Тень прошлого. Лучь надежды. Монолог фармацевта

Утро дня открытия Сада Гармонии выдалось ясным и прохладным. Небо было цвета бледной бирюзы, без единого облачка. Легкий ветерок, действительно западный, шелестел листьями уже почти готового Сада, разнося запах влажной земли, свежескошенной травы и первых цветов. Сад преобразился. Дорожки из белого гравия вились между аккуратными клумбами, где соседствовали растения со всех уголков империи: нежные орхидеи с юга, выносливые горные эдельвейсы, пышные пионы центральных равнин, изящные ирисы и, конечно, вишневые деревья сакуры, чьи ветви были усыпаны розовыми бутонами, готовыми вот-вот распуститься. В центре бил небольшой фонтан, а в тени беседки, увитой диким виноградом, стояли скамьи для отдыха. Но главным украшением Сада были не растения, а атмосфера. Атмосфера ожидания чуда. Уже с рассвета у ворот собралась толпа. Простые горожане в своих лучших одеждах, купцы с семьями, мелкие чиновники, ученые мужи, даже несколько буддийских монахов. Все говорили тихо, с почтительным благоговением, поглядывая на запертые резные деревянные ворота, за которыми виднелись аллеи и цветущие кусты. Охрана, одетая не в грозные доспехи, а в парадную форму цвета темной зелени, стояла неподвижно по периметру, создавая ощущение безопасности, а не угрозы. На крышах ближайших зданий, как и предупреждал карлик, действительно виднелись фигуры лучников-наблюдателей. Все было готово. Внутри Сада, в небольшом служебном павильоне, собрались главные действующие лица. Маомао в платье небесно-голубого цвета, простом, но сшитом из дорогого шелка, который переливался на свету. Ее волосы были убраны в элегантную, но не вычурную прическу, скрепленную единственной нефритовой шпилькой. Она дышала ровно, но внутри все было сжато в тугой, готовый к действию пружине. Рядом стоял Ка Дзуйгецу. Он был одет в темно-синий халат с минимальной вышивкой серебром — одежда богатого аристократа, но не императора. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, только глаза, скользившие по окнам, дверям, затемненным углам, выдавали высочайшую степень боевой готовности. Он был мечом в ножнах. Невидимым, но ощутимым. Линь Яо, в своих вечных потертых одеждах отшельника, но с неожиданно чистым платком, повязанным вокруг головы, что делало его похожим на старого, опытного садовника, что-то бормотал себе под нос, проверяя содержимое небольшой холщовой сумки. Там были его «укрепляющие» составы, уже примененные накануне на самых уязвимых растениях у входа и по западной границе. И Ли-Ли. Девочка была одета в новое платье цвета молодой листвы, сшитое специально для этого дня. Она казалась сосредоточенной и немного бледной. Ее маленькая рука крепко держалась за руку Линь Яо. — Помни, — тихо говорил ей старик, — ты не услышишь крик. Ты услышишь... зов. Как если бы тебя позвали помочь нести тяжелую ношу. Ты соберешь всю свою силу и скажешь: «Я здесь. Я помогу». И все. Не больше. Не пытайся взять всю боль на себя. Ты — проводник спокойствия, не губка для страдания. Ли-Ли кивнула, ее губы были плотно сжаты. — Я помню, мастер. Маомао подошла к ним, опустилась на корточки перед девочкой. — Сегодня ты станешь настоящей Хранительницей, — сказала она мягко. — Мы все гордимся тобой. И что бы ни случилось, мы рядом. Ли-Ли посмотрела на нее, и в ее глазах вспыхнула искорка доверия и отваги. — Я не подведу. Гаошунь вошел в павильон, кивнул Ка Дзуйгецу. — Все на местах. Толпа ведет себя спокойно. Наблюдатели на крышах докладывают — ничего подозрительного. Подмастерье садовника... он здесь. Нервничает. Сильно. Мы за ним присматриваем. — Хорошо, — сказал Ка Дзуйгецу. — Пусть все идет по плану. Открывайте ворота. *** Звук медных гонгов прокатился над Садом, заглушив гул толпы. Массивные ворота медленно распахнулись. Люди, сдерживаемые вежливыми, но твердыми стражами, начали входить потоком, замирая от восторга при виде открывающейся красоты. Воздух наполнился возгласами восхищения, шепотом, звуками шагов по гравию. Маомао, Ка Дзуйгецу, Линь Яо и Ли-Ли вышли на центральную площадку у фонтана. Императорская чета была встречена глубокими, почтительными поклонами. Маомао улыбнулась — теплой, открытой улыбкой, которая заставляла людей расслабляться и улыбаться в ответ. Она произнесла короткую речь о гармонии между человеком и природой, о благодарности земле, которая нас кормит и лечит, о надежде, что этот Сад станет местом покоя и вдохновения для всех. Ее голос, чистый и звучный, разносился по Саду, и даже птицы, казалось, смолкали, чтобы послушать. Ка Дзуйгецу стоял рядом, его присутствие было молчаливой гарантией ее слов. Он не сводил глаз с толпы, с лиц, с рук. Его взгляд, как сканер, выискивал малейший признак нервозности, неестественного поведения. А Лиен в это время наблюдал. Он стоял в толпе, недалеко от входа, все в том же обличье бедного студента. Его сердце билось ровно, но в груди клокотала смесь ненависти и предвкушения. Он видел ее. Сияющую. Совершенную. Окруженную обожанием толпы. Он видел девочку, прижавшуюся к старому отшельнику. Видел императора — эту статую из плоти и стали. Наслаждайтесь, — думал он, и его губы под маской робости искривились в гримасе. Наслаждайтесь последними мгновениями вашей идиллии. Его взгляд скользнул к входу, где среди горшков с яркими цветами суетился бледный, веснушчатый подросток — подмастерье садовника. Мальчик выглядел так, будто его вот-вот вырвет. Он поминутно поправлял горшки, украдкой оглядываясь. Лиен мысленно послал ему приказ: Сейчас. Сделай это сейчас. И в этот момент что-то пошло не так. Мальчик, наклонившись к одному из горшков, вдруг замер. Его взгляд упал на землю, где из-под гравия выглядывал край чего-то темного и кожистого. Это была обычная садовая жаба, выползшая погреться на солнце. Но для перепуганного до смерти подростка она показалась дурным знаком, воплощением его страха. Он вскрикнул, отпрянул и в панике споткнулся о край горшка. Горшок с грохотом опрокинулся, земля рассыпалась. Но шариков с ядом внутри не было. Лиен, наблюдавший за этим, почувствовал, как у него похолодели конечности. Где шары? Он приказал карлику передать их утром, перед самым открытием. Мальчик должен был спрятать их в горшках. В толпе у входа возникло легкое замешательство, несколько человек засмеялись над неловкостью юного садовника. Стражи помогли мальчику подняться, отряхнули его. Все выглядело как мелкий инцидент. Но для Лиена это был крах. Его исполнитель провалился еще до начала. Шаров не было. Значит, карлик не передал их. Или... передал, но их нашли и изъяли. Паника, холодная и липкая, впервые за многие годы обволокла его разум. Он потерял контроль. Полностью. Его план рушился на глазах, и он даже не понимал, как и почему. В этот момент его взгляд встретился с взглядом Ка Дзуйгецу. Император смотрел не на упавшего мальчика, а прямо в толпу. Его глаза, синие и пронзительные, как лед, скользнули по лицам, и на мгновение, казалось, остановились на нем, на Лиене. На его лице не было ни гнева, ни триумфа. Было лишь спокойное, безразличное понимание. Как будто он смотрел на букашку, которую вот-вот раздавит. Этот взгляд был хуже любого обвинения. Он был приговором. Лиен инстинктивно отступил назад, в глубь толпы. Его сердце колотилось теперь как бешеное, стуча в висках. Они знают. Они все знают. Они играют со мной. Как кот с мышью. Это не я веду игру. Это они. Он должен был бежать. Сейчас же. Пока не поздно. Но его ноги словно приросли к земле. Он не мог оторвать глаз от сцены у фонтана. От Маомао, которая, закончив речь, теперь спускалась с небольшого возвышения и шла по дорожке, протягивая руку, чтобы прикоснуться к лепесткам цветущей вишни. Ее движение было полно такой естественной грации, такого спокойного владения пространством, что это было оскорбительно. Она не боялась. Она даже не подозревала, что его план провалился. Она просто... жила. Царила. И тогда он услышал это. Сначала тихий, едва различимый гул, похожий на отдаленный звон колокольчиков. Потом голос Ли-Ли, чистый и звонкий, как ручеек: — Не бойтесь... Я здесь... Все хорошо... Девочка стояла в центре Сада, ее глаза были закрыты, руки раскинуты в стороны, ладонями к земле. Она говорила не людям. Она говорила Саду. И странное дело — легкий ветерок, дувший с запада, вдруг стих. Воздух стал неподвижным, тяжелым, наполненным ожиданием. Листья на деревьях перестали шелестеть. Даже птицы замолкли. А потом... потом те самые растения на западной границе, которые Лиен метил своим ядом, те, что были обработаны составом Линь Яо, — они не завяли. Они... вздохнули. Казалось, они выпрямились, их листья заблестели ярче, а цветы, будто почувствовав прилив сил, распустились шире, выпустив волну густого, сладкого аромата. Это был не крик боли. Это был вздох облегчения. Благодарности. Люди вокруг замерли, завороженные. Кто-то прошептал: «Чудо... Она говорит с ними...» Кто-то упал на колени. Даже самые скептически настроенные ученые мужи смотрели на девочку с неподдельным изумлением. Для Лиена это было последней каплей. Его яд не сработал. Его диверсия провалилась. Его исполнитель был обезврежен. Его деньги перекрыты. А теперь его жертва... его жертва не только не пострадала, но и устроила представление, которое вознесло ее на вершину славы и обожания. Он не просто проиграл. Он был уничтожен. Посрамлен. Его «симфония» обернулась жалким писком, заглушенным гимном гармонии. Он больше не мог этого выносить. Резко развернувшись, он начал пробиваться сквозь толпу к выходу, забыв о маске робкого студента, двигаясь с яростной, животной целеустремленностью. Люди ворчали, отступали. Он почти вырвался за ворота, когда сильная рука легла ему на плечо. — Не торопись, юноша, — прозвучал спокойный, низкий голос. — Праздник только начинается. Лиен обернулся. Перед ним стоял Гаошунь. Не в парадной форме, а в простой одежде привратника. Его лицо было невозмутимым, но глаза смотрели на Лиена с таким ледяным знанием, что тому стало физически плохо. — Я... я должен идти, — пробормотал Лиен, пытаясь вернуть своему голосу хрипловатость Тао. — Конечно, — кивнул Гаошунь, не убирая руки. — Но сначала тебе стоит встретиться с одним человеком. Он очень хочет поблагодарить тебя за... предупреждение о засаде на дороге. И обсудить некоторые детали. Например, почему предупреждение привело нас прямо в ловушку. И откуда у бедного сына безумца такие познания в ядах и такие связи в Линьшу. Рука Гаошуня сжала его плечо так, что кости затрещали. Вокруг, казалось бы, случайные зеваки — крепкие мужчины в одеждах простолюдинов — незаметно сомкнули кольцо. Лиен понял, что игра окончена. Его поймали. Не в момент преступления. Не с поличным. Его вычислили. Переиграли. И теперь вели на казнь, как ягненка. Он взглянул в последний раз через плечо, туда, где под цветущей сакурой стояла Маомао. Она смотрела не на него. Она смотрела на Ли-Ли, и на ее лице была улыбка — не триумфа, а нежной, безмерной гордости. И в этот момент Лиен почувствовал не ненависть. Он почувствовал пустоту. Такую же глубокую и холодную, какую он когда-то изображал в глазах Тао. Он проиграл не потому, что был слаб. Он проиграл потому, что играл в одиночку. А она... у нее были они. Император. Воин. Старый мудрец. Девочка-оракул. Целая империя. Ее сила была не в ней одной. Ее сила была в тех, кто ее окружал, кто верил в нее, кто защищал ее. А его сила была лишь в нем самом. И этого оказалось недостаточно. Его без сопротивления повели прочь, в сторону служебных построек, подальше от глаз толпы, празднующей чудо. Никто из гостей даже не заметил этой маленькой, незначительной сцены на выходе. Для них этот день навсегда останется Днем Чуда в Саду Гармонии. А для Маомао, когда она чуть позже встретила взгляд Ка Дзуйгецу и увидела в его глазах короткое, едва заметное кивко, она поняла — первая битва выиграна. Но война... война с тенью, с наследием Ганга. * Служебная постройка, куда привели Лиена, была не казематом и не пыточной. Это была простая комната для садовников — беленые стены, грубый деревянный стол, пара табуретов, полки с инструментами. Окно с железной решеткой выходило на внутренний двор. Здесь пахло землей, маслом