. Тонкие губы, маленький нос, редкие седые волосы, зачесанные назад. Он был одет в простой серый халат, как врач или ученый. На его руках были кожаные перчатки, тонкие, обтягивающие. Он что-то записывал в толстую книгу, когда она вошла, и поднял на нее глаза. Глаза у него были светлыми, водянисто-серыми, совершенно пустыми. В них не было ни злобы, ни любопытства, ни удовольствия. Была только сосредоточенная внимательность. — Маомао, — произнес он. Голос был тихим, ровным, почти вежливым. — Садитесь, пожалуйста. Он указал на единственный в комнате стул — деревянный, с прямой спинкой, поставленный напротив стола. Маомао посмотрела на стул, потом на него. Она не села. — Я предпочитаю стоять, — сказала она. Ее собственный голос прозвучал хрипло от долгого молчания, но твердо. Лу слегка наклонил голову, как бы принимая к сведению. — Как пожелаете. — Он отложил перо, сложил руки на столе. — Меня зовут Лу. Я отвечаю здесь за... получение информации. Господин Ганг поручил мне поговорить с вами. Он считает, что предыдущие методы были излишне эмоциональными и потому неэффективными. Я склонен с ним согласиться. Он говорил так, будто обсуждал погоду или свойства лекарственных трав. Маомао молчала, изучая его. Хладнокровие. Методичность. Это хуже истерики Ганга. Он не будет кричать. Он будет методично ломать. Но у него есть слабость — он считает себя умнее всех. Считает процесс контролируемым. Надо вывести его из этого равновесия. — Вы фармацевт, как я понимаю, — продолжил Лу. — Уважаемая профессия. Точная наука. Я сам интересуюсь анатомией. Человеческое тело — удивительный механизм. И, как любой механизм, оно имеет точки отказа. Зоны повышенной чувствительности. Я посвятил много лет их изучению. Он встал, подошел к стене с инструментами, провел перчаткой по рукоятке одного из щипцов. — Цель моей работы — не причинить необратимый вред. Это примитивно. Цель — добиться максимального отклика при минимальном повреждении. Чтобы субъект оставался функционален и, что важно, способен к диалогу. Он повернулся к ней, и в его пустых глазах мелькнул искорка чего-то, похожего на профессиональную гордость. — Господин Ганг хочет знать о императоре. О его слабостях. О его планах. О том, что он ценит больше всего, помимо вас. Я уверен, вы понимаете, почему эта информация важна. Маомао смотрела на него, и на ее лице появилась легкая, почти насмешливая улыбка. — Вы хотите, чтобы я предала императора? — спросила она просто. — Я хочу, чтобы вы предоставили информацию, — поправил он. — Термины «предать» или «остаться верной» — из области морали. Мы же говорим о практических вещах. О причине и следствии. Вы даете информацию — страдания прекращаются. Вы отказываетесь — страдания продолжаются. Это простая механика. — Механика, — повторила Маомао, и улыбка ее стала чуть шире. — Вы знаете, господин Лу, я тоже немного разбираюсь в механике. В механике действия ядов, например. Есть яды, которые убивают мгновенно. А есть такие, что действуют медленно, накапливаясь в костях. Человек годами чувствует лишь легкую слабость, а потом однажды его сердце просто... останавливается. Без видимой причины. Интересно, есть ли у вас противоядие от того, что невидимо и неощутимо до самого конца? Лу замер. Его бесстрастное лицо впервые дрогнуло. Легкая складка появилась между бровей. Он не ожидал такого поворота. Он ожидал страха, слез, брани. Но не холодного, почти научного обсуждения отравлений. — Это угроза? — спросил он, и в его ровном голосе впервые появилась тонкая щель раздражения. — Наблюдение, — парировала Маомао. — Я просто делюсь профессиональным интересом. Вы — со своей механикой боли. Я — со своей механикой тихой смерти. Разве не очаровательно? Последнее слово она произнесла на языке ученых, на том самом, на котором читала трактаты. Лу понял его. Его глаз дернулся. — Вы пытаетесь меня разозлить, — констатировал он. — Примитивная тактика. Эмоции мешают процессу. — О, я и не надеюсь разозлить, — сказала Маомао, делая шаг вперед. Ее глаза сверкали в тусклом свете ламп. — Я надеюсь вас заинтересовать. Видите ли, господин Лу, вы ошибаетесь в самой основе. Вы думаете, что я — субъект. Объект для ваших экспериментов. Но я — фармацевт. Я тоже провожу эксперименты. Только моя лаборатория сейчас — эта комната. А мой испытуемый — вы. Она видела, как его пальцы в перчатках слегка сжались. Хорошо. Он вышел из роли бесстрастного оператора. Теперь он был вовлечен. — И что же вы хотите испытать? — спросил он, и в его голосе прозвучало ледяное любопытство. — Пределы вашего контроля, — тихо сказала Маомао. — Вы построили здесь свой маленький мирок, где все чисто, разложено по полочкам, где боль — это просто переменная в уравнении. Но мир за этими стенами — хаотичен. И в него уже вломился тот, кто не играет по вашим правилам. Он не будет вычислять точки отказа. Он просто сожжет все дотла. И ваши щипцы, и ваши иглы, и ваши аккуратные записи. Вместе с вами. Она говорила о Ка Дзуйгецу. И говорила так, как будто он уже был здесь. В ее голосе звучала не надежда, а уверенность. Абсолютная, несокрушимая уверенность. Лицо Лу исказила судорога. Пустота в его глазах сменилась вспышкой настоящей, неприкрытой злобы. Его контроль дал первую трещину. Он ненавидел хаос. Ненавидел непредсказуемость. А эта женщина, эта тщедушная пленница, смела говорить ему о чем-то большем, чем его выверенные методики! — Заткнись, — прошипел он. Его вежливый тон испарился. — Ты здесь ничто. Ты кусок мяса на моем столе. И я сейчас докажу тебе это. Он резко кивнул стражникам у двери. Те двинулись к ней. Маомао не отпрянула. Она знала, что физическое насилие неизбежно. Ее задача была не избежать его, а контролировать его последствия. Защитить живот. Выдержать. И продолжать ломать Лу изнутри. Старший стражник грубо схватил ее за здоровую руку и потащил к стулу. Она не сопротивлялась, позволяя усадить себя. Младший закрепил ее запястья к подлокотникам мягкими, но прочными кожаными ремнями. Не туго, чтобы не нарушить кровообращение сразу. Методично. Ноги оставили свободными. Пока. Лу подошел, его дыхание стало чуть чаще. Он взял со стола один из предметов — не щипцы и не нож. Деревянную дощечку с прикрепленными к ней тугими резиновыми жгутами. Приспособление для сдавливания пальцев. — Давай начнем с малого, — сказал он, и его голос снова пытался обрести ровность, но в нем теперь слышалась дрожь. — Каждая кость в человеческом теле может сломаться. Но некоторые ломаются громче. И боль от них... более локализована. Фаланги пальцев, например. Маленькие, хрупкие. И очень, очень чувствительные. Он взял ее левую руку, зажатую в ремне, и начал вкладывать пальцы в пазы дощечки. Его прикосновение через перчатку было холодным, безжизненным. — Я задам вопрос. Если ответа не последует или он будет ложным, я поверну этот винт на четверть оборота. Боль будет острой, но терпимой. Пока. Вопрос первый: какие физические слабости есть у императора? Старые травмы? Болезни? Маомао смотрела на свои пальцы, зажатые в деревянной колодке. Она чувствовала холод устройства, давление на ногти. Внутри все сжалось в комок ледяного страха. Но на лице ее был только презрительный интерес, как будто она наблюдала за демонстрацией нового аптекарского инструмента. — Физические слабости? — переспросила она. — У него шрам на левом боку, ниже ребер. В холодную погоду ноет. Иногда он позволяет мне натирать его мазью из змеиного жира и полыни. — Она сказала это совершенно спокойно, как констатируя факт. Лу замер, его глаза сузились. Это была правда. Деталь, которую трудно выдумать. Но это не было слабостью в стратегическом смысле. Это была... интимная деталь. Она делилась ею так легко, что это сбивало с толку. — Это не слабость, это шрам, — сказал он, раздраженно. — Для вас — шрам. Для меня — память о том, что он выжил. И о том, что человек, нанесший ту рану, умер через неделю в страшных муках от неизвестного яда. Странное совпадение, не правда ли? Она смотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде была ледяная усмешка. Лу почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она не просто рассказывала. Она намекала. Играла с ним. Он, мастер контроля, терял нить. — Вопрос второй, — его голос стал резче. — Его психологические уязвимости. Чего он боится? Маомао рассмеялась. Коротко, сухо, без тени веселья. — Он — Сын Неба. Он не боится смерти, не боится боли, не боится потери трона. — Она сделала паузу, давая словам проникнуть. — Но он боится потерять контроль. Боится той самой хаотичности, о которой я говорила. Боится, что его решения приведут к гибели невинных. Именно поэтому он так тщательно все просчитывает. И именно поэтому... — она наклонилась вперед, насколько позволяли ремни, и ее шепот стал подобен шипению змеи, — ...именно поэтому, когда он поймет, что меня пытали, он перестанет просчитывать. Он просто уничтожит. Всех. Без разбора. Без плана. Вы разбудили не гнев, господин Лу. Вы разбудили стихию. И стихии не нужны ваши щипцы и ваши вопросы. Лу отпрянул. Его рука с дощечкой дрогнула. Он видел, что она не лжет. В ее словах была страшная, иррациональная правда. И эта правда пугала его больше, чем любое сопротивление. Он потерял терпение. — Врешь! — крикнул он, и его голос сорвался на визгливую ноту. — Ты врешь, чтобы защитить его! — Он рванул винт на дощечке, не на четверть, а на полный оборот. Боль была ослепительной. Острой, жгучей, сконцентрированной в кончиках пальцев. Маомао вскрикнула, не в силах сдержаться. Белые искры поплыли перед глазами. Она почувствовала, как кости фаланг затрещали под давлением. Слезы выступили на глазах сами собой, от физиологической реакции. Но она не закричала, не зарыдала. Она вцепилась зубами в нижнюю губу, пока не почувствовала вкус крови, и заставила себя поднять голову. Ее лицо было бледным как полотно, на лбу выступили капли пота. Но глаза... глаза горели. Не от боли. От холодной, чистой ярости. И от чего-то еще — от торжества. Она видела, как дрогнула рука Лу. Видела, как его бесстрастная маска треснула, обнажив раздраженного, запальчивого человека под ней. — Так... так лучше? — выдохнула она, и ее голос, хоть и сдавленный, был полон яда. — Теперь вы чувствуете контроль? Или просто злость от того, что ваша красивая механика не сработала с первого раза? Лу отступил на шаг, его грудь вздымалась. Он смотрел на нее, на эту хрупкую женщину, которая, казалось, не понимала, в каком положении находится. Она должна была молить о пощаде. Должна была сломаться. Но она смотрела на него, как на неудачливого ученика, и это бесило его больше всего. — Ты смеешь... — начал он, но голос его сорвался. — Смею, — перебила Маомао. Она медленно, превозмогая боль, пошевелила пальцами в тисках. Боль пронзила ее с новой силой, но она не моргнула. — Я смею, потому что знаю кое-что, чего не знаете вы. Знаю, что боль — это просто сигнал. Нервный импульс. Его можно игнорировать. Его можно... перехитрить. А знаете, как? Сосредоточившись на чем-то другом. Например, на том, как вы сейчас выглядите. Как мальчишка, который разозлился, что игрушка не работает так, как в инструкции. Лу резко швырнул дощечку на стол. Дерево гулко стукнуло о камень. Он подошел к жаровне, где тлели угли. Взял длинный, тонкий металлический прут и сунул его конец в самое пекло. Через несколько секунд кончик начал светиться тусклым, багровым светом. — Есть и другие сигналы, — сказал он, и его голос снова стал тихим, но теперь в нем вибрировала опасная, нестабильная нота. — Ожог. Он не просто болит. Он разрушает. Оставляет память на коже. Навсегда. Ты будешь носить мой знак, даже если выберешься отсюда. Если выберешься. Он поднес раскаленный прут к ее лицу. Жар был невыносимым, он обжигал кожу на расстоянии ладони. Маомао невольно отклонилась назад, насколько позволяли ремни. Сердце заколотилось где-то в горле. Не лицо. Ради всего святого, не лицо. Но она не закрыла глаза. Она смотрела на это багровое пятно, плывущее в воздухе, и ее разум лихорадочно искал выход. Он хочет запугать. Хочет увидеть страх. Не дай ему этого. — Интересный выбор, — прошептала она, и ее голос, к ее собственному удивлению, не дрогнул. — Метка собственности. Как скоту клеймо ставят. Это многое говорит о вас, господин Лу. Вы не просто палач. Вы — владелец. И вам нужно, чтобы все вокруг знали, что это ваша вещь. Жалко. Прут замер в сантиметре от ее щеки. Жар пожирал кожу, обещая адскую боль. — Что жалко? — сквозь зубы процедил Лу. — Что вы так неуверенны в себе, — сказала Маомао, и в ее глазах вспыхнуло настоящее любопытство, как у ученого, изучающего редкий образец. — Вам нужны внешние подтверждения вашей власти. Метки, крики, сломанные кости. А настоящая сила... она тихая. Она в том, чтобы заставить человека добровольно отдать то, что тебе нужно. А вы... вы даже не можете заставить меня сказать то, что вы хотите услышать. Вы можете только жечь и ломать. Как самый примитивный кузнец, который знает лишь один способ придать форму металлу — бить по нему. Это было попадание в самую точку. Лу видел себя интеллектуалом, художником боли. А она низводила его до уровня тупого ремесленника. Его рука дрогнула, и раскаленный кончик прута коснулся ее кожи. Раздалось короткое, шипящее звук, похожее на то, как капля воды падает на раскаленную плиту. Боль была мгновенной, всепоглощающей, белой и яркой. Маомао вскрикнула, ее тело выгнулось в неестественной судороге. Запах паленой кожи, ее собственной кожи, заполнил ноздри, смешавшись с запахом угля и страха. Но крик был коротким. Она вдавила голову в спинку стула, стиснула зубы так, что казалось, они вот-вот раскрошатся. Слезы текли по ее щекам сами собой, но она не издала больше ни звука. Она дышала часто-часто, поверхностно, как раненая птица, и смотрела на Лу сквозь пелену боли и слез. И в этом взгляде не было мольбы. Была оценка. Как будто она ставила ему оценку за выполненную работу. И эта оценка была — «неудовлетворительно». Лу отдернул прут. На ее левой скуле, чуть ниже глаза, остался небольшой, аккуратный круглый ожог. Кожа вокруг него побелела, потом быстро покраснела. Он смотрел на свою работу, ожидая увидеть сломанный дух. Но она смотрела на него, и ее взгляд был ясен. — Ну что? — хрипло спросила она. — Довольны? Теперь у вас есть метка. Надеюсь, она придает вам уверенности. Ее сарказм, пробивающийся сквозь адскую боль, был подобен ледяной воде. Лу почувствовал, как его собственная уверенность дает трещину. Он бросил прут обратно в жаровню, где тот с шипением утонул в углях. — Ты сумасшедшая, — пробормотал он, больше себе, чем ей. — Нет, — возразила Маомао. Она медленно перевела дыхание, заставляя тело подчиняться. Боль на лице пульсировала, сливаясь с болью в пальцах в один огненный гул. Но она отделяла себя от него. Мысленно отступила на шаг назад, как наблюдатель. Боль — это просто симптом. Сигнал о повреждении. Его можно игнорировать, пока повреждение не критично. — Я просто знаю цену вещам. И знаю, что информация, которую вы хотите, стоит дороже, чем эта... — она кивнула в сторону своего обожженного лица, — ...временная неприятность. — Временная? — Лу засмеялся, но смех его был нервным, надтреснутым. — Шрам останется навсегда. — Возможно, — согласилась Маомао. — Но это всего лишь шрам. Он не говорит о том, что я сказала. Он говорит лишь о том, что вы жестоки и неуверенны в себе. Довольно скучное послание, если задуматься. Она видела, как он сжимает и разжимает кулаки в перчатках. Он потерял нить допроса. Она уводила его все дальше и дальше от цели, заставляя защищаться, оправдываться, злиться. И в этой злости он делал ошибки. — Хватит игр! — рявкнул он, и наконец сорвался на крик. Он шагнул к ней и ударил ее. Не кулаком, а открытой ладонью по лицу, по той же стороне, где был ожог. Удар был тяжелым, звонким. Голова Маомао резко дернулась в сторону. В ушах зазвенело, во рту снова забрезжил вкус крови — на этот раз от разбитой о зубы губы. Боль от ожога вспыхнула с новой, неистовой силой. На миг мир поплыл. Но она снова медленно, с усилием, повернула голову к нему. Из разбитого угла рта стекала тонкая струйка крови. Она слизнула ее языком, не отводя взгляда. — Слабый удар, — прошептала она. Ее речь была немного невнятной из-за распухшей губы. — Для мужчины вашего роста и веса... вы должны были вложить больше силы из бедра. Или вы боитесь, что сломаете мне шею и лишитесь своего «субъекта»? Лу замер, его рука застыла в воздухе для второго удара. Он дышал как загнанный зверь. Он ненавидел ее. Ненавидел ее спокойствие, ее насмешки, ее эту чертову способность анализировать даже собственную пытку. Она выворачивала все наизнанку. Его контроль, его методику, его личность. — Я убью тебя, — прошипел он. — Медленно. Я вырежу из тебя все, что заставляет тебя так говорить. — Нет, не убьете, — парировала Маомао. Ее голос был тихим, но абсолютно уверенным. — Потому что Ганг не позволит. Ему нужна информация. А вы... вы уже доказали, что не можете ее получить. Вы можете только причинять боль. А боль — это не информация. Это просто шум. И Ганг, я уверена, человек, который ценит сигнал выше шума. Она била в его самое больное место — в профессиональную гордость. И в страх перед гневом Ганга. Лу побледнел. Он знал, что она права. Ганг терпел его методы, пока они давали результат. Если результата не будет... воспоминание о словах стражника о том, что Лу может «попробовать инструменты на ком-то из своих», стало вдруг очень ярким и очень реальным. Он отступил от нее, прошелся по комнате, сжав виски пальцами. Он пытался собраться, вернуть себе контроль. Но она продолжала, ее голос, хриплый от боли, преследовал его: — Вы проигрываете, господин Лу. Не мне. Вы проигрываете самому себе. И тому, кто придет за мной. Он уже близко. Чувствуете? Воздух стал другим. Тишина стала... натянутой. Как тетива лука. Она лгала. Она ничего не чувствовала, кроме боли и холода каменных стен. Но она видела, как напрягся Лу. Видела, как он бросил взгляд на дверь, как прислушался. Он был параноиком. И она играла на этой паранойе. — Заткнись, — простонал он, но в его голосе уже не было силы, только усталость и раздражение. — Просто... заткнись. — Или что? — спросила Маомао. Ее силы тоже были на исходе. Каждое слово давалось с огромным трудом. Волна тошноты подкатила к горлу от боли и стресса. Она подавила ее, сосредоточившись на дыхании. Вдох. Выдох. Ребенок. Держись ради ребенка. — Вы снова будете бить? Жечь? Это все, что у вас есть? Примитивно. Скучно. Я ожидала большего от «мастера». Лу обернулся к ней. Его лицо было серым, осунувшимся. В его глазах бушевала буря — злоба, страх, растерянность, профессиональное любопытство к этому невероятному, несгибаемому существу перед ним. Он подошел к столу, взял один из тонких, острых как бритва скальпелей. Подошел к ней. — Есть и другие методы, — сказал он, но голос его звучал уже без убежденности, механически. — Более тонкие. Можно резать. Неглубоко. Но много. Можно найти все те места, где кожа тоньше, где нервы ближе. На внутренней стороне предплечья, например. Он приставил лезвие к ее запястью, там, где синеватые вены просвечивали сквозь бледную кожу. Сталь была ледяной. — Один вопрос. Последний. Что для него важнее всего на свете? Что заставит его сдаться, забыть о мести, отдать все? Маомао посмотрела на лезвие у своего запястья. Потом подняла глаза на Лу. И улыбнулась. Настоящей, широкой, кровавой улыбкой, которая обнажила ее окровавленные зубы и сделала ее прекрасное, искаженное болью лицо почти пугающим. — Я, — просто сказала она. — Я — то, что для него важнее всего. И именно поэтому... он никогда не сдастся. Никогда не забудет. И никогда не остановится, пока не стопчет вас всех в пыль. Вы взяли в заложники не его слабость. Вы развязали его единственное истинное ограничение. Поздравляю. Вы подписали себе смертный приговор. Она сказала это с такой абсолютной, неопровержимой уверенностью, что лезвие в руке Лу дрогнуло и отступило от ее кожи на миллиметр. Он смотрел на нее, и в его глазах, наконец, промелькнуло понимание. Понимание того, что он имеет дело не просто с упрямой женщиной. А с чем-то большим. С символом. С причиной. С ядром чужой, непостижимой для него силы. И что сломать символ — не значит победить силу. Это значит развязать ее окончательно. Он опустил скальпель. Отвернулся. Прошелся к двери и постучал. Дверь открылась. — Отведите ее обратно, — сказал он стражникам, не оборачиваясь. Его голос был пустым, усталым. Стражники, видевшие и слышавшие все, смотрели на него с немым вопросом. Но приказ был приказом. Они отстегнули ремни. Маомао едва не рухнула со стула, когда ее руки освободились. Боль в пальцах хлынула с новой силой, заставив ее застонать. Она схватилась за подлокотник, чтобы удержаться на ногах. Ее левая рука почти не слушалась, пальцы были опухшими, багровыми. Опираясь на стену, она выпрямилась. Прошла мимо Лу, не глядя на него. На пороге она остановилась и обернулась. — Спасибо за беседу, господин Лу, — сказала она, и в ее голосе снова зазвучали ледяные, учтивые нотки. — Было... познавательно. Надеюсь, вы извлекли для себя ценные уроки. И она вышла, оставив его одного в этой комнате. Ее отвели обратно не той дорогой. Или ей так казалось. Мир плыл перед глазами, состоя из вспышек боли: пульсирующий ожог на щеке, ноющая, распухшая рука, разбитая губа, общий озноб и слабость, пробивающаяся сквозь адреналиновый заслон. Она шла, почти не видя, опираясь на стену, а стражники шли сзади, не прикасаясь к ней, как будто боялись заразиться ее непокорностью или, что более вероятно, последствиями провала Лу. Дверь ее камеры открылась, и она почти вползла внутрь. Как только дверь захлопнулась, щелкнув тяжелым замком, последние силы покинули ее. Ноги подкосились, и она рухнула на грубый матрас, набитый прелой соломой. Пыль взметнулась облаком, заставив ее закашляться, и каждый взрыв кашля отзывался новой волной боли в лице и в груди. Она лежала, уткнувшись лицом в грубую ткань, и просто дышала. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Боль — это просто сигнал. Повреждение тканей. Нервные окончания посылают импульсы в мозг. Это биохимия. Это можно пережить. Она повторяла это про себя, как мантру, пытаясь отделить свое сознание от измученного тела. Но тело настойчиво напоминало о себе: щека горела огнем, пальцы левой руки пульсировали тупой, распирающей болью, губа была опухшей и горячей. Ожог. Неглубокий, скорее всего, второй степени. Покраснение, волдыри. Если не занесет инфекцию и правильно ухаживать, шрам может быть минимальным, почти незаметным. Ее фармацевтический ум автоматически анализировал повреждения, ища способы их минимизации. Нужна чистая вода. Мазь на основе календулы или алоэ. Антисептик. Ничего этого здесь нет. Мысль о шраме вызвала странную, иррациональную грусть. Она никогда не считала себя красавицей. Ее лицо было слишком выразительным, скулы — слишком высокими, рот — слишком широким для канонов утонченной женственности. Она была... интересной. С характером. Ка Дзуйгецу говорил, что она прекрасна, но он был предвзят, ослеплен любовью. А теперь... теперь на этом лице, и без того не идеальном, может остаться клеймо. Метка. Знак собственности Лу и Ганга. Нет. Мысль прозвучала внутри ясно и твердо. Не позволю. Это мое лицо. Мое тело. Они не оставят на нем своих знаков. Я выйду отсюда, и от этого ожога не останется и следа. Я сделаю мазь сама, найду травы. Я вылечу себя. Она попыталась пошевелить пальцами левой руки. Больно. Очень больно. Мизинец и безымянный палец двигались с трудом, отзываясь острой болью в фалангах. Скорее всего, трещины, а не полные переломы. Нужна иммобилизация. Шина. Чистая ткань для фиксации. Опять список того, чего нет. Отчаяние, холодное и липкое, попыталось подобраться к краям ее сознания. Она была в ловушке, избита, обожжена, одна. И где-то там, внизу, в ее утробе, росло новое, хрупкое существо, которое зависело от ее силы, от ее способности выжить. Мысль о ребенке была одновременно и якорем, и тяжелейшим грузом. Она не могла позволить себе слабость. Ни на секунду. Внезапно за дверью послышались шаги. Не тяжелые, уверенные шаги стражников, а легкие, почти крадущиеся. Ключ щелкнул в замке, дверь приоткрылась. Маомао мгновенно напряглась, пытаясь приподняться на локте, готовая к новой угрозе. Но в проеме показался не Лу и не Ганг. Это был тот самый юноша, который иногда приносил ей еду — Тао. Тоненький, тщедушный паренек лет шестнадцати, с большими, испуганными глазами и руками, которые вечно дрожали. В его руках был поднос, но на нем стояла не только обычная миска с похлебкой. Рядом лежал небольшой глиняный горшочек с крышкой, сверток из чистой, грубой ткани и... две тонкие, ровные деревянные палочки и кусок бечевки. Юноша быстро, озираясь, вошел и так же быстро прикрыл за собой дверь. Он стоял, прижимая поднос к груди, и смотрел на нее широко раскрытыми глазами, полными ужаса и чего-то еще — жалости? Сочувствия? — Госпожа... — прошептал он, его голосок дрожал. — Я... я принес еду. И... кое-что еще. Маомао медленно села, превозмогая головокружение. Она смотрела на него, изучая. Его страх был настоящим. Но в нем не было злобы. Он выглядел как загнанный зверек. — Что еще? — спросила она, и ее собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо. Тао осторожно поставил поднос на пол рядом с матрасом. Он указал на горшочек. — Мазь. От ожогов. На основе алоэ и... и еще кое-чего. Она жжет сильно, когда наносишь, но потом... потом помогает. Не остается шрама, если сразу. — Он говорил торопливо, путаясь. Потом ткнул пальцем в сверток. — Тут чистая ткань. И палочки... и веревка. Для... для пальца. Чтобы закрепить, если... если сломано. Маомао смотрела на эти простые предметы, а потом перевела взгляд на лицо юноши. В ее измученном мозгу включилась аналитика. Почему? Зачем ему рисковать? Это ловушка? Мазь с ядом? Палочки с занозами, чтобы вызвать заражение? — Кто тебя послал? — спросила она холодно. — Лу? Чтобы посмотреть, приму ли я помощь от врага? Или Ганг, чтобы я осталась «функциональна» для дальнейших допросов? Тао затряс головой так сильно, что казалось, она вот-вот оторвется. — Нет! Нет, госпожа, клянусь! Никто не посылал. Я... я сам. Я видел, как вас вели обратно... ваше лицо... — он сглотнул, и его глаза наполнились слезами. — Это неправильно. То, что они делают... Лу... он монстр. И Ганг... все они. Я... я просто разносчик. Я не хочу быть частью этого. Он говорил с такой искренней, детской паникой, что Маомао почти поверила. Почти. — Почему ты рискуешь? Если тебя поймают... — Они убьют меня, — просто сказал Тао, и по его бледному лицу скатилась слеза. — Я знаю. Но... но если я ничего не сделаю, я умру внутри. Уже умираю. Каждую ночь мне снятся... снятся те, кого Лу... — он замолча, содрогнувшись. Маомао молчала, оценивая. Страх мальчика был подлинным. Его мотивы — смесью ужаса, пробуждающейся совести и, возможно, юношеского рыцарского порыва. Очень рискованно. Но у нее не было выбора. Ей нужна была эта мазь. И шина. — Дай сюда горшочек, — сказала она наконец. Тао с облегчением сунул ей горшочек в руки. Он был еще теплым. Маомао осторожно сняла крышку. Внутри была густая, полупрозрачная субстанция желтовато-зеленого цвета. Пахла алоэ, медом и чем-то горьковатым — возможно, корой ивы или полынью. Состав казался правильным. Но доверять нельзя. Она взяла крохотную, почти невидимую каплю мази на кончик мизинца правой руки. Поднесла к носу, вдохнула. Запах был чистым, без примесей мышьяка или ртути (они имели характерный металлический или чесночный оттенок). Затем, глядя прямо на Тао, она лизнула эту каплю с пальца. Тао ахнул, в ужасе зажав рот ладонью. — Что вы делаете?! Это же для кожи! Она может быть ядовита внутрь! Маомао продержала мазь на языке несколько секунд, анализируя вкус. Горьковато-сладкий, вяжущий. Никакого немедленного жжения на языке, кроме легкого терпкого эффекта от алоэ. Никакого металлического привкуса, онемения или тошноты. Вероятность сильного яда была низкой. Конечно, мог быть медленный яд или что-то, что подействует при всасывании через кожу. Но на такой риск приходилось идти. — Если бы ты хотел меня отравить, ты бы подсыпал что-то в похлебку, — сказала она, вытирая палец о ткань матраса. — Это было бы проще и менее заметно. Дай чистую тряпку. Тао, все еще в шоке, развернул сверток. Внутри была мягкая, выстиранная ветошь, довольно чистая. Маомао оторвала небольшой лоскут, смочила его водой из своей кружки (остатки с прошлого раза) и осторожно, превозмогая дрожь в руках, начала очищать кожу вокруг ожога. Вода была холодной и принесла мгновенное, кратковременное облегчение. Потом она зачерпнула мази из горшочка. Вот сейчас будет больно, — предупредила она себя. И не ошиблась. Как только мазь коснулась обожженной кожи, мир взорвался белым огнем. Это было в тысячу раз больнее, чем само прикосновение раскаленного металла. Казалось, кто-то влил ей в рану расплавленный свинец. Она вскрикнула, не в силах сдержаться, и вцепилась здоровой рукой в солому матраса, пока суставы не побелели. Слезы хлынули из глаз ручьем. Она задыхалась, ее тело билось в мелкой дрожи. Тао отпрянул, испуганно. — Я... я предупреждал... она жжет... Маомао не могла говорить. Она просто сидела, согнувшись, дыша сквозь стиснутые зубы, пока эта адская, очищающая боль медленно, очень медленно начала отступать, превращаясь в глубокое, пульсирующее жжение. Через несколько минут она смогла открыть глаза. Слезы все еще текли, но это были слезы физиологической реакции. Ее разум был чист. — Хорошая мазь, — прохрипела она наконец. — Сильный антисептик. Что-то горькое там есть... полынь? Тао кивнул, пораженный тем, что она в таком состоянии может анализировать состав. — Да... и еще немного коры ивы, для снятия воспаления. Бабушка... моя бабушка такую делала. Маомао кивнула. Теперь боль сменилась ощущением прохлады и легкого онемения. Мазь работала. Она взяла чистый лоскут ткани и, стараясь не прикасаться к самой ране, наложила свободную повязку, закрепив ее узлом на затылке. Потом перевела взгляд на палочки и веревку. — Поможешь мне с пальцем? — спросила она. Ее левая рука почти не слушалась. Тао снова кивнул, робко приблизился. Он был ужасно неуклюж, его пальцы дрожали, но он старался. Маомао руководила им тихими, краткими указаниями. — Осмотри. Видишь опухоль? Здесь, на средней фаланге мизинца и здесь, на верхней безымянного. Аккуратно... дай мне палочки. Одну с этой стороны, другую — с этой. Теперь ткань... оберни, но не туго. Теперь веревка... завяжи здесь и здесь, чтобы шина не сползала. Он выполнял, сосредоточенно высовывая кончик языка. Когда шина была наложена, Маомао осторожно пошевелила пальцами. Боль была, но теперь она была локализована, сломанные фаланги не терлись друг о друга. Это было огромным облегчением. Она откинулась назад, прислонившись к холодной стене, и закрыла глаза. Силы были на исходе. — Спасибо, Тао, — сказала она тихо, и в ее голосе впервые за все время прозвучала не ледяная твердость или сарказм, а просто человеческая усталость и признательность. Юноша покраснел до корней волос. — Это... это ничего, госпожа. Я... я должен идти. Меня могут хватить. — Он потянулся к подносу, оставив миску с похлебкой. — Ешьте, пожалуйста. Вам нужны силы. — Тао, — остановила его Маомао, прежде чем он успел убежать. Он замер у двери. — Зачем ты это сделал? По-настоящему. Он обернулся, и его молодое, испуганное лицо исказила гримаса настоящей боли. — Потому что вы... вы не кричали. Когда вас вели... вы шли прямо. И когда Лу... все кричат. Все плачут, умоляют. А вы... вы смотрели на него. И говорили. Вы... вы как героиня из старых сказок, которую злая колдунья заточила в башню. И я... я не рыцарь. Я даже не оруженосец. Я просто... мальчик, который боится. Но я могу принести мазь. И палочки. Это все, что я могу. Он сказал это с такой трогательной, детской серьезностью, что у Маомао сжалось сердце. В этом аду, среди садистов и циников, нашлась одна искра человечности. Хрупкая, испуганная, но настоящая. — Это больше, чем можешь представить, — сказала она. — Теперь иди. И будь осторожен. Если тебя заподозрят... отрицай все. Скажи, что я угрожала тебе. Украла мазь. Что угодно. Тао кивнул, его глаза снова наполнились страхом при мысли о разоблачении. Он выскользнул за дверь, и замок снова щелкнул. Маомао осталась одна. Боль от ожога теперь была глухой, фоновой. Рука в шине лежала на коленях. Она посмотрела на миску с похлебкой. Обычная бурда, но сегодня она пахла немного менее отвратительно. Возможно, потому что ее принес не равнодушный тюремщик, а тот, кто видел в ней человека. Она медленно стала есть, заставляя себя глотать безвкусную массу. Ей нужны были калории. Нужны были силы. Лу не сломал ее. Но он измотал. Маомао доплескала до дна миску, выскребла последние крупинки ячменя. Еда была топливом, не более. Каждая ложка — это капля силы для нее и для того крошечного, неведомого существа, что цеплялось за жизнь внутри нее. После еды она осторожно проверила повязку на лице, поправила шину на пальцах. Боль ушла вглубь, превратившись в постоянный, ноющий гул, с которым можно было существовать. Она легла на спину, уставившись в темный потолок пещеры. Теперь, когда тело получило минимальный уход, разум, освобожденный от острой агонии, начал работать с новой силой. Она перебирала в памяти каждое слово, каждый жест Лу. Его холодную ярость, его потерю контроля. Он боится. Боится Ганга. Боится провала. И я задела его профессиональную гордость. Это были слабые места. Микротрещины в броне. Их можно было использовать. Но для чего? Чтобы выжить на следующем допросе? Да. Но этого было мало. Она хотела большего. Она хотела, чтобы эта каменная могила стала склепом для Ганга и его приспешников. И для этого ей нужен был не просто план выживания. Нужен был план побега. Или, по крайне мере, план создания такого хаоса, который позволил бы Ка Дзуйгецу найти ее. Ее мысли обратились к Тао. Испуганный, дрожащий мальчик с мазью и палочками. Он был уязвим. Но он был внутри системы. Он видел и слышал то, чего не видела она. Он может быть ключом. Рисковать им? Да. Но он уже рисковал собой. И, возможно, он был ее единственным шансом. Она начала строить в уме хрупкие, опасные схемы. Как вытянуть из Тао информацию? Как заставить его принести что-то большее, чем мазь? Какую роль он мог бы сыграть в час «Х», если этот час настанет? Мысли текли медленно, сквозь туман усталости и боли, но они текли. Она еще не была сломлена. Она была фармацевтом, и сейчас она готовила самое сложное снадобье в своей жизни — рецепт собственного освобождения. *** Тем временем, в лесу у подножия Черной Железной Горы, царила тишина, натянутая, как тетива. Не тишина покоя, а тишина перед выстрелом. В небольшой, искусно замаскированной пещере, служившей временным штабом, горел одинокий фонарь. Его свет выхватывал из мрака суровые, сосредоточенные лица. Ка Дзуйгецу стоял перед грубой картой, вырезанной на куске древесной коры. Рядом с ним, как тень, — Гаошунь. Присев на корточки или стоя прислонившись к стенам, — пятеро «Ястребов», отобранных для группы прорыва. Они были разными — высокий и жилистый, коренастый и широкоплечий, двое среднего телосложения с глазами, в которых не было ничего, кроме холодной решимости, и один совсем молодой, с лицом, еще не утратившим юношеской мягкости, но со взглядом старого волка. Все в черном, все вооружены не мечами, а короткими клинками, кинжалами, метательными иглами, арбалетами с беззвучными спусковыми механизмами. Ка Дзуйгецу изучал карту. Его лицо было бледным от бессонницы, но глаза горели холодным, сфокусированным огнем. Вся его натура, вся его ярость были спрессованы в эту точку — точку предстоящего удара. Он чувствовал каждую секунду, утекающую сквозь пальцы, как песок. Где-то там, в каменном чреве горы, Лу, возможно, уже снова приближался к ней. Эта мысль прожигала его душу раскаленным железом. Но он не позволял ей вырваться наружу. Он превращал ее в топливо для своего разума. — Повторим, — сказал он тихо, но так, что каждое слово прозвучало с металлической четкостью. — Фаза первая: «Тишина». Группа прорыва — это мы. — Он обвел пальцем на карте узкую расщелину и систему пещер ниже. — Мы спускаемся по веревкам через расщелину. Цель — достичь этой точки, — он ткнул в небольшое расширение, отмеченное крестиком, — не обнаруженными. Это зона старого вентиляционного канала, заброшенного. По данным скаутов, он частично обвалился, но проходим. Мы используем его, чтобы проникнуть в нижние уровни, ближе к тюремному блоку. Он посмотрел на своих людей. Они кивнули, их глаза впитывали каждую деталь. — Наша задача — найти и обезвредить охрану вокруг камеры, где держат Маомао. Не убивать, если можно нейтрализовать тихо. Шум — наш враг. Мы занимаем позицию вокруг камеры и ждем. Ждем сигнала. Он перевел палец на другие отметки на карте. — Фаза вторая: «Гром». Ровно через час после нашего проникновения, на рассвете, основные силы атакуют. — Он посмотрел на Гаошуня, который отвечал за координацию удара снаружи. — Три группы. Группа «Север» под командованием капитана Ли атакует главный вход. Не для прорыва, а для отвлечения. Шум, крики, атака волнами. Заставить их думать, что это основное нападение. Гаошунь кивнул, его лицо было непроницаемой маской. — Группа «Восток» и «Запад» — это наши лучшие бойцы. Они используют старые мусорные выходы и вентиляционные шахты, которые мы расчистили за ночь. Их задача — ворваться внутрь, сеять хаос, разделять силы охраны, не дать им организовать контратаку на главном направлении или, что хуже, бросить все силы в тюремный блок. — А вы, Ваше Величество? — спросил самый молодой «Ястреб», по имени Фэн. Его голос был тихим, но твердым. — Я, — сказал Ка Дзуйгецу, и в его глазах вспыхнуло то самое пламя, которое так пугало Гаошуня, — пойду через главный вход. Но не с первой волной. Когда хаос достигнет пика, когда их внимание будет разорвано на три части, я войду с группой «Коготь» — это десять наших самых смертоносных бойцов. Мы прорежем путь прямо к центру. К трону Ганга. И к тюремному блоку. Он замолчал, давая плану осесть в сознании каждого. — Риски? — спросил коренастый «Ястреб», по имени Чжун. Его лицо было изрыто шрамами. — Множество, — без обиняков ответил Ка Дзуйгецу. — Первый: нас обнаружат в пещерах до того, как мы достигнем цели. Второй: охрана вокруг Маомао окажется слишком сильной, и нам не удастся взять ее тихо. Третий: Ганг поймет наш план и сконцентрирует все силы на защите тюрьмы или, что хуже, прикажет убить всех пленных при первой же тревоге. Четвертый: мы не успеем. — Последние слова он произнес с особой, леденящей душу тяжестью. В пещере повисло молчание. Каждый понимал, на что они идут. Это была авантюра. Отчаянная, почти самоубийственная. Но другого пути не было. — Вопросы? — спросил Гаошунь, разрывая тишину. — Сигнал, — сказал высокий «Ястреб», Вэй. — Как мы узнаем, что пора действовать внутри? — Сигналом к началу фазы «Гром» будет залп из трех огненных стрел в небо с северного склона, — сказал Гаошунь. — Увидите вспышку через расщелину или услышите шум боя — понимайте, что началось. Ваша задача тогда — защищать позицию любой ценой до нашего подхода. Если... — он сделал паузу, — ...если услышите два коротких свиста, повторенных трижды, это будет означать, что план провален, и вам нужно отступать через запасной путь. — Запасного пути нет, — тихо, но отчетливо сказал Ка Дзуйгецу. Все взгляды устремились на него. — Для группы прорыва отступления нет. Вы либо выполните задачу, либо погибнете, защищая ее. Потому что если мы отступим, она умрет. Или будет мучиться дальше. Этого я не допущу. Его слова не были эмоциональными. Они были констатацией факта, холодной и неоспоримой, как закон природы. «Ястребы» обменялись взглядами. Ни в одном глазу не было и тени сомнения или страха. Было лишь принятие. — Понятно, — сказал Чжун. — Нет отступления. — Нет отступления, — повторили остальные. Ка Дзуйгецу кивнул. Он знал, что требует невозможного. Но он также знал, что эти люди пойдут за ним в ад, если он прикажет. И сейчас он вел их именно туда. — Проверьте снаряжение, — сказал он. — У нас полчаса. Затем начинаем спуск. «Ястребы» молча разошлись, проверяя оружие, подтягивая ремни, натирая сажей открытые участки кожи. Гаошунь остался рядом с Ка Дзуйгецу. — Ваше Величество... — начал он, но император перебил его. — Не говори, Гаошунь. Не говори, что это безумие. Я знаю. — Я хотел сказать другое, — Гаошунь опустил голос до шепота. — Вы уверены, что хотите идти с группой прорыва? Если что-то случится с вами... империя... — Империя переживет, — резко сказал Ка Дзуйгецу. — Наследник есть. Совет регентов справится. А она... — он отвернулся, его взгляд устремился в темноту, будто пытаясь пронзить камень и увидеть ее, — ...она не переживет, если я не приду. Не как император. Как мужчина. Как тот, кто дал клятву защищать ее. И эту клятву я сдержу. Или умру, пытаясь. Гаошунь вздохнул. Он знал, что спорить бесполезно. В тоне Ка Дзуйгецу звучала та же окончательность, что и в приказе об отсутствии отступления. — Тогда позвольте мне идти впереди, — сказал Гаошунь. — Всегда. Ваша спина будет прикрыта. Ка Дзуйгецу наконец посмотрел на него, и в его глазах на миг мелькнуло что-то теплое, человеческое, что оставалось только для Гаошуня и для нее. — Спасибо, старый друг, — прошептал он. — Но сегодня... сегодня я пойду впереди. Мне нужно быть первым, кто ее увидит. Первым, кто... — он не закончил, сглотнув ком в горле. Он подошел к краю пещеры, откинул маскировочную сеть. Снаружи царила глубокая, предрассветная тьма. Самый темный час перед рассветом. Воздух был холодным, чистым, пахнущим хвоей и влажной землей. Где-то вдалеке прокричала сова. Идеальная тишина для убийства. Ка Дзуйгецу стоял, впитывая эту тишину, превращая ее в часть себя. Вся его жизнь, все его обучение, вся его власть свелись к этому моменту. К этому темному лесу, к этой горе, к этой женщине в каменной клетке. Он не чувствовал страха. Он чувствовал лишь абсолютную, кристаллизованную ясность цели. Он был мечом, занесенным для удара. И скоро этот упадёт. Он обернулся к своим людям. Они были готовы. Тени в черном, с глазами, отражающими тусклый свет фонаря. — Пора, — сказал Ка Дзуйгецу. И его голос был тише шелеста листьев, но он прозвучал как удар гонга в сердцах каждого. — За мной. Он первым шагнул в темноту, к подножию расщелины, где уже были закреплены веревки, невидимые в ночи. Гаошунь последовал за ним, как тень. Потом, бесшумно, как призраки, двинулись пятеро «Ястребов». Фаза «Тишина» началась. ** Маомао сидела, прислонившись к стене, и пыталась медитировать. Не в духовном смысле, а в чисто практическом: она сосредотачивалась на дыхании, пытаясь отодвинуть боль в руке и на лице на второй план, сохранить энергию. Внутри нее бушевали противоречивые чувства: леденящий страх за ребенка, жгучая ненависть к Гангу и Лу, холодная решимость выжить и тонкая, как паутина, но не рвущаяся надежда — надежда на то, что где-то в этой ночи Ка Дзуйгецу уже движется к ней. Она не знала, сколько времени прошло. Часов не было. Только смена стражников у двери да редкие приношения еды отмечали течение суток. Но ее внутренние часы, настроенные на ритм ее тела и на глубинное, почти животное чувство опасности, подсказывали, что ночь подходит к концу. Воздух в камере казался особенно густым, тишина — особенно звонкой. Та тишина, что бывает перед грозой. Именно в эту тишину ворвался звук ключа, поворачивающегося в замке. Не осторожный, как у Тао, а резкий, уверенный. Дверь распахнулась, и в проеме возникла массивная фигура Ганга. Он вошел не так, как обычно — не с размахом, не с грубой силой. Он вошел тихо, почти крадучись, и сразу же закрыл за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал особенно громко в маленькой камере, отрезав последнюю иллюзию выхода. Маомао не двинулась с места. Она лишь медленно подняла голову и уставилась на него. Ее лицо, частично скрытое повязкой, было бледным, но абсолютно спокойным. Глаза, темные и глубокие, отражали тусклый свет факела в коридоре, пробивавшийся через решетку в двери. В них не было страха. Была только настороженная, холодная оценка. Ганг остановился в нескольких шагах от нее. Он не садился. Он стоял, изучая ее, как зверь изучает добычу, зажатую в тупике. Его массивная грудь медленно поднималась и опускалась. На его обычно красном, потном лице сегодня была странная бледность. Глаза, маленькие и глубоко посаженные, бегали по ней, цепляясь за повязку, за шину на руке, за ее неподвижную позу. В них не было привычной глумливой жестокости. Было что-то другое. Напряжение. Нетерпение. И... уважение? Нет, не уважение. Признание. Признание достойного противника. Он молчал несколько томительных секунд, и тишина между ними стала плотной, почти осязаемой. — Ты и вправду удивительна, Маомао, — наконец произнес он. Его голос был неожиданно ровным, спокойным, даже тихим. В нем не было привычного хриплого баса. — Ты даже моего лучшего подчиненного переиграла. Перехитрила. Насмехалась. И выдержала его выходки. Он усмехнулся. Но это была не та громкая, самодовольная усмешка, к которой она привыкла. Это был короткий, сухой звук, больше похожий на выдох. — Это достойно уважения. Слова повисли в воздухе. Маомао не ответила. Ее мозг лихорадочно работал, анализируя. Зачем он пришел? Не для комплиментов. Не для того, чтобы признать мою «удивительность». Что-то случилось. Он встревожен. Нетерпелив. Он что-то проверяет. Ищет слабость. Или... или ему что-то от меня нужно. Срочно. Она продолжала молчать, заставляя его говорить первым. Заставляя его раскрыть свои карты. Ганг выдержал ее взгляд, но его пальцы нервно постукивали по бедру. Он не любил тишину. Он был существом шума и действия. — Что ты хотел, Ганг? — наконец спросила она. Ее голос был низким, хрипловатым от недавнего молчания и боли, но абсолютно спокойным. Она не показала ни капли интереса, ни тени любопытства. — Ты и сам понимаешь, что я не глупа и понимаю, что это не все, зачем ты пришел. Ее тон стал суровее, тверже. Она наклонилась вперед, и ее глаза, казалось, стали еще темнее, поглощая скудный свет. — Говори. В этом одном слове звучала не просьба, а приказ. И в нем, наконец, прорвалось наружу все, что она копила все эти дни: презрение, ненависть, холодная ярость. Она смотрела на него, и в ее взгляде было обещание. Обещание того, что она никогда не забудет. Ни ударов, ни ожога, ни страха, ни этого каменного мешка. Ничего. Ганг, казалось, на мгновение отступил под напором этого взгляда. Его собственная усмешка сползла с лица. Он сглотнул, и его кадык нервно дернулся. — Дорогая Маомао, — повторил он, но теперь в его голосе не было и тени прежнего спокойствия. Он стал грубее, резче, в нем зазвучала металлическая нота азарта и чего-то дикого, первобытного. — Ты и вправду удивительна. Я хочу тебе кое-что предложить. Он сделал паузу, его глаза сверкнули в полумраке. — Не против поединка на мечах, тут. Он произнес это так просто, будто предлагал чашку чая. Маомао не дрогнула, но внутри у нее все замерло. Поединок? Здесь? Сейчас? Зачем? Это ловушка. Очевидная ловушка. Он в три раза тяжелее меня, вдвое сильнее, у него нет сломанных пальцев, нет ожога на лице. У него... Но прежде чем ее разум успел достроить логическую цепочку, из-за спины Ганг плавным движением достал два предмета. Не длинные боевые мечи, а два коротких клинка, почти кинжала, но с прямыми, узкими лезвиями длиной примерно в ее предплечье. Идеальное оружие для ближнего боя в тесном пространстве. Лезвия тускло блеснули в свете факела. — Облегчишь душу, так скажем, — он вновь усмехнулся, и на этот раз усмешка была прежней — широкой, самодовольной, полной ожидания крови. Но в его глазах горел не только садизм. Горел азарт. И что-то еще... отчаяние? Нужда в разрядке? Он, как и Лу, был на взводе. И он выбрал самый примитивный, самый прямой способ эту напряженность сбросить — через насилие. Но не через избиение связанной жертвы. Через бой. Он хотел не просто убить ее. Он хотел сломать ее в честном, по его меркам, поединке. Доказать себе, что он сильнее не только физически, но и как воин. Стереть унижение от ее словесных побед над Лу. Глаза Маомао расширились. Не от страха. От осознания. Бой. Зачем? Вопрос вертелся в голове, но тут же на него нахлынул ответ — волной такой чистой, такой первозданной ярости, что она едва не задохнулась. Весь ее гнев, вся ее ненависть, вся боль, все унижение — все это сконцентрировалось в одном жгучем желании. Желании вонзить сталь в его толстую шею. Выплеснуть всю ярость. И да, убить. Убить этого человека, который был источником всех ее страданий. Ее разум кричал о безумии этого предприятия. О том, что она фармацевт, а не воин. Что у нее сломаны пальцы, что она истощена, что она беременна. Но ее душа, ее гордость, ее неукротимая воля слышали только один зов. Зов мести. И возможности. Если я убью его... если я убью его здесь и сейчас... хаос. Полный, абсолютный хаос. Его люди останутся без лидера. Лу не командир. Они начнут драться за власть. Это даст время. Это может стать сигналом. Это может... спасти. Риск был чудовищным. Шансы — ничтожными. Но это был шанс. Первый реальный шанс действовать, а не просто терпеть. Она медленно поднялась с матраса. Ее движения были осторожными, но не дрожащими. Она выпрямилась во весь свой небольшой рост и посмотрела ему прямо в глаза. — Я согласна, — сказала она. И ее голос прозвучал не так, как раньше. Он был низким, твердым, как сталь, и в нем не было ни тени сомнения. Это был голос решения. Голос обреченности и ярости, сплавленных в одно. На лице Ганга вспыхнула та самая ухмылка. Та, что она ненавидела больше всего на свете. Ухмылка хищника, уверенного в своей добыче. Но в его глазах, помимо азарта, промелькнуло и удивление. Он, видимо, ожидал отказа, мольбы, слез. Но не этого холодного, абсолютного принятия. — Что ж, тогда начнем... — протянул он и одним резким, точным движением бросил один из клинков ей. Клинк описал в воздухе короткую дугу. Маомао поймала его правой, здоровой рукой. Рукоять была холодной, тяжелой, непривычной. Вес оружия потянул ее руку вниз. Она сжала пальцы, ощущая грубую кожаную обмотку. Лезвие блеснуло перед ее лицом. Ганг тем временем взял второй клинок в свою огромную ладонь. Он сделал несколько пробных взмахов, и воздух засвистел, рассекаемый сталью. Камера внезапно показалась крошечной, тесной клеткой, где негде развернуться. Где каждый неверный шаг — это удар о каменную стену. Где ее единственное преимущество — скорость и ум — могло быть сведено на нет его силой и размахом. Он принял боевую стойку, низко присев, выставив клинок перед собой. Его ухмылка не сходила с лица. — Ну что, фавортка? Покажи, на что способна женщина императора. Покажи, за что он тебя так любит. Или... умри, пытаясь. Маомао не ответила. Она просто подняла клинок. Ее левая рука в шине беспомощно висела вдоль тела. Правая держала оружие не как опытный боец, а как инструмент. Как скальпель. Ее глаза сузились, все ее существо сконцентрировалось на массивной фигуре перед ней. Боль, страх, мысли о ребенке — все это было отодвинуто в самый дальний угол сознания. Осталась только цель. И холодная, убийственная ярость. Предрассветная тишина снаружи еще не была нарушена. Но в этой каменной камере она уже лопнула, уступив место тишине иного рода — звенящей, смертоносной тишине перед первой каплей крови. Тишина в камере была не просто отсутствием звука. Это была тишина сгустившегося намерения, упругого, как натянутая кожа барабана перед ударом. Воздух между ними казался густым, сопротивляющимся. Маомао чувствовала холодную тяжесть клинка в правой руке. Он был чужим, неудобным, но он был продолжением ее воли. Ее левая рука, зафиксированная в шине, висела как мертвый груз, напоминая о своей уязвимости. Ганг стоял в пяти шагах, его массивное тело заполняло пространство. Он дышал ровно, глубоко, и с каждым вдохом его грудь, обтянутая кожей, поднималась, как кузнечные мехи. Его маленькие глаза, утопленные в жировых складках, не отрывались от нее. В них не было прежней глупой жестокости. Теперь горел холодный, расчетливый огонь охотника. Он знал свое преимущество в силе, в весе, в опыте ближнего боя. И он собирался этим воспользоваться. — Ну что, фармацевт? — его голос прозвучал низко, почти ласково, но в этой ласковости таилась насмешка. — Где твои умные словечки? Где твоя наука? Здесь, в четырех стенах, все сводится к простым вещам. Кто быстрее. Кто сильнее. Кто хочет жить больше. Маомао не ответила. Она сосредоточилась на его центре тяжести, на том, как он распределяет вес на ногах, на микроскопическом напряжении в его плечах, предвещающем движение. Она была фармацевтом. Она изучала анатомию. Она знала, где артерии, где сухожилия, где точки, удар в которые выводит из строя. Ее оружие было маленьким, но острым. Ей не нужно было рубить ему голову. Ей нужно было дотянуться до одной из этих точек. Один точный удар. — Боишься? — продолжал дразнить Ганг, делая небольшой шаг вперед. Его тень накрыла ее, огромная и угрожающая. — Или просто не знаешь, с чего начать? Может, показать тебе несколько приемов? Для начала... вот так! Он атаковал внезапно, с яростной скоростью, неожиданной для его тучного тела. Не укол, а широкий, размашистый горизонтальный удар, предназначенный рассечь ее пополам на уровне талии. Воздух засвистел. Маомао не пыталась парировать. Сила удара сломала бы ее руку и вогнала бы клинок в ее тело. Вместо этого она присела, почти упала на колени. Лезвие просвистело над ее головой, задевая кончики волос. Она почувствовала движение воздуха. В тот же миг, все еще на корточках, она рванулась вперед, внутрь его периметра защиты, и нанесла короткий, колющий удар своим клинком в его выставленную вперед ногу, чуть выше колена, целясь в широкую медиальную мышцу — мышцу, критически важную для устойчивости. Клинк вошел в плоть с глухим, влажным звуком. Неглубоко, всего на пару сантиметров, но достаточно, чтобы причинить острую боль и вызвать рефлекторное сокращение. Ганг взревел не столько от боли, сколько от ярости и удивления. Он отпрыгнул назад, хромая. Из разреза на его штанине сочилась темная кровь. — Крыса! — прошипел он. — Ты бьешь как крыса! Из засады! Маомао поднялась на ноги. Ее дыхание участилось, но руки не дрожали. — Я бью как фармацевт, — холодно ответила она. — Точно. В слабое место. Разве не этому учат на войне? Или ты предпочитаешь, чтобы противники стояли и ждали, пока ты их изрубишь? Ее слова, произнесенные тем же спокойным, аналитическим тоном, которым она говорила с Лу, словно обожгли его сильнее, чем рана. Он снова увидел в ней не жертву, а противника. Умного, опасного. — Умно, — проворчал он, переминаясь с ноги на ногу. Боль, видимо, была неприятной, но не выводила из строя. — Очень умно. Но ум — плохой щит против силы. Он снова пошел в атаку, но теперь осторожнее. Серия коротких, быстрых выпадов, предназначенных не для убийства, а для того, чтобы загнать ее в угол, измотать, заставить ошибиться. Маомао отступала, уворачивалась, парировала легкими, отводящими ударами, используя угол лезвия, а не силу. Каждый раз, когда сталь встречалась со сталью, по ее руке пробегала болезненная вибрация, отдаваясь эхом в сломанных пальцах левой руки. Она стиснула зубы, игнорируя боль. Ее мир сузился до летящего клинка, до массивного тела перед ней, до холодных каменных стен, ограничивающих пространство для маневра. Он загнал ее к стене. Спиной она почувствовала шершавый, холодный камень. Отступать некуда. — Ну вот, — тяжело дыша, сказал Ганг. Пот стекал с его лба. Он был разъярен, но и возбужден. — Конец твоим уловкам, девочка. Теперь давай посмотрим, как ты умрешь. Он занес клинок для мощного вертикального удара, который должен был раскроить ей череп. В его глазах вспыхнуло предвкушение. И в этот миг в Маомао что-то переключилось. Страх, холодный расчет, осторожность — все это было сметено внезапным, всепоглощающим приливом ярости. Не истеричной, не слепой, а холодной, концентрированной, как кислота. Ярость за каждый удар, за ожог, за унижение, за страх за своего ребенка, за то, что ее загнали в угол, как зверя. Эта ярость заполнила ее, вытеснила боль, вытеснила мысли. Остался только инстинкт и одно желание — уничтожить. Она не стала уворачиваться в сторону. Вместо этого, в последнее мгновение, когда его клинок уже начал падение, она рванулась навстречу удару. Не прямо под лезвие, а вбок, в его слепую зону, под его занесенную руку. Это был безумный, самоубийственный маневр. Но он был так неожидан, что Ганг на миг замер, его мозг не успел перестроиться. Маомао врезалась в него всем своим небольшим весом, плечом в его грудь. Воздух с шумом вырвался из его легких. Его удар пролетел мимо, клинок с лязгом ударился о камень позади нее, высекая сноп искр. В тот же миг ее правый кулак, все еще сжимающий рукоять кинжала, дернулся вверх. Но Ганг, несмотря на свою тучность, был опытным бойцом. Его рефлексы, обостренные годами уличных драк и предательств, сработали. Его свободная левая рука, быстрая, как змея, метнулась вниз и схватила ее запястье до того, как лезвие коснулось его тела. Его пальцы, толстые и сильные, как железные клещи, сжались. Боль пронзила ее руку. Она вскрикнула, ее пальцы разжались сами собой. Клинок выпал и со звоном упал на каменный пол, откатившись в сторону. Ганг, все еще держа ее запястье, с силой оттолкнул ее от себя. Маомао отлетела назад, ударилась спиной о стену и сползла на пол, хватая ртом воздух. Боль в запястье была острой, пульсирующей. Она чувствовала, как на коже проступают синяки от его пальцев. Ганг стоял, тяжело дыша, вытирая пот со лба тыльной стороной руки. Он посмотрел на свой окровавленный бок, потом на нее, и на его лице медленно расползлась странная, не читаемая улыбка. Не торжествующая. Скорее... удовлетворенная. — Маомао, — произнес он, и его голос был хриплым от напряжения, но в нем не было злобы. — Ты еще раз меня удивляешь. Он сделал паузу, переводя дыхание. — И вправду... было хорошим решением тебя сломать. Эти слова прозвучали так неожиданно, так выбиваясь из контекста их смертельной схватки, что Маомао на миг забыла о боли. Она подняла на него взгляд, ее глаза, полные ярости и боли, сузились от непонимания. — Сломать? — повторила она, и в ее голосе, хриплом от борьбы, смешались агрессия и искреннее недоумение. — Ты что несешь? Ганг не ответил сразу. Он медленно, с некоторым усилием из-за раны на ноге, опустился на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его массивная тень снова накрыла ее. Но теперь в его позе не было угрозы. Была... демонстративность. Как у учителя, собирающегося раскрыть главный секрет. — Знаешь, — начал он, и его голос стал тише, заговорщицким. — Девчушка с острым умом и с прекрасными познаниями в медицине. — Он прервался, его маленькие глаза прищурились, изучая ее реакцию. Потом его голос стал тверже, металлическим, как лезвие, которое только что выпало из ее руки. — А что будет, если сломать такого человека? Заставить стать сильнее, а после... привить к себе. Он усмехнулся. Не той злобной, садистской усмешкой, а чем-то более сложным, более страшным. Усмешкой архитектора, любующегося своим творением, каким бы уродливым оно ни было. И он посмотрел ей прямо в глаза, пытаясь проникнуть в самую глубину ее души. Маомао замерла. Ее разум, еще секунду назад кипевший яростью и инстинктом выживания, вдруг наткнулся на эту фразу и застопорился. Слова не складывались в смысл. Они были как ядовитый газ, заполняющий комнату, от которого перехватывает дыхание. — Объясни, — выдохнула она. И ее голос, к ее собственному удивлению, стал не криком, а тихим, ледяным требованием. Глаза, в которых еще недавно бушевал огонь, теперь отражали только холодную, бездонную пустоту. Пустоту, готовую поглотить любую ложь или правду. Ганг усмехнулся снова, широко, обнажая желтые зубы. — Ты вроде умная, а до сих пор не поняла? — Он рассмеялся, и его смех прозвучал громко, почти истерично, в тесной камере. — Это все было подстроено мной. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Маомао не двинулась. Она только смотрела на него, и ее лицо стало абсолютно бесстрастным, как маска. Но внутри что-то треснуло. Какая-то фундаментальная опора ее мира дала первую, едва слышную трещину. Ганг, видя ее реакцию — или, скорее, отсутствие реакции — продолжил, его голос стал назидательным, как у рассказчика страшной сказки. — Ты была моим экспериментом. Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть в самое нутро. — Сначала я убил твоего папашу. Лоумыня. Удар был физическим. Маомао почувствовала, как ее сердце остановилось, а потом рванулось в бешеной, хаотичной гонке. Воздух перестал поступать в легкие. Весь мир сузился до его лица, до его губ, произносящих эти невозможные, кощунственные слова. Папаша... Лоумынь... Перед глазами поплыли образы. Нечеткие, как в тумане. Дом. Тишина. Пустота. И потом... надгробие. Холодный камень с высеченным именем. Боль, острая и всепоглощающая, которую она годами замуровывала в самой глубине своей души, вдруг вырвалась на свободу, смешавшись с новым, леденящим ужасом от его слов. — После я предполагал, что тебя это начнет сильно ломать, — продолжал Ганг, его голос был полон отвратительного, сладострастного удовольствия. — Ты сбежала из дворца, как я и думал. Позже ты пришла в деревню, в ту, что я для тебя подготовил. Каждый его слог был как удар молотка по хрупкому стеклу ее памяти. Деревня. Убежище. Место, где она пыталась спрятаться от боли. — Да даже тот домик, что ты там поселилась, я подстроил. Та девчушка, что я убил. Она тоже была моим планом. На это был расчет, что это тебя добьет еще больше. Конечно, ты меня заметила, но это даже к лучшему. Девчушка... В памяти всплыло бледное, искаженное ужасом лицо. Соседская девочка. Ее смерть... Маомао всегда думала, что это был несчастный случай, странное, жестокое совпадение. А это... это был расчет. Холодный, бездушный расчет. Ганг расхохотался во весь голос, и этот звук был похож на скрежет камней. — Вспоминай дальше, что было, дорогая? — Он наклонился к ней, его дыхание, пахнущее потом и кровью, коснулось ее лица. Его глаза сверкали безумным торжеством. Маомао не хотела отвечать. Она хотела заткнуть уши, закрыть глаза, сбежать. Но ее губы шевельнулись сами, выдавливая слова, которые были частью ее кошмара. — Разбойники. Смерть Кована, — прошептала она. Ее голос был грубым, надтреснутым, как будто она много дней не пила воды. Она чувствовала, как внутри нее что-то рвется. Каждое его слово причиняло вновь ту же боль, что и тогда, несколько лет назад. Боль, которую она считала случайной, судьбой, несправедливостью жизни. А это... это была рукотворная пытка. — Верно! Браво! — Ганг похлопал в ладоши, как зритель, аплодирующий особенно удачному фокусу. — Разбойников я привел. Да даже я подговорил, чтобы тот старик с тобой занимался, а после он умрет. Ты думаешь, он и вправду бы с тобой занимался? Слова Ганга висели в воздухе камеры, тяжелые, ядовитые, невыносимые. Каждое из них было иглой, вонзающейся в самую сердцевину ее памяти, ее боли, ее самой сути. «Ты думаешь, он и вправду бы с тобой занимался? Нет. Его, как ты помнишь, повесили.» Образ старого Кована всплыл перед ее внутренним взором. Не тот суровый, но справедливый наставник, каким он казался, а марионетка. Марионетка в руках этого чудовища, сидящего перед ней. Его предложение учить ее, его странная настойчивость — все это было частью спектакля. Спектакля, финальной сценой которого должна была стать его смерть на виселице. Смерть, которая должна была добить ее, оставить абсолютно одинокой, сломленной. Маомао сидела, прижавшись спиной к холодному камню. Она не чувствовала его холода. Она не чувствовала боли в запястье, в лице, в пальцах. Все физические ощущения растворились, уступив место чудовищному, всепоглощающему внутреннему землетрясению. Ее мир — мир, который она годами выстраивала из обломков, мир, в котором она была жертвой обстоятельств, но никогда — игрушкой в чужих руках — этот мир рушился с оглушительным грохотом, который слышала только она. Ганг наблюдал за ней с жадным, почти сладострастным вниманием. Он видел, как бледнеет ее кожа под слоем грязи и крови, как расширяются ее зрачки, поглощая весь свет, как мелкая, неконтролируемая дрожь пробегает по ее плечам. Он пил ее шок, как изысканное вино. — Дальше все было спокойно, — продолжил он, его голос стал плавным, повествовательным, как у сказителя у камина. Только камин этот был адским, а сказка — историей ее личного ада. — Чтобы ты начала работать. Чтобы стала сильнее. Выживала. Закалялась. Я наблюдал. Издалека. Ты была таким интересным субъектом... такая воля... такая ярость, направленная внутрь. Прекрасный материал. Он сделал паузу, чтобы убедиться, что она все еще слушает, что каждое слово находит свою цель. — После ты попала во дворец. Честно, на это не было расчета. — Он развел руками, изображая искреннее удивление. — Судьба? Ирония? Не знаю. Но это стало... идеальным поворотом сюжета. И там... о, там началось самое интересное. Его глаза загорелись особым, мерзким блеском. — Да даже на то, что тобой воспользуются как последней шлюхой... — он произнес это слово с отвратительной нежностью, растягивая его. — Ты его предала, а после он тебя взял силой. Это было... — он закатил глаза, причмокивая, как гурман, вспоминающий изысканное блюдо, — ...прекрасно. Абсолютно, божественно прекрасно. Пик твоего падения. Момент, когда ты должна была сломаться окончательно. Стать пустой оболочкой. Готовой для... перезаписи. Он пересказал всю историю Маомао. Не историю ее жизни, а историю ее мучений. Каждое горе, каждую потерю, каждую рану — он представил их не как удары судьбы, а как тщательно выверенные штрихи на холсте ее страданий, нанесенные его рукой. Холсте, который он создавал годами. По спине Маомао пробежала длинная, ледяная дрожь. Не от страха. От осознания. От ужасающей, невыносимой правды. Все эти годы... вся ее боль... ее бегство, ее одиночество, ее борьба, ее падение в ту самую ночь во дворце... все это было не случайностью. Не стечением обстоятельств. Не испытанием, посланным судьбой. Это был план. Долгосрочный, изощренный, садистский план одного человека. Он стоял за всем. Он дергал за ниточки, как кукловод, а она, ничего не подозревая, танцевала на лезвии ножа, думая, что борется с ветряными мельницами. Ее отец... Лоумынь... Его смерть не была трагической ошибкой или политической расправой. Это было холодное, расчетливое убийство, совершенное с одной целью — запустить маховик ее уничтожения. Он был не жертвой режима. Он был жертвой ее будущих страданий. Разменной монетой в игре, о которой даже не подозревал. Деревня... тот хрупкий мирок, который она пыталась построить... был искусственным инкубатором для ее отчаяния. Даже смерть той девочки... невинного ребенка... была всего лишь удобрением для почвы ее души, чтобы отчаяние росло гуще. Кован... бедный, старый Кован... он не был ее спасителем. Он был еще одной пешкой, принесенной в жертву, чтобы ее одиночество стало абсолютным. И дворец... и Ка Дзуйгецу... Мысль о нем пронзила ее, как раскаленный нож. «Ты его предала, а после он тебя взял силой. Это было прекрасно.» Нет. Нет, нет, НЕТ. Это не могло быть частью плана. Их связь... их сложные, мучительные, полные недоверия и страсти отношения... боль от его предательства, унижение от того, как он воспользовался ею в ночь после суда... это было реальное. Это было между ними. Между ней и Ка Дзуйгецу. Это не мог быть сценарий, написанный этим уродом! Но даже в этом протесте таился червь сомнения. А если... если даже это? Если Ганг, наблюдая издалека, видел их растущую связь и решил использовать ее? Если он как-то повлиял на события, которые привели к тому, что она оказалась в роли «последней шлюхи»? Если он спровоцировал ту самую ситуацию, когда Ка Дзуйгецу, охваченный яростью и болью от ее мнимого предательства, переступил черту? Мысль была настолько чудовищной, что ее разум отказался ее принять. Он просто... отключился. Наступила пустота. Глубокая, темная, беззвучная пустота. В ней не было боли. Не было ярости. Не было даже отчаяния. Было ничего. Абсолютное ничто. Она сидела, уставившись в пространство перед собой, но не видя ни Ганга, ни камеры, ни крови на полу. Ее глаза были широко открыты, но в них не было никакого выражения. Они были как два темных озера, в которые ушло все светлое, все живое. Лицо стало восковым, бесстрастным. Даже дыхание стало настолько тихим и поверхностным, что казалось, она не дышит вовсе. Ганг наблюдал за этой трансформацией. Сначала на его лице было торжество. Потом — любопытство. Потом — легкое разочарование. Он ожидал слез, истерики, воплей, попыток наброситься на него. Он хотел видеть, как окончательно ломается ее дух. Но эта... эта тишина... эта пустота... это было не то. Это было как если бы кукла, которую он так старательно ломал, вдруг рассыпалась в пыль, не издав ни звука. — Маомао? — позвал он, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность. — Эй. Ты меня слышишь? Она не ответила. Не моргнула. Он протянул руку и толкнул ее в плечо. Ее тело качнулось, как тряпичная кукла, и снова замерло в прежней позе. Она была здесь, но ее не было. Ее сознание, ее «я», та самая сильная, упрямая, яростная Маомао, которую он так хотел сломать и переделать, — она, казалось, просто... исчезла. Ушла в какую-то внутреннюю крепость, куда не было доступа даже ему. Ганг нахмурился. Это не входило в его планы. Сломленная душа — да. Пустая оболочка — да. Но не этот... этот живой труп. В нем не было никакого удовольствия. Это было как сломать редкий, прекрасный механизм и обнаружить внутри не шестеренки, а пепел. Внезапно из-за двери, из глубины коридоров, донесся уже не одиночный звук, а нарастающая какофония. Приглушенные, но ясные крики. Звон стали о сталь. Глухой грохот, похожий на взрыв или падение тяжелой двери. Бой начался. Настоящий бой. Ганг резко поднял голову, насторожившись. Его самодовольное выражение сменилось тревогой и яростью. Он забыл о Маомао, о своем «эксперименте». Реальность ворвалась в его театр жестокости. — Черт! — выругался он, поднимаясь на ноги. Рана на бедре дала о себе знать, и он заковылял. — Уже?! Лу, этот ничтожный червь... Он бросил последний взгляд на Маомао. Она все так же сидела, отрешенная, невидящая. В его глазах мелькнуло раздражение. Его великий проект, его шедевр страдания — и все это оказалось бесполезным в момент реальной угрозы. Какая ирония. — Сиди тут, кукла, — прошипел он. — Я разберусь с этими непрошеными гостями. А потом... потом мы с тобой продолжим. Я еще не закончил. Ты будешь моим величайшим творением. Сломанным... и собранным заново. По-моему. Он повернулся, тяжело заковылял к двери, откинул засов и выскользнул наружу, захлопнув ее за собой. Ключ щелкнул в замке. Маомао осталась одна. В камере, освещенной лишь слабым светом из-за двери, лежало тело... нет, не тело. Лежала оболочка. Внешняя оболочка женщины по имени Маомао. А внутри была только пустота и тихий, бесконечный вопль, который не мог вырваться наружу. Шум битвы за стенами нарастал. Крики становились ближе, отчаяннее. Слышались отдельные команды, проклятия, звуки падающих тел. Где-то очень близко раздался чей-то предсмертный хрип. Но Маомао не слышала этого. Она сидела в своей внутренней тишине, в своем ничто, и смотрела в темноту. Смотрела на призраков, которые теперь обрели новые, ужасающие формы. Призрак отца, убитого не абстрактной «системой», а конкретной рукой по конкретному плану. Призрак девочки-соседки, чья смерть была не трагедией, а ингредиентом. Призрак Кована, чья доброта оказалась спектаклем, а смерть — режиссерской пометкой. И призрак... призрак ее собственной жизни. Всей ее жизни, которая оказалась не ее жизнью, а долгим, изощренным актом насилия, растянутым на годы. Каждая улыбка, которую она пыталась найти, каждое мгновение покоя, каждое маленькое достижение — все это было лишь паузой в чужом сценарии, написанном для ее разрушения. Она не чувствовала боли. Она чувствовала... отсутствие. Отсутствие себя. Кто она такая? Маомао? Но Маомао — это сумма ее переживаний, ее воспоминаний, ее ран. А если все эти переживания, все эти воспоминания, все эти раны были поддельными? Сфабрикованными? Значит, и она сама... поддельная? Пустая? Ее рука, та самая, что держала клинок, медленно, будто сама по себе, поднялась и легла на живот. На плоский, пока еще ничем не выдающий себя живот. Там, внутри, в этой тьме и пустоте, билось другое сердце. Маленькое, хрупкое, настоящее. Оно не знало о планах Ганга. Оно не знало о предательствах и боли. Оно просто было. Оно было единственной правдой в этом мире лжи. Единственной вещью, которая принадлежала только ей. Не Гангу. Не его плану. Ей и Ка Дзуйгецу. И это осознание, тихое, как первый луч солнца в кромешной тьме, медленно начало пробиваться сквозь лед пустоты. Оно было слабым, едва уловимым. Но оно было. Где-то снаружи, совсем рядом с дверью ее камеры, раздался яростный крик, звон скрестившихся клинков и тяжелый звук падения. Потом — быстрые, легкие шаги, приближающиеся к двери. Не тяжелые, ковыляющие шаги Ганга. Другие. Маомао не повернула голову. Она просто сидела, глядя в темноту, ее рука лежала на животе, а внутри, сквозь пустоту, пробивался тонкий, хрупкий росток чего-то нового. Еще не надежды. Еще не силы. Но... жизни. Просто жизни. Шум битвы за дверью камеры превратился в оглушительный гул, в котором уже нельзя было различить отдельные звуки. Это был хаос, воплощенный в криках, звоне металла и глухих ударах. Маомао сидела, все еще погруженная в оцепенение, ее рука лежала на животе, как якорь в бушующем море лжи и боли. Внезапно у двери раздался новый звук — не взрыв, не удар, а отчаянное, скребущее царапанье. Потом — приглушенный голос, полный страха и решимости одновременно. — Леди Маомао! Леди, вы там?! Это был голос Тао. Юный, дрожащий, но настойчивый. Ключ застучал в замке, повернулся не с первого раза — руки у того, кто был снаружи, явно тряслись. Наконец, щелчок. Дверь распахнулась, и в проеме, залитая трепещущим светом факелов из коридора, возникла худощавая фигура мальчика. Его лицо было бледным как мел, глаза огромными от ужаса, форма вся в копоти и брызгах чужой крови. В руке он сжимал короткий кинжал, который выглядел в его хватке неестественно и опасно. Увидев ее, сидящую на полу неподвижно, как изваяние, он ахнул. — Леди! Вы... вы живы? Он бросился к ней, споткнувшись о край матраса. Его глаза бегали по ней, отмечая повязку на лице, шину на руке, пустой взгляд. — Нам нужно уходить! Сейчас! Здесь... здесь ад! — Он схватил ее за здоровую руку, пытаясь поднять. Его прикосновение было холодным и липким от пота. — Я знаю безопасное место! Спрячемся, пока все не кончится! Маомао позволила ему поднять себя. Ее ноги подкосились, и она едва не упала. Тело отказывалось слушаться, будто все связи между мозгом и мышцами были перерезаны. Она смотрела на Тао, но видела сквозь него. Видела мальчика, но в ее сознании он накладывался на образы других марионеток Ганга. А он? Он тоже часть плана? Еще одна ложная надежда? — Кто... ты? — хрипло выдохнула она. Голос звучал чужим. Тао заморгал, смущенный и испуганный. — Я... я Тао. Помните? Я приносил вам мазь... — В его глазах читалась искренняя тревога. Это не было игрой. Этот страх был настоящим. — Пожалуйста, леди, идемте! Если найдут вас здесь... если найдут с... — его взгляд скользнул по камере, и он заметил кровь на полу, оставшуюся после их схватки. Его глаза округлились еще больше, но он стиснул зубы. — Неважно! Идем! Он потянул ее за руку, и на этот раз в его движении была отчаянная сила. Маомао, движимая скорее инерцией, чем собственной волей, поплелась за ним. Они выскользнули из камеры в коридор. Картина, открывшаяся перед ними, была сценой из преисподней. Длинный каменный коридор освещался пылающими факелами, некоторые из которых были вырваны из держателей и валялись на полу, поджигая солому и тряпки. Воздух был густым от дыма, пыли и запаха крови. Повсюду лежали тела — некоторые в черной форме людей Ганга, некоторые в более легкой, темной одежде, которую Маомао не узнавала. Слышались стоны, хрипы, где-то в боковом ответвлении все еще гремела схватка. Тао, сжимая ее руку так, что кости хрустели, потянул ее в сторону, противоположную основному шуму. Он бежал, пригнувшись, его глаза метались, выискивая опасность. Маомао просто следовала за ним, ее разум был пуст, ноги двигались автоматически. Она почти не видела, куда идет. Образы насилия скользили по ее сознанию, не оставляя следа. Все это казалось теперь частью одного