для заточки и сушеными травами. Именно здесь, в этой простоте, и происходило самое важное. Гаошунь привязал Лиена к стулу прочными, но не травмирующими ремнями — за запястья и лодыжки. Он сделал это быстро, профессионально, без лишней жестокости. Затем отошел к двери, встав спиной к ней, превратившись в немую, непроницаемую глыбу. В комнате остались трое: Лиен, Ка Дзуйгецу и Маомао. Ка Дзуйгецу сел на табурет напротив пленника. Он не выглядел грозным. Он выглядел... усталым. И глубоко разочарованным. Он снял парадный халат, остался в простой темной рубахе, и эта неофициальность была страшнее любых регалий. — Тао. Или Лиен. Как тебе больше нравится, — начал он тихо. Его голос был лишен эмоций, плоским, как поверхность пруда в безветренный день. — Ты предупредил нас о засаде. Мы благодарны. Но потом ты направил нас в другую засаду. Объясни. Лиен сидел, сгорбившись. Маска Тао вернулась к нему с поразительной легкостью — опущенные плечи, дрожащие губы, бегающий взгляд. Он даже смог сделать голос тонким и прерывистым. — Я... я не знал... Я думал, это безопасный путь... Я хотел помочь... Отец... он иногда говорил о таких местах... Я вспомнил... — он замолк, делая вид, что боится сказать лишнее. Маомао, стоявшая у окна, наблюдала за ним. Она не смотрела прямо, а будто разглядывала отражение в запыленном стекле. Ее лицо было спокойным, почти отрешенным. Она видела игру. Видела, как искусно он вживался в роль. Но теперь она смотрела не на актера, а на персонажа. На трещины в маске. — Твой отец, Ганг, — сказала она, не поворачиваясь, — никогда не делился стратегической информацией просто так. И уж точно не с сыном, которого считал слабым и ни на что не годным. Он использовал людей. Не доверял им. Так откуда у тебя такие точные знания? Не только о местах, но и о расписании движения императорского конвоя? О плане маршрута? Лиен заморгал, его веки задергались. — Я... подслушал... Когда он был пьян... или когда разговаривал с кем-то... — С кем? — мягко спросила Маомао, наконец поворачиваясь к нему. Ее глаза были темными, глубокими, как колодцы. В них не было ни гнева, ни страха. Было лишь любопытство. Холодное, аналитическое любопытство ученого, рассматривающего интересный образец. — Ганг мертв. Его организация разгромлена. Кто этот «кто-то»? Кто остался? Кто научил тебя не только слушать, но и думать? Кто дал тебе ресурсы? Кто научил тебя составлять яды? «Дыхание увядания» — это не примитивная отрава. Это сложный алхимический состав. Где ты научился алхимии, Тао? В подвале, дрожа от страха? Каждый ее вопрос был как тонкий скальпель, вонзающийся в щели его защиты. Лиен почувствовал, как под маской Тао проступает его собственное, настоящее лицо — лицо Лиена, полное ярости и унижения. Ее тон... этот спокойный, почти академический тон... он был невыносим. Она говорила с ним не как с опасным врагом, а как с неудачным экспериментом. — Я... я сам учился... — прошептал он, но в его голосе уже прорвалась хрипотца, сдавленная злоба. — Нет, — покачала головой Маомао. Она подошла к столу, села на другой табурет рядом с Ка Дзуйгецу. Их плечи почти соприкасались — островок спокойной силы в центре комнаты. — Самоучка не смог бы наладить канал финансирования из Линьшу. Не смог бы подкупить менялу. Не смог бы так чисто замести следы старого Ли, своего учителя. Ты не самоучка, Лиен. Ты — наследник. Наследник не только безумия отца, но и системы. Но система мертва. Значит, ты пытался ее воссоздать. Один. И у тебя почти получилось. Ты ошибся лишь в одном. Она сделала паузу, давая словам просочиться в его сознание. — В чем? — вырвалось у него, и это был уже не голос Тао. Это был голос Лиена — низкий, напряженный, полный вызова. — Ты недооценил нас, — просто сказала Маомао. — Ты думал, что я — та же напуганная девочка из клетки Ганга. Что Ка Дзуйгецу — просто воин, реагирующий на угрозы силой. Ты играл в сложную шахматную партию, забыв, что у твоих противников не только фигуры на доске. У них есть вся доска. И они могут изменить правила. Ка Дзуйгецу слегка наклонился — Кто в Линьшу? — спросил он прямо. — Кто тебе платил? Младший сын князя? Его казначей? Кто? Лиен закусил губу. Признать это — означало потерять последний козырь, последнюю тайну. Но его уже вычислили. Деньги перекрыты. Связь, наверное, уже перерезана Дзиншенем. Что ему оставалось? — Князь ничего не знает, — наконец выдавил он. — Это... его племянник. Линь Фэн. У него... странные вкусы. Как у моего отца. Он коллекционирует необычные смерти. Я поставлял ему... рецепты. И отчеты. Он финансировал мои эксперименты. Хотел, чтобы я создал нечто... уникальное. Для его коллекции. Маомао почувствовала, как по ее спине пробежала волна омерзения. Коллекция смертей. Так Ганг коллекционировал людей. Его наследник в Линьшу коллекционировал способы убийства. Порочный круг. — И «Дыхание увядания» должно было стать экспонатом? — спросила она. — Да, — Лиен кивнул, и в его глазах вспыхнул болезненный огонек гордости. — Это должно было быть произведение искусства. Не просто убийство. Преображение. Превращение жизни в смерть на глазах у сотен людей. Поэзия упадка. Ка Дзуйгецу сжал кулаки на коленях, но его лицо оставалось непроницаемым. — А девочка? Ли-Ли? Она тоже была частью твоей «поэзии»? — Она... — Лиен замолчал. — Она была катализатором. Ее дар... он делал все острее. Более... ощутимым. Если бы она услышала, как умирает целый сад... это был бы венец творения. В комнате повисла тяжелая, гнетущая тишина. Гаошунь у двери даже не пошевелился, но воздух вокруг него словно сгустился от сдерживаемой ярости. Маомао закрыла глаза на мгновение. Перед ней вставали образы: Ли-Ли, слышащая невыносимую агонию растений, ее психика, ломающаяся под этим грузом. Ее собственная боль, воспоминания о беспомощности в застенках Ганга. Этот человек, этот Лиен, хотел воспроизвести ад, но уже на новой, «утонченной» сцене. Она открыла глаза. В них не было слез. Была лишь сталь. — Ты не художник, Лиен. Ты ремесленник. Ремесленник, копирующий чужие кошмары. Твой отец был одержим. В его безумии была какая-то своя, искривленная логика. Ты же... ты просто подражатель. Ты взял его методы, приправил их алхимией, но не понял сути. Суть не в сложности яда. Суть в понимании жертвы. Ты не понимал нас. Поэтому и проиграл. Эти слова ранили его глубже любых пыток. Они отрицали саму суть его существования, его право на уникальность, на превосходство. Он вскинул голову, и маска Тао окончательно спала. Его лицо исказила гримаса чистой, бессильной ненависти. — Я превзошел его! — выкрикнул он. — Он был грубым мясником! Я — творец! Я создаю! Он только брал! — Он брал то, что хотел, — холодно парировала Маомао. — А ты пытаешься взять то, что тебе не принадлежит и никогда не принадлежало — признание, славу, статус художника. Ты не превзошел отца, Лиен. Ты оказался еще более жалким. Потому что он, по крайней мере, верил в свою одержимость. А ты... ты просто играешь роль умного, изощренного злодея. И играешь плохо. Она встала. Допрос был окончен. Она получила все, что хотела: признание, мотивы, имя спонсора. Остальное было делом Ка Дзуйгецу и закона. — Гаошунь, — сказал Ка Дзуйгецу, тоже поднимаясь. — Передай его в руки судебных следователей. Со всеми предосторожностями. И подготовь документы для официального запроса в княжество Линьшу о выдаче Линь Фэна. С приложением показаний. Гаошунь кивнул и шагнул вперед, чтобы отвязать пленника. Лиен сидел, опустив голову. Вся его гордость, все его величие рассыпались в прах под холодным, аналитическим взглядом женщины, которую он считал своей главной целью. Он не был раздавлен силой. Он был уничтожен пониманием. Она увидела его насквозь. И то, что она увидела, было... ничтожеством. Его увели. Комната опустела, наполненная лишь запахом земли и тяжелым осадком от сказанного. *** Вечер опустился на Сад Гармонии, мягкий и умиротворяющий. Последние гости разошлись, восхищенные и умиротворенные. Фонари, подвешенные к деревьям, зажглись, отбрасывая теплые, танцующие тени на дорожки. Воздух был наполнен ночными ароматами — цветущим жасмином, влажной землей, легкой дымкой от благовоний, которые зажгли, чтобы очистить пространство. Маомао и Ка Дзуйгецу шли по одной из дальних аллей, подальше от служебных построек, от тюрьмы, от остатков дневной суеты. Они шли молча, плечом к плечу, их пальцы сплетались сами собой, без слов, находя друг друга в полумраке. Они вышли на небольшую лужайку, окруженную бамбуковой рощей. В центре бил крошечный источник, вода стекала по гладким камням в маленький пруд, где плавали белые карпы, похожие на призраков в темной воде. Здесь не было фонарей, только свет звезд и тонкого серпа луны. Маомао остановилась у края пруда, смотрела на отражение неба в черной воде. Ее лицо в лунном свете казалось высеченным из бледного мрамора — прекрасным и отстраненным. Ка Дзуйгецу стоял рядом, наблюдая не за прудом, а за ней. Он видел напряжение в линии ее плеч, легкую тень под глазами. День был выигран, но цена... цена всегда была. — Сегодня было страшно? — тихо спросил он, повторяя свой невысказанный вопрос из комнаты допроса. Она не ответила сразу. Потом медленно кивнула, не отрывая взгляда от воды. — Не в тот момент, когда он мог нанести удар. А потом. Когда я смотрела на него. Видела... отражение. Не Ганга. Не монстра. А просто... пустоту. Одетую в амбиции и ненависть. Это было страшнее. Потому что монстра можно победить. А пустоту... ее нельзя победить. Ее можно только игнорировать. Или заполнить. Но он выбрал заполнить ее чужими кошмарами. Она повернулась к нему, и в ее глазах, темных в ночи, светилась не уязвимость, а глубокая, усталая печаль. — Он мог бы быть другим. Если бы кто-то протянул ему руку. Если бы его отец... но нет. Нельзя искать оправданий. Он сделал свой выбор. И мы сделали свой. Ка Дзуйгецу шагнул ближе. Он не пытался ее обнять, утешить пустыми словами. Он просто был рядом. Его присутствие было твердым, реальным, как земля под ногами. — Ты протянула руку многим, — сказал он. — Ли-Ли. Мэй. Даже мне. Но не всем можно помочь. Некоторые... они так глубоко зарылись в свою тьму, что любой свет для них — ожог. Лиен выбрал тьму. Он нашел в ней силу. Искаженную, но силу. И он хотел доказать, что его тьма сильнее нашего света. — И доказал обратное, — тихо сказала Маомао. — Да. Потому что свет не одинок. — Он наконец поднял руку, коснулся ее щеки кончиками пальцев. Его прикосновение было теплым, шершавым от старых мозолей, бесконечно нежным. — Ты не одна, Маомао. Я здесь. Гаошунь здесь. Линь Яо, со всем своим ворчанием, здесь. Даже эта маленькая девочка, со своим странным даром, — она с нами. Мы — не просто свет. Мы — маяк. И никакая тьма не может потушить маяк, не подойдя вплотную. А подойдя — она раскрывает себя. Она прикрыла глаза, прижавшись щекой к его ладони. Это был простой, немудреный жест, но в нем была такая глубина доверия и близости, от которой у него сжалось сердце. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю. Просто иногда... после таких дней... я чувствую себя грязной. Как будто прикоснулась к чему-то склизкому и ядовитому, и запах не выветривается. — Тогда мы смоем его, — сказал он просто. И, опустив руку, он повернулся к источнику. Он снял свой темный камзол, остался в простой рубахе, закатал рукава. Затем, с неожиданной для императора практичностью, зачерпнул ладонями чистой, холодной воды из источника и поднес к ее лицу. — Вот. Маомао замерла на мгновение, глядя на его ладони, полные жидкого серебра в лунном свете. Затем уголки ее губ дрогнули, и она наклонилась, позволив холодной, чистой воде коснуться ее лица. Она умылась, смывая невидимую пыль допроса, напряжение дня. Капли задержались на ее ресницах, сверкнули на коже, прежде чем скатиться вниз. — Холодно, — выдохнула она, но улыбка, наконец, появилась на ее лице — настоящая, чуть усталая, но теплая. — Зато чисто, — ответил Ка Дзуйгецу, и в его голосе прозвучала легкая, почти неуловимая нотка удовлетворения. Он снова зачерпнул воды и умыл собственное лицо, смывая маску императора, оставаясь просто человеком — усталым, но спокойным. Они стояли так у источника, и тишина вокруг них была не пустой, а наполненной — шепотом бамбука, журчанием воды, далеким криком ночной птицы. Это была тишина после битвы. Тишина, которую можно было разделить. Маомао вытерла лицо краем рукава и посмотрела на него. Лунный свет лежал на его скулах, подчеркивал линию твердого подбородка, смягчал обычно жесткий взгляд. В этот момент он не был ни императором, ни грозным воином. Он был Ка Дзуйгецу. Ее Ка Дзуйгецу. Человек, который знал ее страх и ее силу, который стоял рядом не потому, что должен, а потому, что хотел. — Спасибо, — сказала она тихо, и это «спасибо» означало гораздо больше, чем благодарность за воду. — Не за что, — ответил он так же тихо, и его взгляд, синий и глубокий в полумраке, держал ее, как тихий залив держит лодку после шторма. Он сделал шаг вперед, сократив и без того маленькое расстояние между ними. Его руки поднялись, медленно, давая ей время отступить, если она захочет. Но она не отступила. Она позволила его ладоням лечь на ее плечи, ощутить через тонкую ткань платья тепло ее кожи, легкую дрожь усталости, которая наконец прорывалась наружу. — Ты дрожишь, — прошептал он. — Не от холода, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. В ее взгляде не было вызова, не было игры. Была лишь усталая, обнаженная правда. — Просто... все закончилось. И тело наконец понимает, как сильно оно было напряжено. Он не сказал «не бойся» или «все позади». Он просто притянул ее к себе, обнял. Не страстно, не порывисто, а крепко, надежно, всем своим телом, создавая вокруг нее кокон из тепла и безопасности. Его подбородок коснулся ее макушки, он почувствовал запах ее волос — смесь трав, мыла и чего-то неуловимого, что было просто ею. Маомао зарылась лицом в его грудь, в складки его простой рубахи. Здесь, в этом круге его рук, в ритме его сердца под ее ухом, последние остатки напряжения растворились, как сахар в горячем чае. Она обняла его за талию, вцепившись пальцами в ткань его рубахи, как будто боясь, что этот момент, эта тихая гавань, исчезнет. Они стояли так долго, не двигаясь, просто дыша в унисон, слушая, как их сердца замедляют свой бешеный ритм дня, подстраиваясь под спокойный пульс ночи. Потом Ка Дзуйгецу отодвинулся ровно настолько, чтобы увидеть ее лицо. Его руки скользнули с ее плеч на шею, большие пальцы провели по линии ее челюсти, нащупывая напряжение в мышцах. — Все в порядке? — спросил он, и его голос был низким, грудным, вибрирующим у нее под пальцами, которые все еще лежали на его спине. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Потом подняла на него глаза. Лунный свет ловил влагу на ее ресницах, делая их похожими на серебряную бахрому. Но слез не было. Было что-то другое — тихое, глубокое сияние, идущее изнутри. Он наклонился. Медленно, давая ей каждый миг, чтобы остановить его. Но она не остановила. Она потянулась ему навстречу. Их губы встретились. Это был не жаркий, страстный поцелуй после долгой разлуки. Это был поцелуй-подтверждение. Поцелуй-обет. Теплый, нежный, бесконечно бережный. Его губы, обычно сжатые в жесткую линию, были удивительно мягкими. Ее губы ответили ему с той же нежностью, но и с твердостью, с пониманием. В этом поцелуе не было ничего от игры власти или соблазна. Была лишь тихая, всепоглощающая благодарность за то, что они есть друг у друга. За то, что выстояли. За то, что могут позволить себе эту минуту слабости и силы одновременно. Он углубил поцелуй, но не стал торопить события. Его руки переместились в ее волосы, пальцы запутались в тёмно-зелёных шелковистых прядях, осторожно массируя кожу головы, снимая последние зажимы. Она вздохнула ему в рот, и этот звук — тихий, доверчивый, — заставил его сердце сжаться так сильно, что стало больно. Он оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание, прижался лбом к ее лбу, их носы соприкасались. — Маомао, — прошептал он, и в этом одном слове было столько — и любовь, и гордость, и боль за ее боль, и бесконечная преданность. — Я знаю, — прошептала она в ответ, ее дыхание смешалось с его. — Я тоже. Он снова поцеловал ее. На этот раз поцелуй стал глубже, увереннее, но не менее бережным. В нем появилась тень страсти, долго сдерживаемой и теперь осторожно выпускаемой на волю, как ручей из-подо льда. Его язык коснулся ее губ, прося разрешения. Она открылась ему, и вкус ее — чистый, с легкой горчинкой травяного чая и сладостью чего-то неуловимого — свел его с ума. Он притянул ее еще ближе, так что между ними не осталось и просвета, ощущая каждую линию ее тела, каждую дрожь, каждый вздох. Ее руки скользнули с его спины на плечи, потом в волосы на его затылке, держась за него с силой, которая говорила не о страхе, а о желании быть ближе, раствориться в этом моменте, в этом человеке. Она отвечала на его поцелуй с такой же возрастающей интенсивностью, но контролем, который был частью ее сущности. Даже в этом она была сильной. Даже отдаваясь, она не теряла себя. Когда они наконец разъединились, оба дышали неровно, лоб в лоб, глаза закрыты, чтобы удержать внутри это хрупкое, сияющее чувство. — Нам стоит вернуться, — прошептала Маомао, но не двигалась с места. — Еще минуту, — попросил он, и в его голосе, обычно таком повелительном, звучала почти детская мольба. — Просто еще минуту. Она кивнула, и они снова прильнули друг к другу, но уже не целуясь, просто стоя в объятиях, слушая ночь и биение сердец. Его руки гладили ее спину медленными, успокаивающими кругами. Ее лицо было прижато к его шее, и она чувствовала пульсацию крови под кожей, слышала его тихое, ровное дыхание. — Знаешь, — сказала она через некоторое время, ее голос приглушенный тканью его рубахи, — когда я стояла там, перед ним, и говорила... я не думала о тебе как об императоре. Я думала о тебе как о своей опоре. О том, что ты рядом. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно. Он замолчал, и его объятия стали еще крепче, почти болезненно крепкими, но она не жаловалась. Потом он сказал, и его слова были теплым дыханием у ее виска: — Я всегда буду рядом. Не как император. Как Ка Дзуйгецу. Твой Ка Дзуйгецу. Даже если весь мир рухнет, я найду тебя. Или построю новый мир вокруг тебя. Она отодвинулась, чтобы посмотреть ему в лицо. Ее глаза блестели в темноте. — Не надо строить новые миры. Этот... со всеми его Лиенами и Гангами... он того стоит. Потому что в нем есть такие места, — она обвела рукой темную лужайку, источник, их двоих, — и такие люди. И он наш. И мы будем защищать его. Вместе. Он смотрел на нее, и в его глазах было выражение, которое видели лишь она и Гаошунь — полное, безоговорочное обожание, смешанное с глубочайшим уважением. Он не сказал «я люблю тебя». Эти слова были слишком малы, слишком избиты для того, что он чувствовал. Вместо этого он просто наклонился и поцеловал ее снова — коротко, твердо, как печать на договоре. На договоре, который был заключен не на бумаге, а в крови, в испытаниях, в тихих вечерах и громких битвах. — Вместе, — повторил он ее слово, и оно прозвучало как клятва. Они медленно, неохотно разъединили объятия, но их руки нашли друг друга, пальцы сплелись в крепкий, нерушимый замок. Они пошли обратно по аллее, к дворцу, к обязанностям, к миру, который ждал их решений. Но теперь они несли с собой не только тяжесть короны, но и тихую, сияющую уверенность этого момента у источника. Они были ранены, усталы, но не сломлены. Они были вместе. И пока они шли, их тени под луной сливались в одну — длинную, неразделимую, уходящую вперед, в будущее, которое они будут строить бок о бок, шаг за шагом, как строили все до этого. Не император и его наложница. А Ка Дзуйгецу и Маомао. Два острых клинка, нашедших в друг друге и ножны, и точильный камень. Две одинокие души, создавшие свою вселенную в пространстве между их сплетенными пальцами. * Спустя два дня: Суд над Лиеном проходил не в парадном зале, а в зале судебных заседаний Верховного Трибунала. Это было мрачное, величественное помещение с высокими потолками, темными деревянными панелями и гербами империи на стенах. Воздух был прохладным и пахнул старым деревом, воском и законом — сухим, неумолимым. На возвышении сидели три судьи в черных с золотом мантиях. Их лица были непроницаемы, как маски. По бокам зала стояли гвардейцы в полном боевом облачении, но без оружия на виду — символ порядка, а не угрозы. На специально отведенных местах сидели свидетели: Гаошунь, Линь Яо, перепуганный подмастерье-садовник, Дзиншень, только что вернувшийся из Линьшу с документами. И, конечно, Маомао и Ка Дзуйгецу. Они сидели отдельно, не на троне, а на креслах для почетных наблюдателей. Императорская власть здесь уступила место власти закона. Лиена ввели в зал. Его руки были скованы за спиной тяжелыми, но чистыми кандалами, ноги — легкими цепями, позволявшими делать короткие шаги. Он был одет в простую серую робу заключенного, лицо бледное, но абсолютно спокойное. Его глаза, лишенные теперь всякой маскировки, были пустыми и холодными, как два куска черного льда. Он прошел к стоящему в центре зала деревянному помосту для подсудимого и встал, выпрямив спину. Он не выглядел побежденным. Он выглядел... отрешенным. Как будто все происходящее было досадной формальностью, не имеющей к нему отношения. Обвинитель, пожилой чиновник с лицом, испещренным морщинами мудрости и усталости, зачитал обвинение. Оно было длинным и страшным: государственная измена, покушение на жизнь императорской семьи, создание и хранение смертоносных ядов, подкуп должностных лиц, связь с враждебным элементом в княжестве Линьшу, психологическое насилие над несовершеннолетней (Ли-Ли), планирование акта массового террора. Каждое обвинение подкреплялось доказательствами: показаниями, изъятыми ядами, финансовыми документами, перехваченными сообщениями. Лиен слушал, не двигаясь. Только когда зачитали имя Линь Фэна и приложили документы о его аресте в Линьшу (Дзиншень выполнил свою работу блестяще, используя компромат), веко Лиена дрогнуло. Единственная нить, связывающая его с внешним миром, с признанием, была перерезана. Его «меценат» теперь сам был в клетке. Затем давали показания свидетели. Гаошунь говорил четко, по-военному, без эмоций. Линь Яо бурчал, но его экспертиза по ядам была неоспорима. Подмастерье, рыдая, рассказал о предложении и угрозах. Дзиншень, гладкий и убедительный, изложил цепочку финансирования. Через все это Лиен простоял молча. Он не отрицал. Не оправдывался. Он просто был. Его молчание было громче любых криков. Оно злило, оно пугало, оно давило на зал своей ледяной презрительностью. Наконец, главный судья, человек с седыми висками и пронзительными глазами, обратился к нему: — Подсудимый Лиен, сын Ганга. Вы признаете себя виновным в предъявленных обвинениях? Лиен медленно поднял голову. Его взгляд скользнул по судьям, по гвардейцам, по свидетелям, и наконец остановился на Маомао и Ка Дзуйгецу. На ее лице он не увидел ни триумфа, ни жалости. Только внимательное, серьезное выражение. На лице Ка Дзуйгецу — каменную неподвижность. — Виновен? — его голос прозвучал в тишине зала хрипло, но четко. — В чем? В том, что пытался создать нечто прекрасное? В том, что хотел показать миру истинную природу вещей — упадок, тлен, поэзию конца? Вы называете это преступлением. Я называю это искусством. А искусство не бывает виновным. Оно бывает гениальным или бездарным. Мое... было прервано. — Он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул знакомый, болезненный огонек. — Из-за вас. Из-за вашей мелкой, обывательской жажды порядка и покоя. Вы боитесь истины. Боитесь красоты распада. В зале прошел шепот возмущения. Судья постучал молоточком. — Вы отвечаете на вопрос: признаете ли вы свою вину перед законом империи? — Закон, — пренебрежительно бросил Лиен. — Созданный такими, как вы, для таких, как вы. Я не признаю его власти. Над собой. Над своим творчеством. — Тогда суд, на основании неопровержимых доказательств и вашего отказа от сотрудничества, признает вас виновным по всем статьям, — голос судьи был металлическим. — Единственно возможным наказанием за преступления такой тяжести является смертная казнь. Приговор будет приведен в исполнение через три дня, на рассвете, на площади Правосудия. Пусть