большого, бессмысленного спектакля. Они свернули в узкий, темный проход, потом спустились по грубо вырубленной лестнице глубже в недра горы. Шум боя стал приглушенным, далеким. Здесь было тихо, сыро и холодно. Тао остановился перед неприметной железной дверью, достал из кармана еще один ключ и открыл ее. — Входите. Здесь... здесь хранят старые припасы. Никто сюда не заглядывает. Вы будете в безопасности. Он втолкнул ее внутрь и последовал за ней, закрыв дверь. В комнате воцарилась кромешная тьма. Потом Тао чиркнул огнивом, зажег крошечную масляную лампу, стоявшую на бочке. Слабый, дрожащий свет озарил небольшое каменное помещение, заставленное пустыми бочками, сломанными ящиками и тюками с истлевшей соломой. Воздух пах плесенью, пылью и затхлостью. Окна не было. Они были глубоко под землей. — Я... я должен вернуться, — прошептал Тао, его лицо в свете лампы было испуганным и решительным. — Если меня найдут здесь с вами... Но я скоро вернусь. Как только все утихнет. Обещаю. Он посмотрел на нее — на ее неподвижную фигуру, на пустой взгляд — и его губы задрожали. Казалось, он хотел что-то сказать, что-то утешительное, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул, резко повернулся и выскользнул за дверь. Ключ повернулся в замке снаружи. Маомао осталась одна. В тишине. Только тиканье капель воды где-то в углу нарушало абсолютную тишь. Она медленно опустилась на пыльный тюк соломы. Лампа отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени. И в этой тишине, в этой изоляции, лед внутри нее начал медленно, мучительно трескаться. Мысли, от которых она бежала в пустоту, начали возвращаться. Не потоком, а отдельными, острыми осколками. «Ты была моим экспериментом.» «Сначала я убил твоего папашу.» «Все было подстроено мной.» Каждое воспоминание о Ганге, о его словах, вызывало новую волну тошноты и леденящего ужаса. Но вместе с ними возвращалось и что-то другое. Нечто глубинное, упрямое, что не могло быть уничтожено даже такой чудовищной правдой. Ее воля. Ее ярость. Не та бессильная ярость жертвы, а холодная, целенаправленная ярость того, кто понял правила игры. Она подняла голову и осмотрела комнату. Убежище. Тюрьма. Неважно. Она была здесь. Живая. И внутри нее билась другая жизнь. Ее жизнь. Не Ганга. Мысль пронеслась, ясная и жесткая: Нельзя просто сидеть и ждать. Ждать, что тебя спасут. Ждать, что все кончится. Ждать следующего удара. Она медленно поднялась. Ноги все еще дрожали, но теперь это была дрожь не слабости, а собранной, сфокусированной энергии. Она подошла к груде ящиков, начала рыться. Старые тряпки, ржавые гвозди, сломанные инструменты... Ничего полезного. Но сам процесс поиска, действия, заставил кровь двигаться быстрее. Она подошла к двери. Массивная железная дверь. Замок снаружи. Она приложила ухо к холодному металлу. Тишина. Глухая, давящая тишина подземелья. И тогда она услышала шаги. Медленные, тяжелые, ковыляющие. Знакомые шаги. Они приближались по коридору снаружи. Сердце Маомао упало, а потом забилось с новой, яростной силой. Не страха. Готовности. Шаги остановились прямо за дверью. Послышалось шуршание ключей. Щелчок. Дверь со скрипом отворилась. В проеме, залитый желтым светом лампы, стоял Ганг. Он выглядел еще более страшным, чем прежде. Его одежда была порвана в нескольких местах, на лице и руках виднелись свежие царапины и синяки. Рана на бедре была перевязана грязной тряпкой, сквозь которую проступало темное пятно. Он тяжело дышал, и в его маленьких глазах горела смесь ярости, боли и... какого-то лихорадочного возбуждения. — А вот и ты, — прохрипел он, переступая порог. Дверь захлопнулась за ним. Он не стал ее запирать. — Нашел свое уютное гнездышко? Думала, спряталась? Маомао не отступила. Она стояла, выпрямившись во весь свой небольшой рост, ее сломанная рука была прижата к телу, здоровая — сжата в кулак у бедра. Ее лицо, частично скрытое повязкой, было бледным, но абсолютно спокойным. В глазах не было ни страха, ни пустоты. Только лед. Глубокий, непроницаемый, смертоносный лед. — Что ты здесь забыл, Ганг? — спросила она. Ее голос был тихим, но каждое слово звучало отчетливо, как удар колокола в тишине склепа. — Твоя крепость рушится. Твои люди гибнут. А ты пришел играть со своей «куклой»? Ганг усмехнулся, но в его усмешке не было прежней уверенности. Была истеричная нотка. — Рушится? — Он фыркнул. — Пустяки. Несколько назойливых мух ворвались. Мы их раздавим. А ты... ты — главный приз. И я не закончил то, что начал. Ты думала, что, узнав правду, ты что-то изменишь? Нет, девочка. Это только делает тебя совершеннее. Теперь ты знаешь, что вся твоя жизнь, вся твоя боль — это мое творение. И это знание... оно окончательно делает тебя моей. Он сделал шаг к ней. — Ты не сбежишь. Не от меня. Не от правды. Ты будешь служить мне. Сломленная и пересобранная. Ты станешь моим самым страшным оружием. Против него. Против всей его проклятой империи. Маомао смотрела на него, и в ее ледяном взгляде что-то вспыхнуло. Не ярость. Презрение. Абсолютное, безоговорочное презрение. — Ты ошибся, Ганг, — сказала она так же тихо. — Ты думал, что сломаешь меня болью. Но боль... боль я знаю. Я живу с ней. Ты думал, что сломаешь меня правдой. Но правда... она только показала мне, кто мой настоящий враг. Ты не архитектор моей жизни. Ты — болезнь. И как любую болезнь, тебя нужно выжечь. Она сделала шаг навстречу ему. Ее движение было неторопливым, полным странного, смертоносного достоинства. — И я — фармацевт. Я знаю рецепт. В глазах Ганга мелькнуло недоумение, а затем — бешеная ярость. Он не ожидал такого. Он ожидал сломленности, покорности, пустоты. А не этой... этой холодной, бесстрашной силы. — Заткнись! — рявкнул он, делая еще шаг. Его рука потянулась к поясу, где висел его короткий клинок. — Я убью тебя здесь и сейчас! Лучше мертвая, чем... Он не закончил. *** Тем временем, в лабиринте коридоров и пещер Черной Железной Горы, царил кромешный ад. План Ка Дзуйгецу сработал, но цена была ужасающей. Группа «Ястребов», пробиравшаяся по старым вентиляционным каналам, столкнулась с засадой. Они прорвались, но потеряли двоих. Молодой Фэн и коренастый Чжун остались лежать в темноте, сраженные метательными дротиками и кинжалами в спину. Оставшиеся трое — Вэй, высокий и жилистый, и двое других, чьи имена теперь не имели значения, — вырвались в нижние коридоры тюремного блока. Они двигались как тени, бесшумно нейтрализуя попадающихся стражников. Но камера, указанная на их грубой карте, оказалась пуста. Только пятна крови на полу и запах недавнего насилия. — Черт! — выругался Вэй, его лицо, вымазанное сажей, исказилось от ярости и отчаяния. — Ее нет! Искали не там! Они начали обыскивать соседние камеры, быстро, отчаянно. В одной нашли полумертвых пленников, в других — только крыс и плесень. Никаких следов Маомао. Сигнал к фазе «Гром» — залп огненных стрел — уже давно прозвучал. Снаружи гремела основная битва. Группы «Восток» и «Запад» вклинились в оборону, сея хаос. Капитан Ли яростно атаковал главный вход, оттягивая на себя основные силы. Но сердце операции — спасение императрицы — билось вхолостую. Ка Дзуйгецу, возглавлявший группу «Коготь», ворвался через главный вход, когда битва уже кипела вовсю. Он был подобен богу войны. Его длинный меч, знаменитый Хигана, описывал в воздухе смертоносные дуги, оставляя за собой лишь кровавый туман и падающие тела. Он не кричал, не произносил громких речей. Его лицо было каменной маской, из-под которой сверкали только глаза — два уголька чистейшей, нечеловеческой ярости. Он шел вперед, сметая все на своем пути, и десять его лучших бойцов едва поспевали за ним, прикрывая фланги и спину. Но с каждым убитым врагом, с каждым пройденным коридором, ярость в нем сменялась леденящей душу тревогой. Где она? Где ОНА? Он ловил обрывки криков, пытался вырвать информацию у раненых, но хаос был слишком велик. Никто не знал, где держат «новую пленницу». Или знал, но умирал, не успев сказать. Чтож, вернемся опять же к Маомао и Гангу. Ганг замер, его рука застыла на рукояти клинка. Глаза, маленькие и свирепые, впились в Маомао, стоящую в нескольких шагах от него. Он не ожидал такого холодного, такого абсолютного презрения. В его плане не было места для этой непоколебимой внутренней силы. Он рассчитывал на слом, на пустоту, на отчаяние, которое можно заполнить собой. Но не на это ледяное, тихое бесстрашие. — Ты... ты ничего не понимаешь, — прошипел он, и в его голосе впервые зазвучала не злоба, а что-то вроде растерянной ярости. — Я создал тебя! Из жалкой, испуганной девочки я выковал сталь! Ты должна быть благодарна! Без меня ты была бы никем! Маомао не ответила. Она просто стояла, и ее молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило: Ты — ничто. Ты — шум. Ты — ошибка, которую нужно исправить. Это молчание обожгло Ганга сильнее любого оскорбления. Его лицо побагровело, жилы на шее набухли. — Ладно! — рявкнул он, выхватывая клинок. — Если не хочешь быть оружием, будешь трупом! Мертвая императрица тоже послужит моим целям! Досадно, конечно, но... Он не закончил. В этот момент снаружи, сквозь толщу камня и железа двери, донесся звук. Не крик, не звон стали. Это был глухой, мощный, резонирующий УДАР. Как будто в дверь врезался таран, сделанный из самой горы. Железо прогнулось внутрь, заскрипело, и пыль посыпалась с притолоки. Ганг резко обернулся к двери, его глаза округлились от изумления. Маомао тоже вздрогнула, но не от страха. В ее груди что-то екнуло — дикое, необъяснимое предчувствие. Раздался второй удар. Еще мощнее. Дверь, казалось, вздохнула, и массивная железная задвижка с внутренней стороны (которую Ганг, видимо, не задвинул) согнулась, как тонкий прут. Третий удар — и дверь с грохотом, достойным падения небес, сорвалась с петель и рухнула внутрь комнаты, подняв облако пыли и мелких камней. В облаке пыли, в проеме, где секунду назад была дверь, стояли две фигуры. Слева — Гаошунь. Старый генерал, его доспехи были в крови, в зазубринах, лицо покрыто сажей и брызгами, но поза была непоколебимой, как скала. В его руке был тяжелый боевой молот, именно им он и выбил дверь. Его глаза, острые и ястребиные, мгновенно оценили обстановку, задержались на Ганге, потом на Маомао. В них мелькнуло облегчение, смешанное с яростью. Но Маомао не видела Гаошуня. Ее взгляд, весь ее мир, сузился до фигуры справа. Ка Дзуйгецу. Он стоял в проеме, и казалось, что сама тьма за его спиной сгустилась, чтобы подчеркнуть его силуэт. На нем не было парадных доспехов, только практичный, темный, почти черный доспех из закаленной стали и кожи, испещренный свежими царапинами и вмятинами. Его длинные волосы, обычно убранные, были растрепаны и выбивались из-под простого стального шлема, падая на лицо, скрывая часть его выражения. Но то, что было видно... Его лицо. Оно было бледным, как мрамор, и абсолютно неподвижным. Ни одной мышцы не дрогнуло. Но глаза... Боги, его глаза. Они горели. Не метафорически. Казалось, в их темных глубинах зажглись два уголька из самой преисподней. В них была не просто ярость. Была холодная, бездонная, всепоглощающая ненависть. Такая концентрированная, такая абсолютная, что от одного взгляда можно было задохнуться. Он смотрел на Ганга, и в этом взгляде не было ничего человеческого. Была только смерть. Медленная, мучительная, неизбежная смерть. Потом его взгляд скользнул на Маомао. И в этот миг произошло чудо. Та ледяная, адская ненависть не исчезла, но в ней появилась трещина. Микроскопическая, но глубокая. В его глазах, когда они встретились с ее взглядом, промелькнуло что-то невыразимое. Шок? Боль? Облегчение? Все сразу. Он окинул ее взглядом — мгновенным, но невероятно острым, сканирующим. Он увидел повязку на лице, скрывающую ожог. Увидел самодельную шину на руке. Увидел грязь, кровь на ее одежде, бледность кожи, тени под глазами. Увидел, как она стоит — прямо, гордо, но с таким глубоким, таким страшным усталым напряжением во всей ее фигуре. И что-то в его собственном лице дрогнуло. Почти незаметно. Только легкое подрагивание мышцы у рта. Но для Маомао, знавшей каждую его черту, это было как крик. Она смотрела на него, и мир вокруг перестал существовать. Не было Ганга, не было Гаошуня, не было рухнувшей двери, не было запаха крови и пыли. Был только он. Ее Ка Дзуйгецу. Тот, кто пришел за ней. Спустился в самую преисподнюю, прошел через ад и выбил дверь в ее тюрьму. Она не плакала. Слез не было. Они высохли, выгорели изнутри. Но в ее груди что-то огромное, тяжелое и горячее начало медленно, мучительно разворачиваться. Это не была радость. Это было что-то большее. Это было спасение. Не физическое — оно еще не свершилось. Душевное. Вид его, живого, настоящего, здесь, доказывал одну простую вещь: не все было ложью. Не все было частью плана Ганга. Это — его ярость, его появление, его взгляд — было настоящим. Самой настоящей вещью в ее мире, полном фальши. Ганг оправился от шока первым. Он отпрыгнул вглубь комнаты, прижимаясь спиной к стене из бочек. Его лицо исказила гримаса животного страха, но быстро сменилась на привычную злобную браваду. — Ну вот и встреча! — выкрикнул он, но его голос дрожал. — Сам император почтил нас своим присутствием! И со своим верным псом! Тронуто, право, тронуто! Ка Дзуйгецу не удостоил его взглядом. Он медленно, очень медленно переступил через порог, через обломки двери. Его движения были плавными, хищными. Каждый шаг отдавался глухим эхом в маленькой комнате. Он прошел мимо Гаошуня, который занял позицию у входа, перекрывая путь к отступлению. — Маомао, — произнес Ка Дзуйгецу. И его голос... он был тихим, низким, натянутым, как тетива лука перед выстрелом. В нем не было ни ласки, ни нежности. Была только сдержанная, чудовищная сила и что-то хрупкое, едва уловимое — вопрос, который он не смел задать вслух. Ты цела? Ты... еще моя? Маомао встретила его взгляд. И медленно, очень медленно, кивнула. Всего один раз. Коротко. Но в этом кивке было все: Я жива. Я здесь. Я выстояла. Казалось, этого было достаточно. Плечи Ка Дзуйгецу, незаметно для других, но видимо для нее, слегка опустились, будто с них сняли невыносимую тяжесть. Но тут же снова напряглись, когда он наконец повернул голову к Гангу. Теперь он смотрел на него. И вся та ярость, вся ненависть, все безумие последних дней, недель, месяцев — все это обрушилось на одного человека в этой комнате. — Ганг, — сказал Ка Дзуйгецу. И это было не имя. Это был приговор. Ганг попытался ухмыльнуться, но получилось жалко. — Что, Ваше Величество? Пришел забрать свою игрушку? Жаль, она немного... потрепана. Но ничего, я ее починю. У меня большой опыт. — Ты коснулся ее, — сказал Ка Дзуйгецу, и его голос стал еще тише, еще опаснее. Он сделал шаг вперед. — Ты поднял на нее руку. Ты причинил ей боль. Каждый шаг императора заставлял Ганга отступать, пока тот не уперся спиной в стену. — А что? Она твоя собственность? — зашипел Ганг, пытаясь найти слабину. — Я просто... поиграл с ней. Как ты играл когда-то. Только я честнее. Я не притворялся, что люблю. Это была ошибка. Колоссальная ошибка. Ка Дзуйгецу остановился. В воздухе повисла такая тишина, что можно было услышать, как падает пылинка. Даже дыхание Гаошуня замерло. Император медленно, очень медленно повернул голову и снова посмотрел на Маомао. В его глазах был вопрос, полный такой мучительной боли, что она почувствовала ее физически, как удар в грудь. Он сказал тебе? Ты знаешь? Маомао поняла. Она поняла, о чем он спрашивает. О той ночи. О насилии. О том, что Ганг назвал частью своего плана. Она посмотрела на Ка Дзуйгецу, и в ее взгляде не было обвинения. Не было прощения — оно было не нужно. Был только холодный, ясный факт. Я знаю. И это между нами. Не его. Ка Дзуйгецу закрыл глаза на долю секунды. Когда он открыл их, в них не осталось ничего, кроме решимости. Чистой, как лезвие. Он снова повернулся к Гангу. — Ты умрешь, — сказал он просто. Без пафоса, без угроз. Как констатацию погоды. — Но сначала ты ответишь. За все. За каждую слезу, которую я не видел. За каждый след боли на ее коже. За каждый миг страха. Он выхватил свой меч, Хигану. Лезвие, казалось, не отразило свет лампы, а поглотило его, став еще темнее. — Гаошунь, — не оборачиваясь, сказал Ка Дзуйгецу. — Выведи императрицу. Подожди снаружи. Гаошунь кивнул, без слов подошел к Маомао. — Леди, — сказал он тихо, его голос, обычно такой суровый, звучал непривычно мягко. — Пожалуйста. Маомао посмотрела на Ка Дзуйгецу. Он стоял спиной к ней, его внимание всецело принадлежало Гангу. Но она знала. Она знала, что он чувствует ее взгляд. Она сделала шаг к выходу, потом остановилась и обернулась. — Ка Дзуйгецу, — сказала она. Ее голос прозвучал в гробовой тишине. Он не обернулся, но его плечи напряглись. — Он сказал мне кое-что, — продолжила Маомао, и ее слова падали, как ледяные глыбы. — Он сказал, что все... все, что со мной случилось, с самого начала... смерть отца, деревня, все... это был его план. Он все подстроил. Ка Дзуйгецу замер. Даже его дыхание, казалось, остановилось. Потом он очень медленно повернул голову, чтобы посмотреть на нее через плечо. В его глазах бушевала буря — непонимание, шок, а потом... потом такая ярость, что воздух в комнате, казалось, закипел. Ганг засмеялся — высоко, истерично. — Да! Скажи ему, дорогая! Скажи своему императору, что он всего лишь пешка в моей игре! Что даже его «любовь» к тебе, его гнев, его насилие — все это я направлял! Я создал тебя для него! И создал его реакцию на тебя! Ка Дзуйгецу повернулся к Гангу полностью. Его лицо было страшным. Абсолютно бесстрастным и от этого в тысячу раз более ужасным. — Ложь, — произнес он. Но в его голосе не было уверенности. Была только ледяная ярость и... страх. Страх, что это может быть правдой. — Проверь, — бросила Маомао, и ее голос был как скальпель. Холодным, точным. — Он хвастался деталями. О деревне. О Коване. О... — она сделала едва заметную паузу, — ...