это послужит уроком для всех, кто посмеет посягнуть на покой и порядок в империи. Приговор был ожидаем. Но когда он прозвучал официально, в торжественной тишине зала суда, он обрел чудовищную, окончательную реальность. Смерть. Через три дня. Лиен не дрогнул. Только уголок его рта дернулся в подобии улыбки — горькой, искривленной. — Смерть, — произнес он тихо, но так, что было слышно в каждом уголке зала. — Как банально. Как... обыденно. Вы даже казнить умеете без фантазии. Обезглавливание? Удушение? Это все для обычных преступников. А я... я художник. Мне нужна смерть, достойная моего искусства. — Уведите осужденного, — холодно сказал судья. Два крупных гвардейца шагнули к помосту, чтобы взять Лиена под руки. И в этот момент спокойная, ледяная маска на его лице треснула. Не от страха смерти. От ярости. От унижения быть уведенным, как скот, этими тупыми солдафонами, на глазах у нее, у той, которая все разрушила. — Не трогайте меня! — взревел он внезапно, и его голос, сорвавшийся с хрипоты на высокий, истеричный визг, заставил всех вздрогнуть. Он рванулся, и цепи на ногах зазвенели. Гвардейцы, удивленные, ослабили хватку на секунду. Этой секунды Лиену хватило. Его руки были скованы за спиной, но ноги — относительно свободны. Он не пытался бежать к выходу — это было безумием. Он сделал нечто другое. С силой, которой от него не ждали, он толкнул одного гвардейца плечом, тот пошатнулся. Второй попытался схватить его, но Лиен, извиваясь как угорь, выскользнул из его рук. И бросился не к двери. Он бросился через зал. Прямо на Маомао. В его глазах горела не просто ненависть. Горела жажда последнего, отчаянного акта творения. Убить ее. Здесь, сейчас, на глазах у всех, у ее мужа. Это была бы его последняя, самая великая поэма. Поэма крови и мести. — ТЫ! — закричал он, преодолевая расстояние в несколько шагов с нечеловеческой скоростью отчаяния. — ТЫ ВСЕ УНИЧТОЖИЛА! УМРИ ВМЕСТЕ СО МНОЙ! Все произошло за мгновения. Гаошунь, сидевший ближе всех, вскочил, но был слишком далеко. Судьи замерли в шоке. Гвардейцы бросились в погоню, но цепи Лиена путались под ногами преследователей. Маомао увидела, как он несется на нее. Его лицо, искаженное безумием, его глаза, полные желания ее уничтожения. Время замедлилось. Она не испугалась. В ее сознании вспыхнула холодная, ясная мысль: Удар будет в горло или в живот. Руки связаны. Значит, будет толчок головой или укус. Нужно отклониться влево, поднять колено... Но она не успела ничего сделать. Потому что между ней и несущимся Лиеном возникла стена. Ка Дзуйгецу. Он не вскочил. Он возник. Как тень, материализовавшаяся из воздуха. Его движение было настолько быстрым и плавным, что глаз не успел зафиксировать его. Он просто оказался перед ней, заслонив ее собой всем телом. Лиен, не ожидавший этого, не мог остановиться. Он врезался в Ка Дзуйгецу всей своей небольшой, но разогнавшейся массой. И ничего не произошло. Ка Дзуйгецу даже не пошатнулся. Он стоял, как скала, приняв удар всем своим тренированным, закаленным в бесчисленных боях телом. Его руки даже не поднялись для защиты. Он просто принял удар. И остановил его. Лиен отскочил, как от каменной стены, с глухим стуком. Боль пронзила его плечо, ключицу. Он отшатнулся, задыхаясь, глядя на человека перед ним. На его лицо. И то, что он увидел там, заставило кровь в его жилах превратиться в лед. На лице Ка Дзуйгецу не было гнева. Не было ярости. Было нечто гораздо более страшное — абсолютная, бездонная холодность. Холодность человека, который уже мысленно пережил смерть этого насекомого у своих ног и теперь лишь ждет, когда формальности будут соблюдены. Его синие глаза смотрели на Лиена не как на врага, а как на пятно грязи, которое нужно стереть. — Тронь ее, — тихо сказал Ка Дзуйгецу, и его тихий голос перекрыл все звуки в зале, врезаясь в сознание, как лезвие, — и твоя смерть перестанет быть формальностью. Я найду способ сделать так, что ты будешь умолять о том обезглавливании, которое ты сейчас презираешь. В его словах не было угрозы. Было констатация факта. Простое, ясное обещание. Гвардейцы наконец навалились на Лиена, повалили его на пол, скрутили, надели дополнительные наручники на лодыжки. Он не сопротивлялся больше. Он лежал, прижатый щекой к холодному каменному полу, и смотрел снизу вверх на Ка Дзуйгецу, который все еще стоял, заслоняя Маомао. Маомао положила руку на спину Ка Дзуйгецу, легкое прикосновение, говорящее: Я в порядке. Я здесь. Он не обернулся, но его спина под ее ладонью чуть расслабилась. Лиена подняли с пола. Его одежда была в пыли, из разбитой губы текла тонкая струйка крови. Но его глаза по-прежнему горели. — Защищаешь свою куклу, император? — прошипел он, выплевывая кровь. — Она тебе дорога? Хорошо. Знай тогда. Моя смерть... она слишком мило для меня. Слишком быстро. Слишком... по-вашему. Я умру. Но я оставляю после себя не пустоту. Я оставляю идею. Идею того, что ваша гармония — иллюзия. Что под тонким слоем вашего порядка кипит такой же хаос, такая же грязь, как и везде. И придет другой. Более умный. Более талантливый. И он довершит то, что начал я. Он найдет трещину в вашем хрустальном мире. И он разобьет его. И она, — он кивнул головой в сторону Маомао, — будет первой, кто увидит, как этот мир рушится. И ты не сможешь ее защитить. Потому что нельзя защитить от правды. От красоты распада. Он говорил это с такой искренней, фанатичной верой, что на мгновение в зале воцарилась леденящая тишина. Даже гвардейцы замерли. И тогда заговорила Маомао. Она мягко отодвинула руку Ка Дзуйгецу, который все еще стоял перед ней, и сделала шаг вперед, чтобы быть видимой. Ее лицо было спокойным. Ее голос — чистым и звучным, заполнившим пространство, оскверненное его словами. — Ты ошибаешься, Лиен. Ты не оставляешь идею. Ты оставляешь предупреждение. Предупреждение о том, что происходит с душой, которая выбирает тьму вместо света, разрушение вместо созидания, ненависть вместо любви. Твой «шедевр» — это не поэма о распаде. Это крик о помощи того, кто так и не научился жить. И мир не рухнет из-за таких, как ты. Он станет сильнее. Потому что мы, — ее взгляд включил Ка Дзуйгецу, Гаошуня, даже судей, — мы научились распознавать яд в красивой упаковке. Мы научились защищать то, что любим. И мы будем продолжать это делать. Из поколения в поколение. А твое имя... твое имя останется лишь сноской в учебниках судебной медицины. Как пример болезни, а не искусства. Ее слова, произнесенные без злобы, без пафоса, просто как констатация факта, оказались смертельнее любой казни. Они отняли у него последнее — его наследие, его миф о себе как о художнике. Они низвели его до уровня больного, до клинического случая. Лиен смотрел на нее, и его лицо стало серым, пепельным. В его глазах погас последний огонек. Осталась только пустота. Та самая пустота, которую он так боялся и которую так хотел заполнить чужими страданиями. — Уведите его, — снова сказал судья, и на этот раз в его голосе звучала не просто официальность, а глубокое отвращение. Гвардейцы, уже без церемоний, потащили Лиена к выходу. Он не сопротивлялся. Он шел, почти обмякнув, его взгляд был устремлен в никуда. Последний выпад был сделан. И он проиграл. Проиграл окончательно и бесповоротно. Когда тяжелые двери зала закрылись за ним, в помещении воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием некоторых присутствующих. Ка Дзуйгецу наконец повернулся к Маомао. Его руки поднялись, и он крепко, почти судорожно обхватил ее лицо, заглядывая в ее глаза с такой интенсивностью, будто пытался проникнуть в самую глубину ее души, проверить, не осталось ли там трещины, царапины, тени от только что произошедшего. — Ты... — его голос сорвался, стал хриплым, непривычно уязвимым. — Ты цела? Он не коснулся тебя? Его большие пальцы дрожали, проводя по ее скулам, ощупывая линию челюсти, как слепой, проверяющий целостность драгоценной вазы после землетрясения. Маомао подняла свои руки, накрыла ими его. Ее ладони были прохладными, но приятными. — Я цела, — сказала она тихо, но твердо. — Он даже не приблизился. Ты был там. Эти три слова — «Ты был там» — казалось, сняли с его плеч невидимую тяжесть. Он выдохнул, и все его тело на мгновение обмякло, прежде чем снова собраться в тугой, контролируемый узел. Он не отнял рук. Он прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза, и они стояли так посреди зала суда, перед всеми, не обращая внимания на присутствующих, на судей, на Гаошуня, который наблюдал за ними с каменным лицом, но с теплым огоньком в глубине глаз. — Если бы он... — начал Ка Дзуйгецу, и его голос был поломанным шепотом, который слышала только она. — Но не смог, — закончила за него Маомао. — Потому что ты не позволил. Все кончено, Дзуйгецу. Все кончено. Он кивнул, лбом о ее лоб, и наконец оторвался, но не отпустил ее лица. Его взгляд был теперь более собранным, но в глубине синих озер все еще плескалась отраженная волна адреналина и животного страха за нее. — Твои слова... — он покачал головой, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее гордую улыбку. — Ты уничтожила его окончательно. Без меча. Без яда. Словами. — Правда — самое острое лезвие, — ответила она, и теперь уже она позволила себе слабую улыбку. — Особенно для того, кто всю жизнь строил свою на лжи. Судья постучал молоточком, восстанавливая формальность. — Процедура завершена. Приговор вступает в силу немедленно. Соболезную вашим величествам пережитым потрясениям. Зал закрывается. Люди начали расходиться — тихо, перешептываясь, бросая на императорскую чету полные уважения и сочувствия взгляды. Гаошунь подошел ближе, держась на почтительной дистанции, но готовый в любой момент. — Все под контролем, — сказал он своим низким, безэмоциональным голосом. — Его уже доставили в камеру смертников. Усиленная охрана. Никаких контактов. Я лично проверю все трижды. Ка Дзуйгецу кивнул, наконец отпустив лицо Маомао, но тут же схватив ее за руку, сплетя их пальцы в тугой замок. — Хорошо. И... спасибо, Гаошунь. Эти два слова, сказанные не как приказ, а как благодарность равному, заставили старого воина слегка выпрямиться. Он кивнул еще раз, более резко, и отошел, чтобы организовать охрану их возвращения. Путь из зала суда в личные покои прошел в молчании. Но это было не тяжелое, гнетущее молчание. Это было молчание двух людей, которые прошли через огонь и теперь не нуждались в словах, чтобы чувствовать присутствие друг друга. Их сплетенные руки говорили обо всем. Только когда тяжелая дверь их покоев закрылась, отсекая внешний мир, Ка Дзуйгецу позволил маске окончательно упасть. Он прислонился спиной к двери, провел рукой по лицу, и Маомао увидела, как по-настоящему он устал. Не физически. Душевно. От постоянной бдительности, от необходимости быть скалой, стеной, императором. Она не бросилась к нему с утешениями. Она сняла свой парадный головной убор, аккуратно положила его на стол, затем подошла к жаровне, где тлели угли, и подбросила щепотку ароматных трав — лаванды и шалфея. Тихое потрескивание и мягкий, успокаивающий запах наполнили комнату. — Садись, — сказала она ему мягко, указывая на низкий диван у окна. Он послушался, опустившись на него с тихим стоном, который выдавал напряжение в каждой мышце. Маомао села рядом, но не прижимаясь, давая ему пространство. Она взяла его руку, лежащую на коленях, и начала разминать ладонь, большие пальцы надавливая на напряженные мышцы у основания большого пальца, на твердые подушечки от бесчисленных часов тренировок с мечом. Он закрыл глаза, позволив ей это. Его дыхание постепенно выравнивалось. — Когда он бросился... — начал Ка Дзуйгецу, не открывая глаз. — В моей голове была только одна мысль. «Нет. Только не ее. Все что угодно, только не ее». И я... я не думал. Тело среагировало само. Как будто кто-то другой. — Это был не кто-то другой, — сказала Маомао, продолжая массировать его руку. — Это был ты. Тот, кто защищает то, что любит. Это инстинкт. Самый древний и самый правильный. Он открыл глаза и посмотрел на нее. В его взгляде была странная смесь обожания и чего-то похожего на страх. — А если бы я не успел? — прошептал он. — Если бы он был быстрее? Если бы... — «Если бы» — это яд для души, — перебила она его, но не резко. — Ты успел. Потому что ты всегда начеку. Потому что ты рядом. И это все, что имеет значение. Он перевернул руку, чтобы поймать ее пальцы, сжать их. — Он сказал... что придет другой. Более умный. Более талантливый. — И мы будем готовы, — ответила Маомао без тени сомнения. — Как были готовы к нему. Мы не идеальны, Дзуйгецу. Наш мир не хрустальный. В нем есть трещины, грязь, боль. Но в нем также есть мы. И Гаошунь. И Линь Яо. И Ли-Ли. И тысячи других, кто верит в то, что мы строим. Мы не можем защититься от каждой угрозы. Но мы можем сделать так, чтобы наша крепость была прочнее, наши сердца — бдительнее, а наша любовь к тому, что мы защищаем, — сильнее любой ненависти. Он был одинок в своей ненависти. А мы... мы не одни. Она говорила это с такой тихой, несокрушимой уверенностью, что его страх начал таять, как иней под утренним солнцем. Он потянул ее к себе, и на этот раз она позволила, прижавшись к его груди, слушая сильные, ровные удары его сердца. Он обнял ее, уткнувшись лицом в ее волосы. — Ты права, — прошептал он в ее шелковистые пряди. — Как всегда. Просто иногда... иногда эта ноша кажется слишком тяжелой. Мысль о том, что кто-то может причинить тебе боль... она сводит с ума. — Я тоже ношу свою ношу, — сказала она, ее голос приглушен его грудью. — Страх за тебя. Когда ты уезжаешь. Когда на тебя охотятся. Но мы несем это вместе. И от этого ноша становится легче. Потому что мы делим ее пополам. Он откинулся назад, чтобы увидеть ее лицо. Его руки скользнули по ее щекам, в волосы. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. И самая прекрасная. И самая мудрая. Иногда мне кажется, что я недостоин тебя. Маомао улыбнулась, и в ее улыбке была нежность, смешанная с легкой, любящей иронией. — Глупости. Мы недостойны друг друга. И поэтому мы идеально подходим. Два несовершенных человека, которые решили быть несовершенными вместе. Он рассмеялся. Тихим, грудным смешком, который был такой редкой и драгоценной вещью. Он наклонился и поцеловал ее. Сначала нежно, благодарно. Потом глубже, со страстью, которая была не только желанием, но и потребностью подтвердить, что она здесь, живая, теплая, его. Она отвечала ему с той же страстью, той же потребностью. Когда они разъединились, оба дышали неровно, но теперь в их дыхании не было тревоги. Была лишь близость. Жажда жизни после столкновения со смертью. — Три дня, — тихо сказал Ка Дзуйгецу, его лоб снова прижался к ее лбу. — До казни. Ты хочешь... быть там? Маомао задумалась. Не из жалости к Лиену. А из чувства долга. Как императрицы. Как человека, который был частью этой истории. — Нет, — наконец сказала она. — Мое присутствие даст его смерти слишком много значения. Для него это будет последней сценой в его драме. Пусть умрет в безвестности, как и подобает преступнику, а не мученику. Но... я хочу быть уверена, что все пройдет быстро. Без жестокости. Он заслужил смерть, но не пытки. Ка Дзуйгецу кивнул, его взгляд стал твердым, императорским. — Так и будет. Быстро и по закону. Я отдам приказ. Он замолчал, глядя в ее глаза. — А после... после мы уедем. Ненадолго. В охотничий домик в горах. Только мы с тобой. И Гаошунь, если захочет. Нам нужен... перерыв. От дворца. От суда. От всего этого. Надежда, теплая и яркая, вспыхнула в ее глазах. — Да, — прошептала она. — Это было бы... чудесно. Они сидели так еще долго, в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей и их дыханием. Буря миновала. Оставалось лишь дождаться рассвета, который принесет окончательное завершение. А потом... потом будет жизнь. Их жизнь. Со всеми ее трудностями и радостями. И они будут встречать ее вместе. Рука об руку. Сердце к сердцу. В эту ночь они спали, крепко обнявшись, как два уцелевших путника после долгой и опасной дороги. И ни одному из них не снились кошмары. Потому что самое страшное уже осталось позади. А впереди, за горами, их ждало тихое, солнечное утро. Чтож. Через три дня, когда наступил момент казни. Как же это было? Сейчас вы и узнаете.. Рассвет на площади Правосудия был серым и холодным. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в грязновато-розовые и пепельные тона. Ночной туман еще цеплялся за мостовую, за фигуры гвардейцев, выстроившихся квадратом вокруг деревянного эшафота. Воздух был сырым, пронизывающим до костей, и пах мокрым камнем, древесной стружкой и чем-то металлическим — может быть, оружием, а может быть, просто ожиданием. Площадь была пуста для посторонних. По приказу Ка Дзуйгецу, казнь должна была пройти без зрителей, без толпы, жаждущей зрелища. Это была не экзекуция, а исполнение приговора. Суровое, необходимое, но не театральное. На балконах окружающих зданий, однако, стояли свидетели, требуемые законом: чиновники суда, представители военного командования, несколько доверенных сановников. Их лица в предрассветных сумерках были бледными и неподвижными, как маски. На самом высоком, закрытом балконе, прямо напротив эшафота, стояли двое: Ка Дзуйгецу и Маомао. Они прибыли незаметно, без свиты, в простых темных плащах с капюшонами. Но их позы, их молчаливое присутствие излучало такую власть, что все на площади, даже не глядя прямо на них, чувствовали тяжесть их взгляда. Ка Дзуйгецу стоял прямо, руки за спиной, лицо — каменная глыба, изваянная из тени и холодного утра. Его глаза, синие и неумолимые, как лед на горном озере, были прикованы к пустой платформе. Он не проявлял эмоций. Но Маомао, стоявшая рядом, чувствовала напряжение, исходящее от него волнами. Он ненавидел это. Ненавидел необходимость быть здесь, видеть это. Но это был его долг. Долг императора — быть свидетелем последствий своих решений, какими бы тяжелыми они ни были. Он не мог позволить себе роскоши отворачиваться. Маомао стояла чуть позади, ее лицо, обрамленное капюшоном, было спокойным и бесстрастным. Она не смотрела на эшафот. Она смотрела на Ка Дзуйгецу. Видела, как напряжена его челюсть, как сжаты кулаки за спиной. Ее собственное сердце билось ровно, холодно. Она не испытывала жалости к Лиену. Он сделал свой выбор и получил за него сполна. Но она чувствовала тяжесть момента. Окончательность. Смерть, даже заслуженная, всегда оставляла после себя горький осадок. Осознание того, что путь исправления для этой души был навсегда закрыт. Где-то внизу, у подножия здания, невидимый в тени, стоял Гаошунь. Его присутствие было подобно скале — непоколебимым, надежным. Он был здесь не только как охрана, но и как опора. Молчаливая, но ощутимая. С дальнего конца площади послышался мерный, глухой стук — шаги отряда гвардейцев. Они появились из утреннего тумана, как призраки. В центре шел Лиен. Его вели без цепей. Только руки были скованы перед собой. Он был одет в ту же серую робу, его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Он шел ровным шагом, не спотыкаясь, глядя прямо перед собой. Его глаза, казалось, смотрели куда-то далеко, за пределы площади, за пределы этого утра. В них не было ни страха, ни ярости, ни даже привычной презрительной отрешенности. Была пустота. Та самая пустота, которую Маомао разглядела в зале суда и которая теперь поглотила его целиком. Он поднялся по деревянным ступеням на платформу. Палач, огромный мужчина в черном балахоне с капюшоном, скрывающим лицо, ждал его у плахи — простого, грубо сколоченного чурбана из темного дерева. Рядом на подставке лежал широкий, отполированный до зеркального блеска топор. Наступила тишина. Даже туман, казалось, замер. Священник в белых одеждах подошел к Лиену, что-то тихо сказал, предлагая последнее отпущение грехов. Лиен медленно повернул голову, посмотрел на священника, и на его губах появилась слабая, кривая улыбка. Он что-то сказал в ответ, столь тихо, что никто не расслышал. Священник побледнел, отшатнулся, перекрестился и быстро сошел с эшафота. Лиен повернулся лицом к балкону, где стояли Ка Дзуйгецу и Маомао. Он поднял голову, и его взгляд, пустой и острый, как осколок стекла, встретился с их взглядами. Он не сказал ни слова. Просто смотрел. И в этом взгляде не было вызова. Не было ненависти. Было... что-то вроде холодного любопытства. Как будто он хотел запомнить их лица, чтобы взять этот образ с собой в небытие. Палач сделал шаг вперед, положил тяжелую руку ему на плечо, указывая на плаху. Лиен посмотрел на деревянный чурбан, на свежие, светлые срезы. Он кивнул, один раз, коротко, как будто соглашаясь с каким-то внутренним доводом. Затем он опустился на колени без посторонней помощи, положил голову на прохладное, пахнущее смолой дерево. Его руки в кандалах легли вдоль тела. Он закрыл глаза. На балконе Маомао почувствовала, как Ка Дзуйгецу делает глубокий, почти неслышный вдох и задерживает его. Его плечо слегка коснулось ее плеча — неосознанный жест, поиск контакта, подтверждения реальности. Палач взял топор. Металл сверкнул тускло в сером свете зари. Он взмахнул — широко, плавно, с ужасающей, отработанной эффективностью. Раздался глухой, влажный звук. Негромкий. Почти приглушенный. Тело на платформе дернулось один раз и замерло. Из-под плахи потекла темная, почти черная в этом свете струйка. Все было кончено. Тишина, повисшая после удара, была оглушительной. Далекий крик вороны где-то на крыше прозвучал как осквернение. Палач отступил, опустил топор. Два помощника в таких же черных одеждах быстро поднялись на платформу, накрыли тело и голову грубым холстом и унесли. Другие принялись засыпать опилками темное пятно на досках. Все делалось быстро, без суеты, с ужасающей профессиональной безэмоциональностью. На площади началось движение. Гвардейцы строились, чтобы уйти. Свидетели на балконах молча расходились, их лица были серьезны, некоторые — слегка зеленоватыми. Ка Дзуйгецу не двигался. Он смотрел на пустую теперь платформу, на опилки, впитывающие последние следы. Его лицо было по-прежнему каменным, но Маомао видела, как мелкая дрожь пробежала по его сжатым челюстям. Он выдохнул тот воздух, что задерживал, и его выдох был долгим, тяжелым, как будто он выталкивал из себя что-то ядовитое. — Пойдем, — тихо сказала Маомао, касаясь его руки, спрятанной в складках плаща. Ее голос, тихий, но четкий, вывел его из оцепенения. Он медленно повернул голову, посмотрел на нее. В его глазах, обычно таких ясных и твердых, она увидела усталость. Глубокую, костную усталость не от бессонной ночи, а от бремени, которое он несет. — Да, — хрипло ответил он. — Пойдем. Они молча сошли с балкона, прошли по пустому коридору, вышли на задний двор здания, где их ждала закрытая карета без опознавательных знаков. Гаошунь уже сидел на козлах, взяв вожжи в руки. Он встретил взгляд Ка Дзуйгецу, и между ними прошел безмолвный диалог, понятный только им двоим. Гаошунь кивнул, один раз, коротко. Все кончено. Порядок восстановлен. Ка Дзуйгецу кивнул в ответ и помог Маомао подняться в карету. Внутри было темно и тихо. Карета тронулась, мягко покачиваясь на неровностях мостовой. Они ехали, не разжигая фонарей, пробираясь через пробуждающийся город, который еще не знал, что в этот рассвет свершилось правосудие. Маомао сидела напротив Ка Дзуйгецу. В полумраке она видела лишь смутные очертания его лица. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, глаза закрыты. Но она знала, что он не спит. — Дзуйгецу, — позвала она его тихо. Он открыл глаза. В темноте они казались просто темными впадинами. — Да? — Ты сделал то, что должен был. То, что требовал закон. И долг. Он помолчал. — Знаю. Но от этого не легче. Видеть... как гаснет жизнь. Даже такую. Всегда есть... отзвук. Как эхо в пустой комнате. — Это эхо говорит, что ты человек, — сказала Маомао. — А не машина для вынесения приговоров. И это хорошо. Плохо было бы, если бы тебе это нравилось. Или было бы все равно. Он наклонился вперед, локти на коленях, опустил лицо в ладони. — Иногда я думаю... а что, если есть другой путь? Что если бы его можно было... исправить? Излечить? — Его душа была больна слишком долго и слишком глубоко, — мягко, но твердо сказала Маомао. — Иногда рана настолько глубока, что ампутация — единственный способ спасти организм. Ты спас организм империи. И многих ее жителей. Включая Ли-Ли. Включая нас с тобой. Он поднял голову, посмотрел на нее. В щель между занавесками пробился луч утреннего солнца, упал на ее лицо, высветив его из темноты. Она была прекрасна. Не просто красива. Сияла изнутри той тихой, несокрушимой силой, которая всегда завораживала его. — Ты всегда знаешь, что сказать. — Не всегда. Но для тебя — стараюсь. Он протянул руку через узкое пространство кареты. Она взяла ее. Его пальцы были холодными. Она согревала их своими. — Мы уезжаем, — сказал он, и это было не предложение, а решение. — Сегодня же. В горы. Надолго. Мне нужно... не видеть эти стены. Не чувствовать этот запах. — Хорошо, — согласилась она. — Мы уедем. Карета выехала за городские ворота, и пейзаж за окном сменился на поля, перелески, а затем и на первые предгорья. Воздух, врывающийся через приоткрытое окно, стал чище, холоднее. Ка Дзуйгецу, казалось, с каждым километром отдаляющим их от столицы, становился немного легче. Каменная маска понемногу таяла, уступая место просто усталости, а потом — тихому ожиданию. Они ехали почти весь день, делая лишь короткие остановки, чтобы сменить лошадей. Гаошунь управлял каретой неумолимо, как метроном. К вечеру дорога пошла вверх, закручиваясь серпантином среди сосен и гранитных скал. Воздух стал разреженным, напоенным хвоей и вечерней прохладой. И вот, когда солнце уже касалось вершин, они въехали на небольшую поляну, и перед ними возник охотничий домик. Простой, бревенчатый, с дымком, уже вьющимся из трубы — Гаошунь, видимо, отправил вперед гонца, чтобы все подготовили. Ка Дзуйгецу вышел из кареты первым, потянулся, и его кости хрустнули. Он обернулся, помог выйти Маомао. И тут, впервые за этот долгий, тяжелый день, она увидела на его лице что-то, кроме усталости и напряжения. Он смотрел на домик, на окружающий его лес, на первые звезды, зажигающиеся в темнеющем небе между вершинами, и в его глазах появился мир. Глубокий, безмятежный мир. — Добро пожаловать домой, — тихо сказал он ей, и в этом слове «домой» было больше значения, чем в любом дворце. Они вошли внутрь. Домик был просторным, но уютным. Главная комната с огромным камином, где уже пылал огонь, бросая теплые, танцующие тени на стены, увешанные охотничьими трофеями и старыми картами. Пахло смолой, воском, сушеными травами и свежим хлебом. Гаошунь, скинув плащ, уже хлопотал у очага, помешивая что-то в котелке. Он кивнул им, указывая на стол, накрытый грубой льняной скатертью. — Ужин через час, — произнес он свою стандартную фразу, но здесь, в этой обстановке, она звучала почти по-домашнему. Ка Дзуйгецу сбросил плащ на спинку кресла, подошел к камину и протянул к огню руки, как будто отогревая не только ладони, но и душу. — Спасибо, Гаошунь, — сказал он, и снова это была благодарность друга, а не приказ повелителя. Гаошунь что-то пробурчал в ответ, что могло быть «не за что» или «так надо», и продолжил свое дело. Маомао подошла к большому окну, выходящему на долину. Последние лучи солнца золотили далекие снежные пики, окрашивали облака в фантастические цвета. Здесь, на этой высоте, под этим небом, события утра казались кошмарным сном, который уже терял четкие очертания, растворяясь в реальности гор, леса и тишины. Она почувствовала, как Ка Дзуйгецу подошел сзади, обнял ее за талию, прижался подбородком к ее плечу. Они стояли так, молча, наблюдая, как день уступает место ночи. Никаких слов не было нужно. Они были вместе. Они были в безопасности. Они были дома. И в этой тишине, под мерный треск поленьев в камине, начинала затягиваться та рана, которую оставил в их душах этот долгий, кровавый эпизод с Лиеном. Медленно, не сразу, но затягивалась.. * Неделя в горах стала для них бальзамом на душу. Каждый день приносил новое открытие, новую простую радость. Ка Дзуйгецу сдержал слово и научил Маомао стрелять из лука. Первые ее стрелы летели куда угодно, только не в цель, но он не смеялся. Он терпеливо поправлял ее стойку, положение рук, угол. И на третий день она, к собственному изумлению, всадила стрелу в край соломенной мишени. Ее лицо в тот момент озарила такая яркая, беззаботная улыбка победы, что Ка Дзуйгецу почувствовал, как что-то теплое и светлое разливается у него в груди. Он поймал ее в объятия и закружил, а она смеялась, смеялась так звонко, что эхо подхватило ее смех и разнесло по лесу. Она, в свою очередь, выполнила обещание и устроила для него и Гаошуня небольшую «лекцию» о местных травах. Они сидели на поваленном дереве у ручья, а она, как заправский профессор, показывала им подорожник, тысячелистник, бадан, объясняя их свойства. Гаошунь слушал с каменным лицом, но кивал в такт, а Ка Дзуйгецу смотрел на нее, зачарованный тем, как преображается ее лицо, когда она говорит о своем призвании. Он задавал вопросы — простые, но искренние, — и она отвечала, ее глаза сияли энтузиазмом. Они много ходили. Открыли для себя скрытое озеро с водой цвета бирюзы, нашли поляну, усыпанную дикой земляникой, которую собирали и ели, сидя на теплых камнях. Вечерами сидели у камина. Ка Дзуйгецу иногда рассказывал истории из своих походов — не о битвах, а о странных обычаях дальних провинций, о необычных животных, о звездах в пустыне. Гаошунь иногда, поддавшись на расспросы Маомао, выдавал скупые воспоминания о их с Ка Дзуйгецу детских проказах. И тогда по лицу императора пробегала смущенная, почти мальчишеская улыбка. Казалось, тень Лиена окончательно отступила, растворилась в горном воздухе. Они начали снова шутить, дразнить друг друга. Маомао заметила, как постепенно исчезает та напряженная складка между бровей Ка Дзуйгецу, как его плечи расправляются, а смех становится все более частым и свободным. Но прошлое, особенно такое темное, редко отпускает без последнего, ядовитого слова. На пятый день их уединения, ближе к вечеру, когда они вернулись с долгой прогулки, их на пороге встретил Гаошунь. Его лицо было еще более непроницаемым, чем обычно, а в руках он держал небольшой, плотно свернутый свиток, опечатанный сургучной печатью тюремной службы. — Гонец из столицы, — коротко доложил он. — Прискакал час назад. Передает это. Найдено при уборке камеры... того. За стенным камнем. Адресовано леди Маомао. Он протянул свиток Маомао. Ка Дзуйгецу, который только что снимал плащ, замер. Вся расслабленность мгновенно испарилась из его позы. Его взгляд, теплый и мягкий еще секунду назад, стал острым, настороженным, как у волка, учуявшего опасность. Он перевел взгляд с свитка на лицо Маомао. Маомао взяла свиток. Он был легким, почти невесомым в ее руке. Бумага — грубая, дешевая, та, что выдают заключенным для прошений. Печать была с оттиском тюремной решетки. Она почувствовала, как подушечки ее пальцев холодеют. Но ее лицо оставалось абсолютно спокойным. Ни тени любопытства, ни беспокойства. — Спасибо, Гаошунь, — сказала она ровным голосом. — Можешь отпустить гонца. Скажи, что ответа не будет. Гаошунь кивнул, бросил быстрый, оценивающий взгляд на Ка Дзуйгецу и молча удалился. Маомао повернулась и вошла в дом, держа свиток как какую-то безделушку. Ка Дзуйгецу последовал за ней. Он не спрашивал. Он ждал. Его глаза не отрывались от ее спины, от ее рук. Она подошла к камину, где уже весело потрескивали новые поленья. Пламя освещало ее профиль, делая его похожим на резное изображение из слоновой кости — прекрасное и невозмутимое. Она несколько секунд просто смотрела на огонь, держа свиток. Потом, одним резким, решительным движением, она сорвала печать, развернула бумагу. Ее глаза пробежали по строчкам. Ка Дзуйгецу, стоя в нескольких шагах, видел, как зрачки Маомао слегка сузились. Как тонкие мышцы вокруг ее рта напряглись на долю секунды, прежде чем снова расслабиться. Как ее брови, обычно плавные, дрогнули, но не сошлись, а лишь слегка приподнялись — выражение не страха или гнева, а... холодного, почти научного интереса, смешанного с легким презрением. Оранжево-красный язык огня жадно лизнул бумагу. Края обуглились, почернели, затем вспыхнули ярким желтым пламенем. Буквы, написанные, должно быть, углем или разведенной сажей, проступили на мгновение, искаженные жаром, и исчезли навсегда, превратившись в пепел, который подхватило восходящее тепло и унесло в трубу. Весь этот процесс — от разворачивания до превращения в пепел — занял не больше минуты. Маомао все это время стояла неподвижно, глядя, как горит послание. Ее лицо было освещено огнем, и в этом свете оно казалось нечеловечески прекрасным и отстраненным. Как лицо богини, наблюдающей за жертвоприношением, которое не имеет к ней никакого отношения. Когда от письма осталась лишь горстка серого пепла, смешавшаяся с углями, Маомао медленно выдохнула. Не вздох облегчения. Просто выдох. Как будто выдыхала не воздух, а последний, призрачный запах тюремной камеры, запах безумия и ненависти, который принес с собой этот клочок бумаги. Только тогда она повернулась к Ка Дзуйгецу. Их взгляды встретились. Он видел в ее глазах все. Видел ту холодную ясность, которая была ее ответом на любую угрозу. Видел отсутствие страха. Видел легкую усталость — не от содержания письма, а от того, что это темное прошлое осмелилось потревожить их покой здесь, в их убежище. Но больше всего он видел силу. Такую тихую, такую несокрушимую силу, что его собственное сердце, сжавшееся в тревожном ожидании, начало биться ровнее. Он хотел спросить. Желание узнать, что написал этот мертвый безумец, что он посмел адресовать ей, пылало в нем жгучим углем. Он хотел потребовать, чтобы гонец был возвращен и допрошен, чтобы тюремные надзиратели были наказаны за небрежность, чтобы... Но он смотрел на ее лицо. На это лицо, которое только что без тени сомнения предало огню последнее слово своего врага. И он понял. Понял, что спрашивать не нужно. Потому что она уже дала ответ. Самый лучший из всех возможных ответов. Забвение. Презрение. Огонь. Она не позволила этому слову коснуться ее. Не позволила ему проникнуть в их пространство, в их мир. Она взяла эту последнюю попытку причинить боль, эту жалкую посылку из гроба, и уничтожила ее. Не читая вслух, не делясь ее ядом, не давая ему даже шанса стать частью их реальности. Ка Дзуйгецу подошел к ней. Не спеша. Он остановился совсем близко, глядя в ее глаза, ища в них хоть тень смятения, боли, чего-то, что потребовало бы его вмешательства, его защиты. Но не нашел. Нашел только спокойную уверенность и... вопрос, обращенный к нему. Ты понимаешь? Он понял. И его горло сжалось не от гнева, а от чего-то большего — от гордости. От благоговения перед этой женщиной. Он не спросил: «Что там было?» Он не сказал: «Покажи мне, я должен знать». Он просто поднял руку и очень нежно, кончиками пальцев, провел по ее щеке, по той линии, где свет от огня встречался с тенью. — Холодно от него потянуло, — тихо сказала Маомао, ее голос был низким и ровным. — Даже здесь. Но ненадолго. — Огонь все очищает, — так же тихо ответил Ка Дзуйгецу, его пальцы теперь касались ее виска, чувствуя под кожей спокойный, ровный пульс. — Да, — просто сказала она. И в этом одном слове был целый мир. Мир, в котором у таких, как Лиен, не было власти над ней. Над ними. Он наклонился и прижался лбом к ее лбу, закрыв глаза. Они стояли так, у камина, в тепле, которое теперь сжигало последние следы холода из прошлого. — Прости, — прошептал он. — Что это дошло до тебя. Я отдам приказ, чтобы... — Не надо, — перебила она его мягко, но твердо. — Не стоит тратить на это еще одну мысль, еще один приказ. Он хотел, чтобы его последнее слово имело вес. Чтобы мы прочитали его, обдумали, испугались. Я не дала ему этого веса. Оно ничего не весит. Оно — пепел. Пусть так и будет. Он откинулся назад, чтобы увидеть ее лицо, и улыбнулся. Улыбкой, полной такой нежности и такого восхищения, что у Маомао на мгновение перехватило дыхание. — Ты... невероятна. — Я практична, — поправила она, но уголки ее губ дрогнули в ответной улыбке. — Зачем хранить яд, если можно его сжечь? Он рассмеялся, коротко, и обнял ее, прижав к себе. Она обняла его в ответ, уткнувшись лицом в его грудь. Они стояли так, а за их спинами в камине догорали поленья, и среди углей уже не было различимо, где была бумага, а где — просто дерево. Позже, за ужином, о письме не было сказано ни слова. Гаошунь, подавая