о многом. Проверь потом. А сейчас... — она посмотрела прямо в глаза Ка Дзуйгецу, и в ее взгляде была не просьба, а приказ. Приказ равного. — Сделай то, зачем пришел. Она повернулась и вышла в коридор, не оглядываясь. Гаошунь последовал за ней, но остался у самого входа, в полумраке, не вмешиваясь, но и не уходя. В комнате остались двое. Император и паук, сплетший паутину из чужих жизней. Ка Дзуйгецу смотрел на Ганга. Его меч был опущен, но каждый мускул в его теле был готов к взрыву. — Начинай говорить, — сказал он. И в этих словах было обещание такой пытки, перед которой меркло все, что придумал Ганг. — Начинай говорить, или я оторву тебе язык и заставлю съесть его, прежде чем ты умрешь. Ганг, прижатый к стене, понял, что игра проиграна. Но в его глазах вспыхнуло последнее, отчаянное безумие. Безумие того, кто хочет забрать с собой в могилу как можно больше. — Хочешь правды, император? — захихикал он. — Хорошо. Я расскажу. Я расскажу тебе, как убивал ее отца. Как смотрел в его глаза, когда он понимал, что умирает не за идею, а просто чтобы его дочь страдала. Я расскажу, как нанимал актеров для деревни, как платил тому старику, чтобы он играл доброго наставника, зная, что я его повешу. Я расскажу, как следил за тобой, как радовался, когда ты влюблялся в нее, когда ревновал, когда страдал! Я направлял твои эмоции, как режиссер! Ты думаешь, твоя ярость в ту ночь была твоей? Нет! Это была моя! Моя кукла! Ка Дзуйгецу замер. Не физически — его тело оставалось напряженной струной, готовой сорваться. Замерло что-то внутри. Его разум, его душа. Эта мысль, эта чудовищная возможность, что даже самые темные, самые позорные моменты его жизни могли быть инсценировкой, манипуляцией... это было хуже смерти. Это стирало его волю, его свободу, его самость. Он был императором, повелителем империи, а этот урод в грязной одежде утверждал, что дергал за его ниточки, как за ниточки марионетки. Его взгляд, полный немой, леденящей ярости, метнулся к Маомао, стоявшей в дверном проеме. Она не ушла. Она осталась, слушая. Ее лицо было бледным, но непроницаемым. Что она думала? Верила ли она этому? — Врешь, — наконец вырвалось у Ка Дзуйгецу, но это прозвучало слабо, даже в его собственных ушах. — Ты врешь, чтобы оправдаться. Чтобы посеять сомнение. Ганг захохотал, и в его смехе слышалось торжество. — Проверь! Как сказала твоя куколка! Спроси у своих шпионов, что они знают о старике Коване из захолустной деревушки! Проверь обстоятельства смерти Лоумыня! Все ниточки ведут ко мне! Я — паук в центре паутины! А вы все — просто мухи! Маомао, стоявшая в тени, сделала шаг вперед, в круг света от лампы. Ее движение было медленным, полным странной, нечеловеческой решимости. — Я не уйду, — сказала она тихо, но так, что ее слова прозвучали громче любого крика. Ка Дзуйгецу резко обернулся к ней. — Маомао, нет. Уйди. Гаошунь, уведи ее. — Нет, — повторила она, и в ее голосе зазвучала сталь. — Он причинил мне боль. Он украл мою жизнь. Он превратил мои воспоминания в ложь. Я имею право видеть, как он страдает. Я должна это видеть. Она посмотрела прямо на Ка Дзуйгецу, и в ее взгляде не было истерики, не было мольбы. Было требование. Требование партнера, равного, который прошел через ад и имеет право на свою долю возмездия. — Он сказал, что сломал меня, чтобы собрать заново. Я хочу, чтобы он понял, — ее голос стал ледяным шепотом, — что он не сломал. Он закалил. И сейчас он увидит, во что превратилась его «заготовка». Ка Дзуйгецу смотрел на нее. Он видел ожог на ее лице, сломанную руку, тени под глазами. Но больше всего он видел ту самую несгибаемую силу, которая всегда притягивала и пугала его. Ту силу, которую, как теперь утверждал Ганг, он сам и создал. Невозможно. Такую силу нельзя создать извне. Ее можно только пытаться уничтожить — и потерпеть поражение. Он медленно кивнул. Один раз. Коротко. — Останься. Но позади меня. Маомао кивнула в ответ и заняла позицию чуть сзади и слева от него, так, чтобы видеть и Ганга, и Ка Дзуйгецу. Гаошунь остался у входа, его взгляд метался между тремя фигурами в комнате, рука не выпускала рукоять меча. Ка Дзуйгецу снова повернулся к Гангу. Теперь в его глазах, помимо ярости, была холодная, методичная решимость. — Ты будешь говорить. Все. Каждую деталь. А потом... потом мы посмотрим, насколько прочна твоя собственная психика, архитектор. Ганг, видя, что его слова попали в цель, раздул от злорадства ноздри. Он открыл рот, чтобы продолжить свой монолог, чтобы вбросить еще больше яда, еще больше сомнений... И в этот миг он атаковал. Это не было отчаянием загнанного зверя. Это был расчетливый, коварный удар. Его тело, казавшееся неповоротливым, рванулось вперед с неожиданной скоростью, но не на Ка Дзуйгецу. Он метнулся в сторону, к Маомао, как будто пытаясь прорваться к выходу мимо нее. Его клинок сверкнул в тусклом свете. Ка Дзуйгецу, готовый к атаке на себя, на долю секунды сместил центр тяжести, чтобы перехватить его. Но это был финт. Ганг внезапно изменил траекторию. Он не пытался ударить Маомао. Он бросил свой клинок. Не метательный нож, а тяжелый короткий меч. Он полетел, вращаясь, не в направлении Маомао, а мимо нее, в точку, куда, как предугадал Ганг, кинется защищать ее Ка Дзуйгецу. Император инстинктивно рванулся, чтобы закрыть ее своим телом, отвести удар... Но тело, которое оказалось на пути летящего клинка, было другим. Гаошунь. Старый генерал, стоявший у входа, увидел начало движения Ганга, просчитал финт на долю секунды быстрее своего повелителя. Он не крикнул «берегись». Он просто действовал. Со спокойной, отработанной за десятилетия точностью он шагнул вперед, оказавшись между летящим лезвием и Маомао. Он даже не пытался парировать удар — не было времени. Он подставил себя. Звук, который издал стальной клинок, вонзаясь в доспех, а затем в плоть, был коротким, глухим, ужасающе влажным. Лезвие вошло чуть левее центра груди, туда, где под пластинами доспеха билось сердце. Гаошунь не вскрикнул. Он только ахнул, как человек, неожиданно лишившийся дыхания. Его глаза, широко открытые, встретились с взглядом Ка Дзуйгецу. В них не было боли. Не было страха. Было лишь... спокойное выполнение долга. И что-то еще... что-то глубокое, почти отеческое. Я сделал свое дело. Защитил твое будущее. Потом его колени подкосились. Он медленно, почти церемонно, опустился на пол. Его могучая спина коснулась земли. Он лежал на боку, и его взгляд, уже мутнеющий, был все еще обращен к Ка Дзуйгецу. Губы шевельнулись, но не издали звука. Только легкий выдох, похожий на вздох облегчения. И все замерло. Ка Дзуйгецу стоял, не в силах пошевелиться. Его мозг отказался обрабатывать то, что только что произошло. Гаошунь... Гаошунь, который был с ним с тех пор, как он себя помнил. Который учил его держать меч, который вытаскивал его из детских передряг, который был его щитом, его советником, его... почти отцом. Лежит на грязном каменном полу с клинком в груди. Неподвижно. Это длилось всего мгновение. Мгновение вечности. А потом двинулась Маомао. Ее реакция была не от ярости, не от мести. Это была чистая, неотфильтрованная инстинктивная воля к выживанию и уничтожению угрозы. Пока Ганг, опьяненный своим «успехом», замер, глядя на упавшего генерала с идиотской ухмылкой, ее рука метнулась к голенищу сапога. Там, под тканью, в самодельной кобуре, был спрятан маленький, тонкий хирургический скальпель — последнее оружие, которое она смогла утаить. Она выхватила его и, не целясь, не думая, со всей силы швырнула в Ганга. Ей не нужно было целиться. Расстояние было крошечным. Тонкая стальная игла скальпеля вонзилась Гангу прямо в глаз. Не в лоб, не в шею — в глаз. Она вошла глубоко, до рукояти. Ганг издал странный, булькающий звук. Его ухмылка застыла. Он потянулся к лицу, но рука не дошла. Его тело затряслось в конвульсиях, потом он рухнул на пол, как подкошенный дуб. Он лежал рядом с Гаошунем, но в отличие от генерала, его смерть была не тихой. Он хрипел, дергался, потом затих. Навсегда. В комнате воцарилась тишина. Гробовая, давящая тишина, нарушаемая только прерывистым дыханием Маомао и абсолютной, леденящей неподвижностью Ка Дзуйгецу. Император смотрел на тело Гаошуня. Он не мог отвести взгляд. Его разум отказывался верить. Нет. Нет, это не может быть. Не он. Не Гаошунь. Он... он неуязвим. Он всегда был там. Всегда. Он сделал шаг. Потом еще. Его ноги были ватными. Он опустился на колени рядом с телом старого воина. Его рука, та самая рука, что только что сжимала Хигану, дрожа, потянулась, чтобы проверить пульс на шее. Кожа была еще теплой. Но под пальцами не было ни биения, ни трепета. Ничего. — Гаошунь... — прошептал Ка Дзуйгецу. И это было не имя. Это был стон. Звук, полный такой первобытной, детской боли, что Маомао, стоявшая в нескольких шагах, почувствовала, как сжимается ее собственное сердце. Она хотела подойти к нему. Хотела что-то сказать. Но в этот момент сзади, из темноты коридора, раздался тихий, почти вежливый голос. — Какая трогательная сцена. Маомао и Ка Дзуйгецу обернулись одновременно. В проеме двери, на фоне слабого света факелов из коридора, стоял Тао. Тот самый испуганный, дрожащий мальчик, что привел ее сюда. Но теперь на его лице не было и следа страха. Была спокойная, почти скучающая улыбка. В его руке был короткий, острый кинжал. Он вошел в комнату, не спеша, его глаза скользнули по телу Ганга, по телу Гаошуня, потом остановились на Маомао. — Простите, что прерываю ваше горе, — сказал он, и его голос звучал старше, глубже, чем прежде. — Но у меня есть незаконченные дела. Прежде чем кто-либо успел среагировать, он рванулся. Не на Ка Дзуйгецу, который был на коленях, уязвимый. На Маомао. Его движения были быстрыми, точными, выверенными — движениями тренированного убийцы, а не испуганного пажа. Он обхватил ее сзади, одной рукой заломил ее здоровую руку, а другой приставил лезвие кинжала к ее горлу. Острие впилось в кожу, выступила капля крови. — Не двигайтесь, император, — сказал Тао, глядя на Ка Дзуйгецу, который замер в полуприседе, его рука инстинктивно потянулась к мечу. — Или она умрет раньше, чем вы сделаете шаг. Ка Дзуйгецу медленно выпрямился. Его лицо было маской из льда и боли. Глаза, еще полные шока от потери Гаошуня, теперь метали молнии в сторону Тао. — Отпусти ее, — произнес он. Голос был низким, хриплым, полным смертельной угрозы. — И я дам тебе быструю смерть. Тао рассмеялся. И этот смех... он был точной копией смеха Ганга. Та же злобная, истеричная нотка. — Ох, дорогой император, угрозы? После всего, что вы только что видели? Вы убили моего отца. А я этого не прощу. Маомао, чувствуя холод стали на шее, пыталась сообразить. Отец? Его отец — Ганг? Но сын Ганга... Лиен... Мысль пронеслась, хаотичная. Лиен, тот самый молодой человек, что служил у Ганга, был убит... так они думали. Ка Дзуйгецу, видимо, думал о том же. Его взгляд стал еще более пристальным. — Ты врешь, — сказал он, но уже без прежней уверенности. — Лиен мертв. Тао — или тот, кто скрывался под этой маской, — усмехнулся широко, обнажив ровные белые зубы. — Ох, дорогой император, это все также было подстроено моим отцом, — сказал он сладким, ядовитым голосом. — Скажи же, Маомао, — он наклонил голову, его губы почти коснулись ее уха, — тебе понравилась моя игра? Игра невинного, тихого, пугливого мальчишки? Да! Я знаю, она превосходна! Я больше не такой. Его голос изменился, сбросив последние следы юношеской наивности. Теперь он звучал холодно, цинично, со злобной удовлетворенностью. — Я благодарен своему отцу, что он сделал меня таким. Да даже то, что он убил мою матушку... это было нужно. Чтобы я стал сильнее. Чтобы во мне не осталось слабости. Чтобы я мог играть любую роль. Даже роль жалкого, забитого слуги, который вызывает жалость. Маомао слушала, и ее мир, который только что обрел хоть какую-то почву под ногами, снова рушился в бездну. Игра? Все это... его страх, его дрожь, его попытка помочь... это была игра? Игра, чтобы завоевать ее доверие? Чтобы привести ее именно сюда, в эту ловушку? Она снова почувствовала тошноту. Она снова поверила. Поверила в ложь. И не только она. Ка Дзуйгецу стоял, сжав кулаки так, что кости трещали. Перед ним была его любимая, с лезвием у горла. Позади него лежал его самый верный друг, убитый. А этот... этот демон в обличье мальчика наслаждался моментом. Бессилие, смешанное с яростью, било в виски, угрожая лишить рассудка. — А знаете, как я вам отомщу? — продолжил Лиен (теперь можно было называть его так). Его голос стал задумчивым, почти мечтательным. — Вы отняли у меня отца. Я отниму у вас... все. Он замолчал, наслаждаясь напряжением в воздухе. Потом его голос стал деловитым, как у ремесленника, объясняющего процесс. — Ребенок — это будущее, верно? — голос Лиена звучал почти философски, но в каждом слове таилась ледяная жестокость. — Основа династии. Надежда. Любовь, воплощенная в плоти. Его рука с кинжалом у горла Маомао не дрожала. Другая рука, державшая ее, была железной. Он повернул голову, чтобы его губы снова оказались у ее уха, и прошептал так тихо, что услышали только она и, возможно, Ка Дзуйгецу, чей слух был обострен до предела. — Я отниму у тебя будущее, Маомао. И у него тоже. И прежде чем мозг успел осознать угрозу, прежде чем тело могло среагировать, он действовал. Это не было порывом ярости. Это был хладнокровный, выверенный удар ремесленника. Он оттолкнул Маомао от себя, но не просто так. В момент толчка его рука с кинжалом дернулась — не к горлу, а вниз. Короткое, резкое движение. Раз. Два. Маомао почувствовала не боль сначала. Ощущение было странным — глухим толчком, потом жгучим холодом в нижней части живота. Она отлетела на шаг, споткнулась о край развалившейся бочки и рухнула на колени. Руки инстинктивно обхватили живот. Сквозь разорванную ткань платья она почувствовала что-то теплое и липкое. Она посмотрела вниз. На ее пальцах, на светлой ткани, расползались два маленьких, темно-красных пятна. Они росли с пугающей скоростью. Она подняла глаза. Увидела Лиена, стоящего в нескольких шагах. На его лице была та же спокойная, удовлетворенная улыбка. В его руке был кинжал, с лезвия которого капала ее кровь. Капли падали на каменный пол с тихим, мерным звуком: кап... кап... — На кинжале был яд, — сказал Лиен, его голос был ровным, как у лектора. — Не обычный. Особый состав. Даже если твой организм, фармацевт, привык ко многому... этот яд действует моментально. Он не убивает тебя сразу. Он... растворяет изнутри. Начинается с самого слабого, самого нового. С того, что не имеет защиты. Он посмотрел на ее живот, и в его глазах вспыхнуло лихорадочное возбуждение. — Твой ребенок умрет первым. Через несколько минут. Потом яд дойдет до тебя. Ты будешь чувствовать, как он расползается по твоим венам. Как холод заполняет тебя изнутри. И ты умрешь, зная, что твое будущее, твоя надежда умерла раньше тебя. Каким бы сильным ни был твой организм... это не остановит. Время остановилось. Маомао сидела на коленях, обхватив живот. Она не чувствовала боли. Только нарастающий, леденящий холод в том месте, куда вошли лезвия. Холод, который уже начинал растекаться, как чернильное пятно в воде. Она смотрела на свои окровавленные руки, и ее разум, обычно такой быстрый и аналитический, отказывался работать. Ребенок... яд... растворяет... Нет. Нет, нет, НЕТ. Это не может быть. Не после всего. Не сейчас, когда он нашел ее. Не сейчас, когда они были так близко... Она подняла голову и встретила взгляд Ка Дзуйгецу. Он стоял, замерший, как статуя. Его лицо было лишено всякого выражения. Оно было просто... пустым. Пустым от шока, от непонимания, от абсолютной, вселенской катастрофы, обрушившейся на него в течение нескольких минут. Сначала Гаошунь. Теперь... это. Их взгляды встретились. В ее глазах он увидел не страх, не боль. Он увидел изумление. Глубокое, потрясенное изумление жертвы, которая не может поверить в последний, самый жестокий удар. И что-то еще... что-то, от чего его собственное сердце, казалось, разорвалось на части. Извинение. Прости. Я не сберегла его. Нашего ребенка. Этот немой взгляд сломал лед в Ка Дзуйгецу. Что-то внутри него, какая-то последняя плотина, удерживающая хаос, рухнула. — НЕТ! — Его крик не был человеческим. Это был рев раненого зверя, вопль самой земли, разрывающейся надвое. Звук, полный такой первобытной, невыразимой агонии, что даже Лиен на мгновение отпрянул, его самодовольная улыбка сползла с лица. Ка Дзуйгецу рванулся вперед. Не к Лиену. К Маомао. Он преодолел расстояние между ними за два огромных шага и рухнул на колени перед ней. Его руки, сильные, уверенные руки императора, дрожали, как в лихорадке. Он потянулся к ее животу, к окровавленной ткани, но не посмел прикоснуться. — Маомао... — его голос был хриплым шепотом, полным ужаса. — Нет... нет, пожалуйста, нет... Он посмотрел на ее лицо. Она была бледной, как смерть, но ее глаза были ясными. В них не было паники. Было только сосредоточенное, страшное понимание и... решимость. Фармацевта, столкнувшегося с неизлечимым ядом. — Яд... — выдохнула она, и ее голос был удивительно спокоен, хотя губы побелели. — Мгновенного действия... на основе... вероятно, цикутоксина или производного... но усиленного... — ее разум, даже в этот момент, работал, анализировал. Это был ее щит. Ее способ не сойти с ума. — Молчи, — прошептал Ка Дзуйгецу, его руки наконец легли на ее плечи, осторожно, как будто она была из хрусталя. — Не трать силы. Я... я найду противоядие. Я заставлю его сказать... Он обернулся к Лиену. И то, что увидел на лице императора, заставило молодого убийцу сделать шаг назад. В глазах Ка Дзуйгецу не было уже ни ярости, ни ненависти. Была пустота. Бездонная, космическая пустота, в которой горела только одна звезда — звезда абсолютного, тотального уничтожения. Он смотрел на Лиена не как на человека, а как на вещь. На препятствие. На мусор, который нужно стереть с лица земли, чтобы добраться до противоядия. — Противоядие, — сказал Ка Дзуйгецу. Его голос был ровным, металлическим. — Сейчас. Лиен, оправившись от первоначального шока, снова попытался натянуть маску уверенности. Но она сидела криво. Страх пробивался сквозь щели. — Противоядия нет, — сказал он, но голос дрогнул. — Отец... он не создавал противоядий. Он говорил: «Настоящий яд не должен иметь противоядия. Иначе это не яд, а лекарство, ожидающее своей дозы». Ка Дзуйгецу медленно поднялся с колен. Казалось, он вырос в размерах, заполнив собой всю комнату. Тень от него легла на Лиена. — Ты лжешь, — сказал он просто. — У тебя есть противоядие. Или формула. Или знание. И ты скажешь мне. Прямо сейчас. Или я сделаю так, что ты будешь молить о смерти, которую только что описал. Он сделал шаг к Лиену. Тот отступил к стене, его рука с окровавленным кинжалом поднялась в защитной стойке. — Не подходи! Я... я убью тебя! Ка Дзуйгецу не остановился. Он даже не вытащил меч. Он просто шел. Его движения были плавными, неумолимыми, как движение ледника. — Ты попытаешься, — согласился он. Его голос был почти задумчивым. — И потерпишь неудачу. А потом начнется настоящее веселье. Я изучал... методы допроса. У империи богатая история. Но для тебя... — он остановился в двух шагах от Лиена, — ...я придумаю что-то новое. Что-то, что займет много времени. Дни. Недели. И все это время ты будешь помнить, что где-то там, — он кивнул в сторону Маомао, — умирает женщина и ребенок. И что ты мог это остановить. Но не остановил. И эта мысль будет мучить тебя больше, чем любая физическая боль, которую я причиню. Лиен замер. Его уверенность таяла на глазах. Он видел в Ка Дзуйгецу не императора, не воина. Он видел воплощенную кару. Неумолимую, безжалостную. — Я... я не знаю формулу! — выкрикнул он, и в его голосе прозвучала настоящая паника. — Отец... он никогда не доверял мне таких деталей! Он говорил, что яд — это последний аргумент! Его хранил только он! — Врешь, — повторил Ка Дзуйгецу, и его рука метнулась вперед. Не для удара. Она схватила Лиена за запястье той руки, что держала кинжал. Пальцы императора сомкнулись, и раздался хруст ломающихся костей. Лиен вскрикнул от боли. Кинжал со звоном упал на пол. Ка Дзуйгецу не отпускал его. Он потянул Лиена к себе, и их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Ты скажешь. Или я начну с твоих глаз. Потом перейду к зубам. Потом к пальцам на ногах. По одному. Медленно. И все это время я буду рассказывать тебе, как умирает там Маомао. Как холод заполняет ее. Как гаснет свет в ее глазах. Как умирает мой ребенок. Наш ребенок. Слезы брызнули из глаз Лиена. Не от боли в руке. От ужаса. Он понял, что переоценил себя. Переоценил свою способность выдержать настоящую, не театральную жестокость. Его отец был садистом, но он был театралом. Ка Дзуйгецу... Ка Дзуйгецу был стихией. — Ладно! Ладно! — завопил он. — Есть... есть антидот! Но его нет здесь! Он в лаборатории отца! В главном зале! В сейфе! Код... код — дата смерти его первой жены! Я не знаю точно! Он никогда не говорил! Ка Дзуйгецу смотрел на него, оценивая правдивость. Потом резко отпустил его сломанную руку. Лиен рухнул на колени, хватаясь за запястье, рыдая от боли и страха. Император повернулся к Маомао. Она все еще сидела на полу, обхватив живот. Ее дыхание стало поверхностным, быстрым. На лбу выступил холодный пот. Но когда он подошел, она подняла на него взгляд. — Лаборатория... — прошептала она. — Главный зал... это далеко. Наверху. Через весь лабибиринт... — она кашлянула, и на губах выступила розовая пена. Признак поражения легких. Яд работал быстро. Ка Дзуйгецу снова опустился перед ней на колени. Он снял свой плащ, свернул его и осторожно подложил ей под спину, чтобы она могла полулежать. — Я пойду. Сейчас. Я принесу. — Нет времени, — она покачала головой, и это движение далось ей с трудом. — Даже если ты побежишь... яд... он уже в крови. В плаценте... — она закрыла глаза, собираясь с силами. Потом открыла их. — Слушай меня. Есть... есть другой способ. Не антидот. Способ замедлить. Почти остановить. — Как? — его голос был полон отчаянной надежды. — Гипотермия, — выдохнула она. Ее речь стала замедленной, но слова были четкими. — Сильное охлаждение тела... замедляет метаболизм... замедляет распространение яда... дает время... Ты должен... охладить меня. Сильно. Быстро. Ка Дзуйгецу смотрел на нее, его мозг лихорадочно работал. Холод. Под землей. В крепости. — Лед, — сказал он. — Ледники. В хранилищах провианта должны быть ледники. Маомао слабо кивнула. — Да... но не просто лед... нужно погружение... или обкладывание... и мониторинг... нельзя допустить остановки сердца... — ее голос стал слабее. — Тао... Лиен... он может знать... где точно... Ка Дзуйгецу резко обернулся к рыдающему на полу юноше. Он подошел, схватил его за воротник и поднял, как щенка. — Ледники. Где ближайший? Большой. Сейчас. Лиен, всхлипывая, кивнул. — Есть... есть рядом... для хранения мяса... в соседнем коридоре... направо... потом вниз... — Веди, — приказал Ка Дзуйгецу, бросая его на пол. — И если ты соврешь, я оторву тебе ноги и заставлю ползти. Потом он вернулся к Маомао. Он посмотрел на ее окровавленный живот, на ее бледное лицо, и что-то в его собственном лице дрогнуло. Он наклонился и, осторожно, невероятно нежно, обхватил ее руками — одну под коленями, другую под спиной. — Держись, — прошептал он ей в волосы. — Держись, Маомао. Ради меня. Ради него. Ради нас. Он поднял ее. Она была легкой, как перо. Ее голова упала ему на плечо. Он почувствовал, как ее тело вздрагивает от начинающегося озноба. Яд и шок. — Иди, — выдохнула она ему в шею. — Быстро. Ка Дзуйгецу повернулся к Лиену, который, хватаясь за сломанную руку, поднялся на ноги. — Веди. Бегом. И помни — если она умрет, твоя смерть будет длиться вечность. Лиен, бледный, кивнул и, пошатываясь, побрел к выходу. Ка Дзуйгецу последовал за ним, неся на руках Маомао, как самое драгоценное, самое хрупкое сокровище в мире. Он шагнул через тело Гаошуня, и его взгляд на миг задержался на лице старого друга. Боль, острая и режущая, пронзила его снова. Но сейчас не было времени для горя. Было только время для действия. Для спасения того, что осталось. Они вышли в коридор, оставив позади комнату с двумя телами и запахом смерти. Лиен, хромая и всхлипывая, повел их направо, в темноту. * Это была естественная пещера, углублявшаяся в гору, где вечная мерзлота и искусственные ледяные блоки создавали температуру, от которой стыла кровь в жилах даже у здорового человека. Воздух был густым, колючим, каждое дыхание обжигало легкие. Стены сверкали синеватым льдом, а в центре, на каменном возвышении, лежали тушки животных, покрытые инеем. Ка Дзуйгецу, не обращая внимания на холод, осторожно уложил Маомао на чистый, принесенный из соседней кладовой мешок из грубой ткани, расстеленный прямо на ледяной плиту. Ее тело уже била мелкая, непрекращающаяся дрожь — смесь шока, кровопотери и начинающего действия яда. Губы посинели, кожа стала прозрачно-бледной, как фарфор. Но глаза, когда она открывала их, оставались ясными. Острый, аналитический ум фармацевта боролся до конца. Под руководством Маомао, говорившей прерывисто, хрипло, Ка Дзуйгецу действовал с жестокой эффективностью. Он раздобыл куски чистого льда, завернул их в ткань и начал обкладывать ее тело, избегая области сердца и головы. Особое внимание — животу, месту ранения. Он снял с себя еще один слой одежды, укутал ее, пытаясь балансировать между охлаждением и предотвращением смертельного переохлаждения. Лиен, прижавшись к стене у входа, сломанная рука беспомощно висела, наблюдал за этим с странным, отрешенным выражением. Страх перед Ка Дзуйгецу сменился каким-то morbid fascination. Он видел, как могучий император, повелитель половины известного мира, дрожащими руками пытается завернуть куски льда, как он прислушивается к каждому хриплому слову умирающей женщины, как на его лице, обычно непроницаемом, отражалась вся вселенская боль. — Температура... — прошептала Маомао. Ее зубы стучали. — Должна быть... чуть выше... точки замерзания... Пульс... проверь пульс.. Ка Дзуйгецу прижал пальцы к ее шее. Ритм был быстрым, нитевидным, неровным. Слишком быстрым. — Частый. Слабый. — Яд... ускоряет сердце... потом... остановит... — она закрыла глаза, собираясь с силами. — Холод... замедляет... но не останавливает яд... только... дает время... на антидот... — Я принесу его, — сказал Ка Дзуйгецу, и в его голосе звучала железная решимость, сквозь которую пробивалась трещина отчаяния. — Я найду эту лабораторию. Взломаю сейф. Принесу. Маомао медленно покачала головой. Движение было едва заметным. — Нет времени, Ка Дзуйгецу. — Она открыла глаза и посмотрела на него. В ее взгляде не было страха. Была только печальная, бесконечно усталая ясность. — Расстояние... бой еще идет... даже если ты найдешь... яд... особенный. Он не на крови... он на нервах... на синапсах... Антидот, если он есть... должен быть введен в минуты... Мы опоздали... Он замер, его руки, только что делавшие ледяные компрессы, повисли в воздухе. Он смотрел на нее, и в его глазах медленно гасли последние искры надежды, уступая место черному, всепоглощающему пониманию. — Нет, — прошептал он. — Нет, Маомао. Ты не можешь. Ты сильная. Ты всегда выживала. Ты... — Я устала, — тихо прервала она его. И в этих словах не было слабости. Была окончательность. — Я устала бороться. Судьбой. С людьми. С болью. С ложью... — ее взгляд стал далеким. — Он сказал... Ганг... что все было подстроено. Моя жизнь... сплошная инсценировка. Но знаешь что? — Она снова посмотрела на него, и в глубине ее глаз что-то слабо блеснуло. — Он ошибся в одном. В тебе. В нас. Это... это было не по сценарию. Это было настоящее. Самое настоящее, что у меня было. Слеза, единственная, скатилась по ее щеке и замерзла, не долетев до подбородка. Она не плакала. Это была просто физическая реакция уходящего тела. Ка Дзуйгецу не мог говорить. Ком сдавил ему горло. Он мог только смотреть на нее, впитывая каждую черту ее лица, каждый оттенок ее голоса, каждый вздох. Хранить. Потому что скоро хранить будет нечего. — Ребенок... — выдохнула Маомао, и ее рука, холодная, как лед, слабо пошевелилась, пытаясь коснуться живота. Ка Дзуйгецу поймал ее руку в свои, пытаясь согреть дыханием. — Наш малыш... он уже не чувствует... я знаю... тишина внутри... — ее голос дрогнул, всего на миг, но она взяла себя в руки. — Похорони нас... вместе. Но отдельно. Две могилы. У него... у него должна быть своя. Он был. Хотя бы недолго. Ка Дзуйгецу кивнул, не в силах вымолвить слово. Его плечи тряслись от беззвучных рыданий, которые он не выпускал наружу. Он должен был быть сильным. Для нее. До конца. Маомао посмотрела куда-то поверх его плеча, в синеватую мглу ледника. — Мне жаль... что так вышло. Что не успела... сказать тебе многое. Что злилась... что не доверяла... — она перевела на него взгляд. — Но я... я любила тебя. Даже когда ненавидела. Это тоже было настоящее. Он прижал ее холодную руку к своей щеке. Его кожа была горячей от отчаяния. — Я тоже, — хрипло вырвалось у него. — Боги, Маомао, я тоже. Прости меня. За все. За ту ночь. За недоверие. За то, что не спас тебя раньше. — Не вини себя, — прошептала она. Ее дыхание стало короче, прерывистее. Губы посинели еще больше. — Это был его план... посеять сомнение... разрушить нас... Не дай ему... выиграть... даже после смерти. Живи. Правильно. Справедливо. Как ты... как ты всегда хотел... но не мог... из-за меня... — Без тебя нет «правильно», — сказал он, и его голос был поломанным. — Без тебя нет ничего. Она слабо улыбнулась. Бледная, ледяная улыбка, прекрасная и страшная. — Будет. Должно быть. Для них. Для империи. Для памяти... о Гаошуне... — она замолчала, собирая последние силы. Потом ее взгляд стал более сосредоточенным. — Слушай... последний рецепт... от фармацевта... Он наклонился ближе. — Для тебя... — прошептала она. — Когда боль... станет невыносимой... когда пустота... будет съедать изнутри... вспомни не мою смерть. Вспомни... как я смеялась над твоими глупыми указами. Как спорила с тобой о травах. Как злилась, когда ты ел мои эксперименты... Вспомни жизнь. Не смерть. Это... мое последнее лекарство для тебя. Принимай... каждый день... пока не станет... легче. Ка Дзуйгецу смотрел на нее, и слезы, наконец, прорвались. Они текли по его лицу, горячие, соленые, падали на ее холодную руку, на лед. Он не пытался их сдержать. — Обещай, — выдохнула она, и ее голос стал совсем тихим, шелестящим, как сухой лист. — Обещаю, — прошептал он, и это была клятва, скрепленная всей его душой. Она кивнула, едва заметно. Потом ее взгляд смягчился, стал каким-то далеким, внутренним. — Холодно... — прошептала она. — Но... не страшно... Странно... совсем не страшно... Она медленно подняла свою свободную руку — ту, что он не держал. Дрожащую, ослабевшую. Она потянулась к его лицу. Он наклонился, помогая ей. Ее ледяные пальцы коснулись его щеки, смахнули слезу. — Мой император... — прошептала она. — Мой красивый, глупый, упрямый император... И она потянула его к себе. Он понял. Он наклонился ниже, пока их лица не оказались в сантиметрах друг от друга. Он чувствовал ее слабое, холодное дыхание на своих губах. Маомао собрала последние крохи силы, подняла голову с ледяной плиты и коснулась его губ своими. Поцелуй был холодным. Соленым от слез. Коротким. В нем не было страсти, не было огня. В нем была вся невысказанная нежность, все сожаления, вся любовь, на которую у них не хватило времени. Это было прощание. Благословение. И отпускание. Ее губы замерли на его. Потом она медленно опустила голову назад на импровизированную подушку. Ее рука соскользнула с его щеки и упала на лед. Она смотрела на него. Ее глаза были открыты, но взгляд стал неподвижным, устремленным куда-то в бесконечность, сквозь лед и камень, в какое-то место, где не было ни боли, ни яда, ни интриг. В ее глазах застыло странное выражение — не мир, не покой. Тишина. Абсолютная, глубокая тишина. — Маомао? — тихо позвал Ка Дзуйгецу. Она не ответила. Он снова приложил пальцы к ее шее. Искал пульс. Тот нитевидный, частый ритм, что был там минуту назад. Ничего. Тишина. Только тиканье капель тающего льда где-то в глубине пещеры. Он ждал. Секунду. Две. Минуту. Прижимал пальцы сильнее, менял положение, прикладывал ухо к ее груди. Ни звука. Ни биения. Ни дыхания. Только холод. Нарастающий, всепоглощающий холод, исходящий не от льда вокруг, а изнутри него самого. Маомао была мертва. Ка Дзуйгецу откинулся назад, опустившись на пятки. Он смотрел на ее лицо, на застывшие черты, на полуоткрытые губы, на ресницы, покрытые инеем. Он смотрел, и его разум отказывался принимать это. Это была ошибка. Она притворяется. Она в коме. Холод замедлил все настолько, что пульс не прощупать. Но глубоко внутри, в том месте, где была их связь, та самая, что он всегда чувствовал, даже когда они были в ссоре, — там воцарилась пустота. Абсолютная, зияющая пустота. Как если бы оторвали часть его собственной души. Он сидел так, не двигаясь, не плача больше. Просто смотря. Время потеряло смысл. Шорох сзади заставил его медленно, очень медленно повернуть голову. Лиен стоял у стены. На его лице не было торжества. Было странное, опустошенное выражение. Он смотрел на мертвую Маомао, потом на Ка Дзуйгецу. — Она... действительно умерла, — прошептал Лиен, как будто не мог в это поверить сам. Ка Дзуйгецу не ответил. Он просто смотрел на него. В его глазах не было уже ни ярости, ни ненависти. Была только та же пустота, что и внутри. Лиен вдруг нервно рассмеялся. Звук был резким, неуместным в ледяной гробнице. — Он... отец... он добился своего, да? Не так, как планировал, но... он сломал вас. Обоих. — Его смешок перешел в истеричный хохот. — Великий император! Сидишь на полу в луже талого льда! А твоя императрица... твоя любовь... охлаждается, как туша мяса! Какая ирония! Какая... Он не закончил. Его взгляд упал на пояс, где раньше висел кинжал. Там оставалась маленькая, плоская фляжка из темного стекла, пристегнутая ремешком. Знакомый предмет. Отец всегда носил с собой «последний глоток» — яд быстрого действия, на случай плена. Лиен замер. Его истерика стихла. Лицо стало спокойным, почти задумчивым. Он посмотрел на Ка Дзуйгецу, который, казалось, вообще перестал его замечать, потом на Маомао. — Он хотел, чтобы я стал таким, как он, — тихо сказал Лиен, больше самому себе. — Холодным. Расчетливым. Бесчувственным. Чтобы я наслаждался чужой болью. — Он покачал головой. — Я пытался. Я действительно пытался. Играл роль. Наслаждался моментом, когда вонзал в нее нож... но сейчас... глядя на это... — он махнул рукой в сторону неподвижной сцены, — ...в этом нет никакого удовольствия. Только... пустота. И холод. Он отстегнул фляжку, посмотрел на нее. — Отец говорил: «Настоящая месть — это заставить врага жить с болью». — Он поднял глаза на Ка Дзуйгецу. — Но я... я не хочу быть частью этой боли. Я устал от его игр. От его планов. От всего этого. Он открутил крышку фляжки. Запах горького миндаля, слабый, но узнаваемый, достиг ноздрей Ка Дзуйгецу, но тот даже не пошевелился. — Прощай, император, — сказал Лиен. Его голос был ровным, без эмоций. — Живи с этим. Если сможешь. Он поднес фляжку к губам и залпом выпил содержимое. Его лицо на мгновение исказила гримаса отвращения от вкуса. Потом он откинул пустую фляжку, она покатилась по льду с легким звоном. Лиен прислонился к стене, медленно сполз по ней на пол. Судорога прошла по его телу, потом вторая. Он схватился за горло, изо рта пошла пена. Его глаза, широко открытые, встретились с взглядом Ка Дзуйгецу. В них не было страха. Было облегчение. Через несколько секунд он затих. Его тело обмякло. Еще один труп в ледяной пещере. Ка Дзуйгецу остался один. С двумя мертвыми телами. И с тишиной, которая была громче любого крика.. Он не помнил, как вышел из ледника. Не помнил, как прошел через коридоры, где еще местами кипели остатки боя. Не помнил лиц своих солдат, которые, увидев его, замерли в ужасе и почтении — император, бледный как смерть, с окровавленными руками, несущий на руках безжизненное тело императрицы, завернутое в его собственный, промокший плащ. Он шел, как автомат. Его разум был пуст. Единственная мысль, которая пульсировала в этой пустоте, как больной нерв: Не уронить. Нести осторожно. Она спит. Она просто спит. Он вышел на поверхность, в предрассветный час. Воздух был холодным, чистым, пахло дымом, кровью и свободой. Крепость Черной Железной Горы пала. Знамена с символом Ганга валялись в грязи. Его войска победили. Капитан Ли, израненный, но сияющий победой, бросился к нему. — Ваше Величество! Мы победили! Крепость наша! — Его голос затих, когда он увидел, что несет император. Его взгляд перешел на бледное лицо Маомао, выглядывавшее из складок плаща. — Госпожа... она...? Ка Дзуйгецу прошел мимо него, не отвечая. Он шел к имперскому шатру, разбитому на безопасном расстоянии. Стража расступилась перед ним, лица солдат становились масками ужаса и скорби. В шатре он осторожно, с невероятной нежностью, уложил Маомао на походную кровать. Он поправил плащ, откинул прядь волос с ее лба. Ее лицо было спокойным, почти умиротворенным. Если бы не синеватый оттенок губ и абсолютная неподвижность, можно было бы подумать, что она спит. Он опустился на колени рядом с кроватью, взял ее холодную руку в свои и прижал ко лбу. И так просидел, не двигаясь, пока снаружи не рассвело, пока лагерь не загудел от победных криков, которые для него звучали как похоронный марш. Пришел врач — старый, опытный медик из свиты. Он робко приблизился, посмотрел на Ка Дзуйгецу, потом на Маомао. — Ваше Величество... позвольте... осмотреть... Ка Дзуйгецу медленно поднял голову. Его глаза были сухими, пустыми. — Осмотри, — сказал он тихо. — Но она мертва. Яд. Ребенок тоже. Врач, кивнув, осторожно провел осмотр. Проверил пульс, дыхание, зрачки. Его лицо стало печальным. Он отступил и низко поклонился. — Констатирую смерть Госпожи Маомао и... нерожденного наследника. Причина — отравление и обширная внутренняя травма. — Он сделал паузу. — Мое глубочайшее соболезнование, Ваше Величество. Ка Дзуйгецу кивнул, не глядя на него. Врач вышел, оставив его одного с мертвой женой. В тот день император не вышел из шатра. Он отдал приказы через закрытый полог — тихо, монотонно. Найти тело генерала Гаошуня. Доставить с почестями. Подготовить два катафалка. Один — для императрицы. Второй, маленький, из белого дерева — для ребенка. Новость разнеслась по лагерю, а потом, с летучими гонцами, и по всей империи. Победа была омрачена величайшей трагедией. Нерожденный наследник престола погиб вместе с матерью. Похороны были грандиозными и безмолвными. Империя погрузилась в траур. Черные флаги развевались над каждой крепостью, в каждом городе. Народ плакал на улицах. Маомао, бывшая когда-то простой фармацевт, сумела завоевать сердца многих. Ее тело было подготовлено лучшими бальзамировщиками. Ее одели в простые, но изысканные белые одежды — она всегда не любила пышность. Волосы убрали скромно, без драгоценностей. Только в сложенные на груди руки вложили засушенный цветок красной спаржи — символ стойкости и лекарского искусства. Катафалк с ее телом проехал через всю империю, от границы до столицы. Люди выходили на дороги, бросали под колеса живые цветы, плакали. Для них она была надеждой на более человечное, более справедливое правление. Светом, который угас. Ка Дзуйгецу шел за гробом пешком. Весь путь. Он был в простых черных одеждах, его лицо закрывал капюшон, но все узнавали его по осанке, по той ауре абсолютной, леденящей скорби, что исходила от него. Он не плакал. Он просто шел, глядя перед собой в никуда. Рядом несли маленький белый гроб. Для ребенка. В нем лежала крошечная шелковая подушечка и