им тушеного зайца с кореньями, бросил на Маомао быстрый, оценивающий взгляд, увидел обычное спокойствие на ее лице и удовлетворенно хмыкнул про себя. Все было в порядке. Той ночью, лежа в постели под тяжелыми одеялами, прислушиваясь к завыванию ветра в горах, Ка Дзуйгецу спросил в темноте: — Тебе не было... страшно? Когда ты читала? Маомао, уже почти засыпающая, ответила, ее голос был сонным и мягким: — Нет. Было... грустно. Немного. Что человек может дойти до такого. Что его последним желанием было не покаяние, не свет... а желание бросить камень в колодец, чтобы услышать эхо. Жалко. Но не страшно. Потому что камень упал в огонь. И эха не было. Он притянул ее ближе, чувствуя, как ее тело расслаблено и тепло. — Спи, — прошептал он. — Завтра я покажу тебе орлиное гнездо. Если повезет, увидим птенцов. — Ммм, — пробормотала она в ответ, уже на грани сна. — Хорошо... И она уснула. Сном без сновидений. В то время как Ка Дзуйгецу еще некоторое время лежал без сна, глядя в темноту и думая о том, какое это счастье — делить жизнь с существом, чья сила не в мышцах или власти, а в непоколебимой ясности духа. В способности превращать яд в пепел, а угрозы — в пустой звук. * На следующее утро солнце взошло над горами особенно яркое. И когда они вышли на веранду, чтобы позавтракать, прошлое казалось еще более далеким, еще более незначительным. Письмо Лиена было не последним выпадом, а лебединой песней безумия, которую никто, кроме огня, не услышал. А их жизнь, их тихое, сильное счастье, продолжалось. И было сильнее любой ненависти, сильнее любой угрозы из могилы. И вот время наступало из отъезду. Обратно в их дом.. * Дорога обратно в столицу казалась и короче, и длиннее одновременно. Короче — потому что они везли с собой запас спокойствия и сил, накопленных в горах. Длиннее — потому что с каждым километром реальность обязанностей и дворцовой жизни смыкалась вокруг них все плотнее, как хорошо скроенный, но все же тесный камзол. Карета на этот раз была императорской — просторной, удобной, с мягкими бархатными сиденьями и гербом на дверцах. Гаошунь, как всегда, правил лошадьми, его спина на козлах была прямой и непоколебимой, как скала. Внутри кареты царила атмосфера легкой, ленивой неги после долгого отпуска. Маомао сидела, полуприлегла на подушки, устроившись поудобнее. Ее живот на шестом месяце уже был хорошо заметен под складками просторного платья из мягкой шерсти. Она положила на него руки, чувствуя под ладонями твердый, теплый изгиб новой жизни. Ка Дзуйгецу сидел напротив, наблюдая за ней. Он не мог оторвать глаз от этого зрелища — от ее лица, смягченного материнством, от ее рук, лежащих на животе с такой естественной, защищающей нежностью. Его сердце сжималось от переполнявшего его чувства — смеси благоговения, гордости и какой-то почти первобытной нежности. — Удобно? — спросил он, его голос нарушил тишину, наполненную лишь стуком копыт и скрипом колес. — Вполне, — ответила Маомао, поворачивая к нему голову. В ее глазах играли солнечные зайчики, пробивавшиеся сквозь занавески. — Хотя эта бутузка, кажется, решила, что мои ребра — отличные качели. Особенно по ночам. Она сказала это с такой невозмутимой, почти научной констатацией факта, что Ка Дзуйгецу фыркнул. — Уже проявляет характер, — заметил он, и в его голосе прозвучала отцовская гордость. — Надеюсь, не твой. — А что плохого в моем характере? — подняла бровь Маомао, притворно обидевшись. — Ничего. Просто представь себе нашего ребенка с твоей... скажем так, целеустремленностью. И с моей... настойчивостью. Империя не выдержит. Она рассмеялась, легким, звонким смехом. — Значит, будем воспитывать дипломата. Чтобы умел договариваться. В первую очередь — с нами. Он улыбнулся в ответ, потом его взгляд стал задумчивым. — Ты уже думала о... имени? Маомао покачала головой. — Нет. Еще рано. Хочу сначала увидеть его. Или ее. Чтобы имя... подошло. Не было просто красивым звуком. — Согласен, — кивнул Ка Дзуйгецу. — Мой отец всю жизнь старался соответствовать. Иногда... слишком старался. Он редко упоминал отца в таком ключе. Маомао почувствовала, как в его словах сквозит тень старой боли, старого непонимания. — А как бы ты хотел, чтобы называли тебя? Не как императора. Как отца. Он задумался, глядя в окно на мелькающие сосны. — «Папа»... звучит неплохо, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала непривычная мягкость. — Просто. Без титулов. — «Папа», — повторила Маомао, пробуя слово на вкус. Оно звучало странно в применении к этому могущественному, суровому мужчине. Но и правильно. — А я буду «мама». Хотя Ли-Ли до сих пор иногда зовет меня «сестра Маомао». И это... тоже мило. — Она будет обожать малыша, — уверенно сказал Ка Дзуйгецу. — Будет таскать его повсюду, рассказывать сказки... и, боюсь, учить всяким трюкам с картами. — Главное, чтобы не учила подкладывать слабительное в чай врагам, — сухо заметила Маомао, и они оба рассмеялись. Карета наехала на особенно крупную кочку и подпрыгнула. Маомао невольно вскрикнула, инстинктивно обхватив живот. Ка Дзуйгецу мгновенно наклонился вперед, его лицо стало напряженным. — Все в порядке? Гаошунь! Тише! — Все хорошо, все хорошо, — поспешно успокоила его Маомао, чувствуя, как ребенок внутри нее, потревоженный, толкается. — Просто не ожидала. Он теперь... чувствительный к тряске. Ка Дзуйгецу не вернулся на свое место. Он пересел рядом с ней, осторожно обнял за плечи. — Прости. Дорога разбитая. Может, остановимся, отдохнешь? — Нет-нет, — она покачала головой, прижимаясь к нему. — Продолжаем. Чем скорее доедем, тем скорее я смогу как следует вытянуться на своей кровати. А эта карета, при всех ее удобствах, начинает казаться клеткой. Он рассмеялся, но в его смехе слышалась тревога. — Терпи, моя храбрая. Скоро будем дома. Они ехали молча несколько минут, наслаждаясь близостью. Потом Маомао сказала, глядя на его руку, лежащую у нее на плече: — Дзуйгецу... ты волнуешься. Сильно. Он не стал отрицать. — Да. Все время. Когда тебя нет рядом. Когда думаю о родах. О том, что может пойти не так... — он замолчал, сжимая ее плечо. — Я привык контролировать ситуации. А это... это нельзя контролировать. И это страшно. Маомао повернула голову, чтобы посмотреть ему в глаза. — Я тоже боюсь, — призналась она тихо. — Это новое. Неизвестное. Но я также знаю, что мое тело знает, что делать. Природа мудра. А еще... у меня есть лучший лекарь империи — Линь Яо. И ты. Ты будешь рядом? Вопрос был задан спокойно, но в нем звучала тихая надежда. По традиции, мужчины, особенно знатные, не присутствовали при родах. Это считалось женским делом, почти таинством, в которое мужчинам нечего совать нос. Ка Дзуйгецу нахмурился. — Рядом? Ты имеешь в виду... за дверью? — Нет, — твердо сказала Маомао. — Я имею в виду — в комнате. Держать меня за руку. Чтобы я могла смотреть на тебя, а не на потолок. Чтобы ты был первым, кто увидит нашего ребенка. Он замер. Идея была настолько чужда всему, что он знал, всему, чему его учили... и настолько же безумно желанной. — Но... традиции... придворные... — К черту традиции, — спокойно заявила Маомао. — Это наш ребенок. Наша семья. И я хочу, чтобы ты был там. Если, конечно, ты сам захочешь. Я не буду заставлять. Он посмотрел на ее серьезное лицо, на ее глаза, полные не просьбы, а предложения разделить с ним самый важный момент их жизни. И все его сомнения, все страхи перед сплетнями и пересудами рассыпались в прах. — Я буду там, — сказал он хрипло, и его голос дрогнул от переполнявших его чувств. — Попробуй только меня не пустить. Я вышибу дверь. Маомао улыбнулась, и в ее улыбке была бездна любви и благодарности. — Отлично. Тогда договорились. А теперь можешь перестать сжимать мое плечо, как тисками. Я еще нужна в целости и сохранности. Он смущенно разжал пальцы, потер ладонь. — Прости. Я... не знаю своей силы иногда. — Знаю, — сказала она, подмигнув ему. — Помнишь, как ты в первый раз попытался помочь мне снять плащ и чуть не оторвал мне руку? Он застонал, откидываясь на спинку сиденья. — Не напоминай. Я тогда неделю ходил и извинялся перед каждым слугой, думая, что ты меня возненавидишь. — А я просто подумала, что у меня начальник с силой медведя и грацией... тоже медведя, — пошутила она. — А ты... никогда не боялась? Моей силы? Меня? Маомао посмотрела на него с искренним удивлением. — Бояться тебя? Никогда. Уважать — да. Иногда злиться — конечно. Но бояться... нет. Потому что я всегда знала, что твоя сила — для защиты. А не для того, чтобы причинять боль. Особенно тем, кого любишь. Он ничего не сказал. Просто взял ее руку, поднес к своим губам и поцеловал ее ладонь. Долгим, нежным поцелуем, который говорил больше любых слов. Путешествие продолжалось. Они болтали о пустяках, строили планы на будущее, спорили о том, на кого будет больше похож ребенок. Ка Дзуйгецу настаивал, что если девочка, то обязательно с ее умом и его упрямством. Маомао парировала, что если мальчик, то с его силой и ее способностью попадать в неприятности из лучших побуждений. Постепенно пейзаж за окном менялся. Леса редели, появлялись обработанные поля, потом — первые хутора, затем — предместья столицы. Воздух стал гуще, в нем появились знакомые запахи — дыма, людей, специй, жизни огромного города. Когда императорская карета с гербами проехала через главные ворота и покатила по мощенным камнем улицам, направляясь к дворцу, их настроение снова стало серьезным. Отдых закончился. Впереди — дела, отчеты, приемы, бесконечный поток решений. У внутренних ворот дворца их уже ждала небольшая делегация: главный дворцовый врач, пожилая, строгая дама по имени г-жа Шен, несколько служанок и, конечно, Линь Яо, который стоял в стороне, скрестив руки на груди, с выражением вечного недовольства на лице, но в глазах которого светилось искреннее облегчение при виде Маомао. Карета остановилась. Гаошунь спрыгнул с козел, открыл дверцу. Ка Дзуйгецу вышел первым, затем осторожно помог выйти Маомао. Когда она ступила на землю, слегка выпрямившись и положив руку на поясницу, по лицам собравшихся пробежали улыбки. Вид беременной императрицы, здоровой и сияющей после отдыха, был лучшим лекарством от всех дворцовых тревог. Г-жа Шен сделала почтительный поклон. — Добро пожаловать домой, ваше величество и леди Маомао. Надеюсь, путешествие было не слишком утомительным для леди Маомао? — Вполне терпимым, г-жа Шен, — ответила Маомао с легкой улыбкой. — Но я не против прилечь. — Разумеется, — кивнула старая врач. — Но сначала, с вашего позволения, краткий осмотр. Чтобы убедиться, что дорога не навредила. У нас все подготовлено во внутренних покоях. Ка Дзуйгецу нахмурился, инстинктивно делая шаг вперед, как бы чтобы оградить Маомао. Но она мягко коснулась его руки. — Все в порядке. Это стандартная процедура. Линь Яо будет присутствовать, — она бросила взгляд на старого лекаря, который фыркнул, но кивнул. — Я буду рядом, — сказал Ка Дзуйгецу, и это был не вопрос, а заявление. Г-жа Шен открыла рот, вероятно, чтобы возразить о неприличии мужского присутствия при таком осмотре, но встретила твердый, не терпящий возражений взгляд императора и умно закрыла его. — Как пожелаете, ваше величество. Они прошли во внутренние покои, в личные апартаменты Маомао. Там уже было подготовлено все для осмотра: ширма, чистое белье, инструменты. Воздух пах сушеными травами и свежевымытыми полами. Пока служанки помогали Маомао переодеться за ширмой, Ка Дзуйгецу стоял у окна, глядя во двор, но всем своим существом прислушиваясь к каждому шороху. Линь Яо, стоя рядом, бормотал себе под нос: — Осмотр... ерунда. Видно же, что здорова, как лошадь. Только зря нервы треплют. — Линь Яо, — тихо сказал Ка Дзуйгецу, не оборачиваясь. — Если что-то не так... ты сразу скажешь. Не важно что. Старый лекарь хмыкнул. — Да брось ты. У нее здоровье — загляденье. И характер — еще лучше. Родит богатыря, не сомневайся. Из-за ширмы вышла Маомао, уже в простом халате. Она села на край кушетки. Г-жа Шен с профессиональным видом приступила к осмотру: измеряла пульс, слушала сердцебиение ребенка с помощью деревянной трубки, осторожно прощупывала живот, задавая вопросы о шевелениях, аппетите, сне. Ка Дзуйгецу наблюдал, затаив