вырезанная из слоновой кости фигурка кролика — Ка Дзуйгецу вспомнил, как однажды Маомао в шутку сказала, что если будет ребенок, то хочет, чтобы его первая игрушка была кроликом, символом долголетия и нежности. Похоронили их в императорской усыпальнице, но не в главном зале. Ка Дзуйгецу выбрал отдельный, тихий сад на территории дворцового комплекса, где росла старая вишня. Под ее раскидистыми ветвями, которые весной покрывались облаком розовых цветов, он приказал выкопать две могилы. Рядом, но не вместе. На большей могиле поставили стелу из черного мрамора. Надпись была простой: Маомао Фармацевт. Травница. Любовь моя. Она лечила не только тела, но и души. Спи спокойно, моя дикая, прекрасная вишня. На маленькой могиле — стела из белого мрамора: Наш сын. Которого мы не успели назвать. Ты был нашей самой большой надеждой и самой горькой потерей. Пусть земля будет тебе пухом, маленький принц. На похоронах Ка Дзуйгецу стоял у могил, пока их засыпали землей. Он не проронил ни слова. Когда последнюю горсть земли бросили на маленький гроб, он вдруг упал на колени. Не от слабости. От того, что ноги больше не держали. Он сидел так, пока не стемнело, пока придворные не осмелились приблизиться и тихо уговорить его вернуться во дворец. Он вернулся. Но часть его осталась в том саду, под вишней, с двумя черными и белой плитами. Так проходили пять лет.. Первые месяцы были адом. Каждое утро он просыпался и на долю секунды забывал. Потом память возвращалась — ударом в грудь, ледяной волной, смывающей все. Он видел ее лицо на подушке рядом — но подушка была пуста. Слышал ее голос, спорящий с ним за завтраком — но в столовой царила тишина. Чувствовал ее запах — смесь трав, лекарств и чего-то неуловимого, только ее — но в воздухе пахло только пылью и ладаном. Он пытался следовать ее «рецепту». Вспоминал, как она смеялась. Как злилась. Как увлеченно рассказывала о свойствах какой-нибудь редкой травы. Но воспоминания были острыми, как лезвия. Они не лечили. Они ранили. Потому что за каждым счастливым воспоминанием следовала мысль: И этого больше никогда не будет. Он правил. Механически, эффективно, без души. Он стал идеальным императором — справедливым, неподкупным, беспристрастным. Он издавал мудрые указы, вершил суд, вел войны, когда это было необходимо. Империя процветала. Враги боялись. Народ уважал. Но при дворе шептались: «Император умер. Осталась только тень». Он никогда не улыбался. Никогда не повышал голос. Никогда не проявлял эмоций. Его лицо стало каменной маской. Только глаза... глаза выдавали. В них была такая глубокая, неизбывная печаль, что смотреть в них было больно. Каждый день, ровно в сумерки, он уходил в сад к вишне. Садился на каменную скамью между двумя могилами и сидел там, иногда час, иногда до глубокой ночи. Он разговаривал с ними. Рассказывал о делах дня. Спрашивал совета у Маомао, как будто она могла ответить. Рассказывал маленькому сыну, каким бы он вырос, что бы он любил. Он приказал поставить рядом с могилами статую Гаошуня — не в доспехах полководца, а в простой одежде, с добрым, усталым лицом. «Он тоже должен быть здесь, — сказал Ка Дзуйгецу. — Он часть нашей семьи». Иногда, в особенно темные ночи, он приходил туда пьяным. Не для того, чтобы забыть — забыть было невозможно. Чтобы притупить остроту боли. Чтобы иметь силы дойти обратно до своих покоев. Он перестал спать в их общей спальне. Переехал в кабинет. Засыпал за столом, над бумагами. Просыпался от кошмаров, в которых снова и снова видел, как Лиен вонзает кинжал, как Маомао падает, как гаснет свет в ее глазах. Он похудел. Седина, едва заметная прежде, теперь обильно пробилась в его черных волосах. Глаза впали, на лице залегли глубокие морщины скорби. Придворные, генералы, министры — все видели, как он угасает. Но никто не смел сказать ничего. Как можно утешить того, кто потерял все? Однажды, через три года после ее смерти, к нему пришла старая служанка, когда-то приставленная к Маомао. Она принесла маленькую деревянную шкатулку. — Ваше Величество, — сказала она, кланяясь. — Это... леди Маомао просила отдать вам, если... если что-то случится. Она сказала, что оставила это в своей старой аптеке во дворце. Я нашла только сейчас, разбирая вещи. Ка Дзуйгецу взял шкатулку. Она была простой, нелакированной. Внутри лежало письмо и маленький шелковый мешочек. Письмо было коротким. *«Ка Дзуйгецу. Если ты читаешь это, значит, меня нет. И значит, тебе больно. В мешочке — семена. Особого сорта вишни. Они цветут не розовым, а почти алым, как кровь, и пахнут... пахнут, как я помню, запах весны в деревне отца. Посади их. Рядом с нами. Пусть растут. Пусть цветут каждую весну. И когда ты смотришь на них, вспоминай не о том, как я умерла. Вспоминай о том, что я жила. Что любила. Что была счастлива с тобой, даже когда мы ссорились. Ты обещал помнить жизнь. Держи обещание. Твоя Маомао.»* Он сидел с этим письмом всю ночь. Потом, на рассвете, сам вышел в сад и посадил семена вокруг могил. Он поливал их, ухаживал. Через два года взошли первые ростки. Но даже алые вишни не могли заполнить пустоту. Они были лишь напоминанием о том, чего не стало. *** Прошло пять лет. Пять лет механического существования. Пять лет тихой, беспросветной агонии. Империя была сильна как никогда. Последние мятежи подавлены. Границы secure. Экономика цвела. У него был все. И не было ничего. В ту ночь была годовщина. Пять лет со дня ее смерти. Он провел день как обычно — аудиенции, советы, бумаги. Вечером, как всегда, пошел в сад. Алые вишни, выросшие из ее семян, цвели. Их лепестки, темно-красные, почти черные в лунном свете, падали на черный и белый мрамор, как капли крови. Он сидел на скамье, смотря на могилы. Говорил с ними. Рассказывал, что все хорошо. Что империя в порядке. Что он... устал. — Я держался, — тихо сказал он пустому воздуху. — Как ты просила. Пытался помнить жизнь. Но, Маомао... жизнь ушла с тобой. Осталась только обязанность. Долг. Пустая оболочка. Он замолчал, слушая шелест лепестков. — Гаошунь, — повернулся он к статуе. — Прости меня. Я не смог. Я не такой сильный, как ты. Ты до конца выполнил долг. А я... я выполнил свой? Думаю, да. Империя безопасная. Наследника нет... но есть двоюродный брат. Он хороший человек. Он справится. Он встал, подошел к могиле Маомао, положил ладонь на холодный камень. — Я выполнил обещание. Пять лет. Каждый день. Но боль... она не утихает. Она становится только тише, глубже. Она стала частью меня. И я не хочу больше жить с этой частью. Он наклонился и поцеловал холодный мрамор там, где было высечено ее имя. — Я иду к тебе. К вам обоим. Подождите меня немного. Он вышел из сада. Вернулся в свой кабинет. Все было как всегда. Горы бумаг. Карты на стенах. Его меч, Хигана, на подставке. Тишина. Он сел за стол, взял лист бумаги и написал короткое письмо. Не оправдание. Инструкцию. *«Всем министрам, генералам, подданным. Я, Ка Дзуйгецу, император, добровольно слагаю с себя полномочия и жизнь. Престол переходит к моему двоюродному брату, принцу Джинлуну. Он достоин. Поддержите его. Вину за мою смерть не возлагайте ни на кого. Я просто устал. Устал от боли, от пустоты, от воспоминаний, которые не дают жить. Похороните меня рядом с ней. Просто. Без пышности. Прощайте. Ка Дзуйгецу.»* Он положил письмо на видное место. Потом встал, подошел к окну. Ночь была ясной, звездной. Он стоял у окна, глядя на ночной сад, где под сенью алых вишен лежали две могилы. Пять лет. Шестьдесят месяцев. Тысячи дней и ночей, прожитых в беззвучном крике. Его рука, лежавшая на холодном каменном подоконнике, была тонкой, почти прозрачной, с проступающими венами. Он похудел так, что мундир висел на нем, как на вешалке. Но в его осанке, в линии плеч, в повороте головы все еще читалась несгибаемая сила — сила, которая больше не находила применения в этом мире. Он обернулся, и его взгляд скользнул по кабинету. По стопкам документов, испещренных его точным, резким почерком. По картам с флажками, отмечающими границы самой могущественной империи в истории. По мечу Хигане, который больше не выходил из ножен в бою, а лишь служил напоминанием о прошлых битвах. По пустому креслу напротив его стола — креслу, в котором когда-то сидела она, с ногами, подобранными под себя, и спорила с ним о налогах на лекарственные травы. Тишина в комнате была густой, звенящей. Не тишиной покоя, а тишиной опустошения. Как в огромном зале после того, как отзвучала последняя нота великой, трагической симфонии. Он медленно подошел к тяжелому дубовому столу. На нем лежало написанное им письмо. Рядом — императорская печать. Он взял ее в руки, ощутил холодный вес нефрита и золота. Печать власти, которую он нес так долго и так тяжело. Он положил ее аккуратно поверх письма, как будто ставил точку. Потом его взгляд упал на шкаф в углу комнаты. Там, в ящике, лежали не документы. Лежали вещи. Ее вещи. Та самая простая деревянная шкатулка с письмом и семенами. Засушенный цветок, который он нашел в ее старой книге по фармакологии. Лоскут от ее платья, случайно зацепившийся за гвоздь в аптеке и сохраненный им как бесценная реликвия. И еще одна вещь — длинный, прочный шелковый шарф. Темно-синий, почти черный, с вышитым серебром императорским драконом. Подарок от далекого вассального княжества. Шарф был крепким, мягким и… достаточно длинным. Ка Дзуйгецу подошел к шкафу, открыл ящик. Его пальцы, холодные и сухие, коснулись шелка. Он вытащил шарф. Материя струилась в его руках, тяжелая и гладкая. Он не думал о смерти как о чем-то страшном. Он думал о ней как о двери. Окончательной, необратимой, но ведущей из этой комнаты вечной тишины в другое место. Туда, где, может быть, не было боли. Где, он позволял себе надеяться в самые темные минуты, его ждали. Он подошел к массивной дубовой балке, проходившей через центр кабинета — опоре, которая держала потолок библиотеки этажом выше. Балка была темной, полированной временем и руками тысяч слуг. Достаточно высокой. Достаточно прочной. Он не испытывал страха. Только странное, ледяное спокойствие. Решение, созревавшее годами, наконец-то обрело форму. Оно было не импульсивным. Оно было итогом. Логическим завершением уравнения, в котором все переменные — любовь, потеря, долг, боль — были учтены и взвешены. Ответ был один. Он встал на стул, потом, осторожно, на свой тяжелый рабочий стол. Дубовый стол скрипнул под его весом. Сверху, с высоты, кабинет казался еще больше, еще пустыннее. Островок порядка в море его внутреннего хаоса. Он перекинул шарф через балку. Концы свисали ровно, почти до пола. Он аккуратно завязал один конец прочным, морским узлом — Гаошунь научил его таким узлам в детстве, во время их первых походов. Мысль о старом друге вызвала не боль, а что-то вроде горькой нежности. Скоро увидимся, старик. Потом он сделал петлю на другом конце. Не спеша. Тщательно. Как будто готовил не орудие собственной смерти, а какой-то важный механизм. Петля получилась ровной, скользящей. Он снял с головы простую черную повязку, которую носил вместо короны в последние годы. Отложил ее в сторону. Потом снял верхнюю одежду, остался в простой белой рубахе и темных штанах. Он хотел, чтобы все было просто. Без регалий. Без императорских знаков. Просто человек. Уставший человек. Он встал прямо под петлей. Взял ее в руки, ощутил прохладный шелк. Он посмотрел в окно, в ночь. Где-то там, в саду, лежали две могилы и цвели алые вишни. Где-то там спал дворец, спала столица, спала империя, которую он больше не мог нести на своих плечах. Он закрыл глаза. Не для молитвы — он давно перестал верить в богов, которые допустили такое. Он просто собрал в памяти последние образы. Ее смех, когда она перехитрила его в споре. Ее сосредоточенное лицо, когда она смешивала зелья. Ее глаза в последний миг — ясные, любящие, прощающие. Маленький белый гроб. Лицо Гаошуня, полное спокойной преданности в момент смерти. «Живи. Справедливо. Как ты всегда хотел», — сказала она. «Я старался, Маомао, — прошептал он в тишину кабинета. — Я старался пять лет. Но жить без тебя — это не жизнь. Это отсроченная смерть. Прости меня. Я иду к вам.» Он открыл глаза. В них не было слез. Только решимость. Глубокая, бездонная, умиротворенная решимость. Он накинул петлю на шею. Шелк был мягким, почти неощутимым. Он поправил петлю, чтобы узел оказался сбоку, за ухом, как учили старые инструкции для быстрой и… относительно безболезненной смерти. Он сделал последний глубокий вдох. Воздух пахло пылью старых книг, воском свечей и… и едва уловимым, призрачным ароматом трав. Ее ароматом. Или это ему просто показалось. Он выдохнул. И спрыгнул со стола. Звук был не громким. Глухой стук, когда его тело достигло конца длины шарфа, и резкий, сухой щелчок. Потом тишина. Только легкое поскрипывание балки, принявшей новый, страшный груз. Тело императора Ка Дзуйгецу медленно повернулось на шелковом шарфе. Оно висело в центре кабинета, в луче лунного света, пробивавшегося сквозь окно. Его лицо было спокойным. Без гримасы боли, без страха. Почти умиротворенным. Глаза были закрыты. В уголке губ, казалось, застыла тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, если бы не синеватый оттенок кожи. На столе под ним лежало письмо. И печать. И черная повязка. И все вокруг продолжало молчать. Утро после* Утро пришло холодное и серое. Старый камердинер Лин, служивший Ка Дзуйгецу с детства, как когда-то Гаошунь, постучал в дверь кабинета в привычный час — за полчаса до рассвета. Ответа не было. Это было необычно. Император всегда просыпался рано, часто он уже работал к этому времени. Лин постучал снова, осторожнее. — Ваше Величество? Время для утреннего отчета гвардии. Тишина. Нехорошее предчувствие, холодное, как лезвие ножа, скользнуло по спине старика. Он знал. Знавал эту тишину пять лет назад, когда принесли тело императрицы. Знавал ее в голосе, во взгляде императора все эти годы. — Ваше Величество, я вхожу, — сказал он, уже не спрашивая разрешения. Он толкнул тяжелую дверь. Она не была заперта. Первое, что он увидел, — это ноги. Ноги в темных штанах и простых сапогах, висящие в полуметре от пола. Взгляд пополз вверх — по худому телу в белой рубахе, по неестественно вытянутой шее, обвитой темно-синим шелком, к лицу… Лин замер на пороге. Воздух вырвался из его легких тихим, бесконечно страдальческим стоном. Он не закричал. Крик застрял где-то глубоко внутри, превратившись в ледяной ком. Его старые колени подкосились, и он рухнул на пол, не в силах отвести взгляд от висящей фигуры своего повелителя, мальчика, которого он нянчил, мужчины, которого он служил, императора, которого он видел угасающим день ото дня. — Нет… — выдохнул он. — О, Ваше Величество… нет… Потом тренировка и долг взяли верх над шоком. С нечеловеческим усилием он поднялся, подбежал к столу, попытался обхватить ноги императора, чтобы поднять, уменьшить давление… Но он был стар и слаб. Тело было холодным. Окоченевшим. Все было кончено много часов назад. Именно тогда Лин увидел письмо на столе. И печать поверх него. Дрожащими руками он взял лист, прочитал. Каждое слово вонзалось в сердце, как гвоздь. Он опустил письмо, поднял глаза на безжизненное лицо Ка Дзуйгецу. И впервые за многие годы старый слуга заплакал. Тихими, бесшумными слезами, которые текли по морщинистым щекам и капали на дорогой ковер. Он плакал не только по императору. Он плакал по тому мальчику с жесткой внешностью и спрятанной внутри ранимостью. По мужчине, который нашел любовь и потерял все. По символу, который не выдержал тяжести собственного сердца. Он вытер лицо, взял себя в руки. Долг. Последний долг. Он вышел из кабинета, закрыл дверь и, держась за стену, побрел по коридору. Его лицо было маской из ужаса и скорби. Встречные слуги замирали, видя его. Он дошел до покоев верховного канцлера. Не стуча, вошел внутрь. Канцлер, пожилой, мудрый мужчина по имени Вэй, уже одевался. — Лин? Что случилось? Ты выглядишь… — Его Величество… — голос Лина прервался. Он протянул канцлеру письмо. — В кабинете… Он… он покончил с собой. Канцлер Вэй побледнел, как полотно. Он схватил письмо, пробежал глазами. Рука, державшая лист, задрожала. — Боже милостивый… — прошептал он. — Бедный мальчик… Бедный, бедный мальчик… Но он тоже был человеком долга. Боль отступила, уступив место холодной, практичной тревоге. Империя не могла остаться без главы даже на час. — Подними тревогу. Тихо. Собери Тайный совет. Немедленно. И… — он посмотрел на Лина с бесконечной жалостью, — ...прикажи подготовить… подготовить тело. С достоинством. И найдите принца Джинлуна. Сейчас же. * Весть распространялась по дворцу, как лесной пожар в засуху. Сначала шепотом. Потом — громкими, прерывающимися от рыданий словами. Плач служанок эхом разносился по мраморным коридорам. Гвардейцы, железные профессионалы, стояли на постах со слезами на глазах, не пытаясь их скрыть. Ка Дзуйгецу был строг, но справедлив. Его уважали. А за последние пять лет его тихую, непоказную агонию видели все. Многие понимали. Никто не осуждал. Тайный совет собрался в белом зале. Лица министров, генералов, высших сановников были серыми, потрясенными. Письмо императора лежало посередине стола, как обвинительный акт против судьбы. — Он… он предупреждал, — тихо сказал министр финансов, человек, часто споривший с Ка Дзуйгецу, но глубоко его уважавший. — Все эти годы… он был как свеча, догорающая на ветру. Мы видели, как угасает свет. — Мы должны были что-то сделать! — воскликнул молодой генерал, его глаза горели. — Уговорить его! Найти ему новую цель! Новую… — Какую? — резко, но беззлобно прервал его канцлер Вэй. Его голос был усталым, старым. — Что могло заменить ему ее? Империю? У него она уже была. Славу? Она его не интересовала. Новую жену? Вы действительно думаете, что он мог кого-то еще… — он не договорил, махнул рукой. — Нет. Его сердце умерло вместе с ней. Он просто… доживал. В зале воцарилась тяжелая тишина. — Что теперь? — спросил министр юстиции. — Что написано, — сказал канцлер Вэй, указывая на письмо. — Принц Джинлун. Он хороший человек. Умный. Справедливый. Не такой… не такой яркий, как Ка Дзуйгецу. Не такой трагичный. Но, возможно, именно такой правитель нужен империи сейчас. После бурь. В этот момент дверь открылась, и вошел принц Джинлун. Он был моложе Ка Дзуйгецу на десять лет, с открытым, умным лицом. Он уже знал. Его глаза были красными, но он держался с достоинством. — Господа, — сказал он тихо. — Я получил известие. И… письмо. — Он подошел к столу, посмотрел на лежащий лист. Его губы дрогнули. — Я не хотел трона. Не таким образом. Он был… он был как старший брат, которого у меня никогда не было. После… после того, что случилось с императрицей… я видел, как он страдает. Я предлагал помощь. Он благодарил и отказывался. Он был в своей крепости боли, и никого не впускал. Он поднял голову, обвел взглядом собравшихся. — Но если это его воля… если он доверил мне империю в таком случае, я согласен... Позже он стал императором. Империя процветала. Все было хорошо. Кошмар закончился и для Ка Дзуйгецу.. Конец. От автора: Над этой главой мне пришлось хорошо поработать. Ребята, это плохая концовка. Вскоре выйдет хорошая, не расстраивайтесь. Уже в 2026 году выйдет новая глава. Всех с наступающим!