дыхание. Он видел, как Маомао спокойно и четко отвечает на вопросы, как ее лицо остается расслабленным. Видел, как лицо г-жи Шен постепенно теряет озабоченность и становится удовлетворенным. — Все в полном порядке, ваше величество, — наконец объявила старая врач, отходя назад и делая поклон. — Пульс ровный, ребенок активный, положение правильное. Дорога не навредила. Поздравляю, вы прекрасно себя чувствуете. Ка Дзуйгецу выдохнул так глубоко, что, казалось, выпустил из легких все напряжение последних недель. Он подошел к Маомао, взял ее руку. — Слышал? Все хорошо. — Я и не сомневалась, — улыбнулась она ему, но в ее глазах светилась благодарность за его заботу. Г-жа Шен дала несколько советов по режиму и питанию, еще раз поклонилась и удалилась со служанками. Линь Яо, бросив на них последний оценивающий взгляд, пробормотал: «Ладно, раз все в порядке, пойду свои зелья проверять», — и тоже вышел, хлопнув дверью. Они остались одни. В знакомой комнате, в своем доме. Шум дворца за стенами казался далеким гулом. Маомао потянулась, зевнула. — Теперь я действительно хочу спать. На своей кровати. — Тогда спим, — сказал Ка Дзуйгецу, помогая ей подняться и проводя в спальню. Они лежали в своей огромной кровати, под балдахином из тяжелого темно-синего шелка. За окнами спальни уже полностью стемнело, но в комнате горели несколько масляных ламп, отбрасывающих мягкий, теплый свет. Дворец затихал, переходя к ночному режиму. Только где-то вдалеке слышался мерный шаг патруля по каменной галерее. Маомао лежала на боку, лицом к Ка Дзуйгецу. Ее глаза были закрыты, дыхание ровное, но он знал, что она не спит. Ее рука лежала на подушке между ними, ладонью вверх. Он смотрел на эту руку — изящную, с длинными пальцами, которые могли так уверенно держать скальпель, смешивать яды или нежно касаться его лица. — Не спится? — тихо спросил он. Она открыла глаза. В полумраке они казались огромными, темными озерами. — Нет. Тело устало, а мысли... крутятся. Как колесо у водяной мельницы. — О чем? — он осторожно коснулся ее пальцев своими. — Обо всем. О горах. О том письме. О ребенке. О том, что завтра снова начнется эта... машина. Приемы, доклады, просители. — Она вздохнула. — В горах время текло по-другому. Медленнее. Осязаемее. Здесь оно снова превращается в песок, который утекает сквозь пальцы. Он переплел свои пальцы с ее пальцами. — Мы можем оставаться здесь. Еще день. Два. Пока не привыкнешь. — Нет, — она покачала головой, и ее волосы зашуршали по шелковой наволочке. — Бегство не решение. Просто... нужно найти способ принести немного той горной тишины сюда. Во дворец. — Как? — спросил он, искренне заинтересованный. Для него дворец всегда был крепостью, местом силы и долга. Редко — домом. — Не знаю, — честно призналась Маомао. — Может, устроить сад на внутреннем дворе? Настоящий, дикий, с травами и ручьем. Не парадный цветник. Место, куда можно выйти и... просто быть. Без титулов. Без ожиданий. Он задумался, представляя это. Уголок дикой природы в сердце каменного дворца. Место, где она могла бы заниматься своими травами, а он — просто сидеть и слушать, как течет вода. — Это можно устроить, — сказал он решительно. — Скажи Линь Яо составить список растений. Я найду садовников, которые смогут это сделать. Не тех, что стригут кусты в зверей, а тех, что понимают природу. На ее лице появилась слабая, но искренняя улыбка. — Правда? Ты не против? — Против? — он фыркнул. — Маомао, я готов перекопать половину дворцового парка, если это сделает тебя счастливой. Если это даст нам... островок. Наш островок. Она сжала его пальцы в ответ. — Спасибо. Это... многое значит. Они лежали молча, слушая тишину, которая здесь, в сердце дворца, была иной — не природной, а выстраданной, охраняемой. — А что с письмом? — неожиданно спросил Ка Дзуйгецу. Он не планировал возвращаться к этой теме, но вопрос вырвался сам. — Оно... все еще жжет? Маомао помолчала, глядя в потолок балдахина. — Нет. Не жжет. Но оставило... осадок. Как пыль на полке после урагана. Ты знаешь, что он написал? Он замер. Он не ожидал, что она сама заговорит об этом. — Ты не обязана... — Я знаю. Но я хочу. Чтобы это не было тайной между нами. Чтобы ты знал, насколько он был... жалок в своем безумии до самого конца. Она повернулась на спину, положив руки на живот, и начала говорить. Ее голос был ровным, аналитическим, как если бы она описывала симптомы редкой болезни. — Он писал, что идет на смерть гордо. Что его искусство бессмертно, а наша империя — гнилая и обреченная. Что его дух будет смотреть с презрением, как мы погрязнем в распрях и разврате. Что наше дитя... — она сделала небольшую паузу, но голос ее не дрогнул, — ...родится в муках и умрет, не увидев рассвета. Что он проклинает наш род до седьмого колена. И что его последняя мысль будет о том, как он хотел видеть страх в моих глазах, и как он рад, что не дал мне этого удовольствия. Она закончила. В комнате повисла тишина, более громкая, чем любые слова. Ка Дзуйгецу лежал не двигаясь. Его лицо в полумраке стало жестким, как высеченное из гранита. Внутри него бушевал ураган ярости, такой белой и холодной, что он сам испугался ее силы. Он хотел вскочить, крикнуть, разбить что-нибудь. Он хотел, чтобы этот мертвый негодяй был жив, только чтобы убить его снова, медленнее, мучительнее. Проклятия, направленные на нее, на их ребенка... это было за гранью. Но потом он посмотрел на Маомао. Она лежала спокойно, ее профиль был ясен и безмятежен. Она не дрожала. Не плакала. Она просто... констатировала факты. И в этом было больше силы, чем в любой его ярости. Он сделал глубокий, дрожащий вдох, пытаясь обуздать бурю внутри. — И ты... просто сожгла это, — прошептал он, и его голос звучал хрипло от сдерживаемых эмоций. — Да, — просто сказала она. — Потому что это были просто слова. Злые, гнилые слова умирающего, который хотел оставить после себя хоть какой-то след. Я не дала им стать чем-то большим. Я не позволила этому яду проникнуть сюда, в нашу комнату, в наши мысли о ребенке. Он хотел посеять страх. Я дала ему забвение. Ка Дзуйгецу перевернулся на бок, лицом к ней, и положил свою большую, теплую ладонь ей на живот, поверх ее рук. Он чувствовал под пальцами твердый, круглый изгиб, тепло ее тела, и где-то глубоко внутри — легкое, едва уловимое движение. — Он ошибался, — сказал Ка Дзуйгецу, и его голос теперь был твердым, как сталь. — Наш ребенок родится в любви. И будет жить. Будет смотреть на рассветы, на закаты. Будет смеяться, учиться, любить. И ни одно проклятие безумного алхимика не коснется его. Потому что мы не позволим. Маомао накрыла его руку своей. — Именно так. Мы сильнее его ненависти. Наша любовь — сильнее его проклятий. А его «бессмертное искусство» — это пепел, развеянный по ветру. И все, что от него осталось, — это это письмо, которое тоже стало пеплом. Он наклонился и прижался лбом к ее плечу, закрыв глаза. Он чувствовал ее запах — смесь трав, мыла и чего-то неуловимого, что было просто ею. И чувствовал, как ярость внутри него понемногу остывает, превращаясь в твердую, несокрушимую решимость. — Иногда, — прошептал он ей в кожу, — я думаю, что ты не просто сильная. Ты... святая. В самом лучшем смысле. Обладающая такой чистотой духа, что яд не может к ней пристать. Она рассмеялась, тихим, смущенным смешком. — Перестань. Я не святая. Я просто... практичная. Зачем таскать в себе чужой яд, если можно его выплюнуть? А сжечь — еще эффективнее. Он поднял голову, улыбаясь. — Моя практичная девушка. Спасительница империи от ядов и... плохих писем. Она подмигнула ему. — Это входит в мои обязанности. Рядом с «рождением наследника» и «улыбаться на приемах». Он снова серьезно посмотрел на нее. — Ты уверена, что это... не повлияло на тебя? На ребенка? Иногда говорят, что сильные переживания матери... — Линь Яо и г-жа Шен только что подтвердили, что все в порядке, — перебила она его мягко. — А что касается переживаний... да, это было неприятно. Но не более того. Я не позволила этому стать больше, чем неприятностью. Ребенок чувствует мое состояние. А мое состояние — спокойное. Потому что я знаю, что мы в безопасности. Что ты здесь. Что Гаошунь охраняет дверь. Что у нас есть будущее, которое он не может отнять. Он не мог больше сдерживаться. Он наклонился и поцеловал ее. Нежно, но страстно, вкладывая в этот поцелуй все свое обожание, свою благодарность, свою клятву защищать ее и их дитя до последнего вздоха. Она отвечала ему, ее пальцы вплетались в его волосы. Когда они разъединились, оба дышали немного чаще. — Знаешь, что нам нужно? — сказала Маомао, ее глаза блестели в свете ламп. — Что? — Немного... нормальности. После всего этого. Прямо сейчас. Она приподнялась на локте и потянулась к прикроватному столику, где стояла корзинка с фруктами, принесенная служанками. Она взяла большое, румяное яблоко и свой маленький, всегда находящийся при ней складной нож. — Держи, — сказала она, протягивая ему яблоко и нож. — Почисть мне. А я буду смотреть. Он взял яблоко и нож, озадаченный. — Чистить? Серьезно? — Абсолютно. Это очень... обыденно. Домашне. И я сейчас хочу домашнего. Он покачал головой, улыбаясь, но подчинился. Он устроился поудобнее, прислонившись к изголовью, и начал медленно, тщательно срезать кожуру с яблока длинной, непрерывной спиралью. Он делал это с такой концентрацией, как будто выполнял важнейшую государственную задачу. Маомао лежала, положив голову ему на бедро, и наблюдала. Она смотрела, как двигаются его сильные, покрытые шрамами пальцы, как легко лезвие скользит под кожурой, как спираль становится все длиннее, не рвется. Это было гипнотизирующее, умиротворяющее зрелище. — Где ты научился так чистить яблоки? — спросила она. — В походах, — ответил он, не отрывая глаз от работы. — Когда сидишь у костра, и время есть, и яблоко одно на десятерых... нужно чистить его так, чтобы кожуры было как можно меньше, а мякоти — как можно больше. Это искусство выживания. — А я всегда резала на дольки, кожуру и все, — призналась Маомао. — Линь Яо говорил, что в кожуре полезные вещества. — В походе калории важнее полезных веществ, — философски заметил он, наконец закончив. Длинная, тонкая спираль кожуры лежала у него на коленях, а в руке он держал идеально очищенное, белое яблоко. Он разрезал его пополам, вынул сердцевину, а затем нарезал одну половинку на аккуратные дольки. — Держи. Она взяла дольку, откусила. Яблоко было хрустящим, сладким, с легкой кислинкой. — Вкусно, — сказала она с набитым ртом. — Рад, что угодил, — он улыбнулся, откусил от второй половинки. Они ели яблоко в тишине, делясь им, как самое обыкновенные муж и жена где-нибудь в деревне. И в этой простой, бытовой сцене было больше исцеления, чем в любых словах. Это был их ритуал возвращения к нормальности. К жизни после смерти. К свету после тьмы. Когда яблоко было съедено, а кожура аккуратно завернута в салфетку, Маомао зевнула, на этот раз по-настоящему. — Теперь я готова спать. — Спи, — прошептал он, устраиваясь рядом и накрывая их обоих одеялом. — Я здесь. Она прижалась к нему, положив голову ему на грудь, и почти сразу же ее дыхание стало глубоким и ровным. Ка Дзуйгецу лежал, глядя в темноту, одна рука обнимала ее, другая лежала на ее животе. Он чувствовал под ладонью жизнь — две жизни, которые были ему дороже всей империи. Мысли о письме, о проклятиях, еще пытались прорваться, но он отгонял их, как назойливых мух. Она была права. Это были просто слова. А их реальность — вот она. Теплая, дышащая, живая. И сильная. Невероятно сильная. Он вспомнил ее лицо, когда она бросала письмо в огонь. Не лицо жертвы или даже мстительницы. Лицо ученого, проводящего эксперимент по обезвреживанию токсина. Лицо хозяйки, выметающей сор из своего дома. Лицо женщины, которая знает свою силу и не позволит никому ее сломать. И с этой мыслью, с ощущением ее тепла и дыхания, с чувством маленьких толчков под своей ладонью, Ка Дзуйгецу наконец позволил себе расслабиться и погрузиться в сон. Глубокий, спокойный сон человека, который знает, что его крепость неприступна. Потому что ее стены сложены не из камня, а из любви, доверия и тихой, несокрушимой силы той, что спит у него на груди.