Тень прошлого. Лучь надежды. Монолог фармацевта

Возвращаясь во дворец в закрытом паланкине, Маомао молчала. Ее пальцы нервно перебирали складки платья. Сцена с Ли-Ли и ее матерью отпечаталась в ее сознании с поразительной четкостью. Она видела не просто девочку с необычным даром. Она видела отражение — отражение собственного детства, проведенного в изоляции, с непонимающими сверстниками, с тайным знанием, которое делало ее чужой. Но если ее дар был связан со смертью и ядами, то дар Ли-Ли был связан с жизнью, с самой природой. И он был так же опасен, если попадет не в те руки. Ка Дзуйгецу ждал ее в их личных покоях. Он стоял у окна, его поза была напряженной. Когда она вошла, он обернулся, и она увидела в его глазах смесь облегчения и невысказанных вопросов. — Ну? — спросил он одним словом, подходя к ней. — Она настоящая, — тихо сказала Маомао, позволяя ему помочь снять верхнюю одежду. — Дар... он есть. Она не лжет и не играет. Она действительно что-то слышит. Видит. Чувствует. Она села, чувствуя внезапную усталость. Не физическую — эмоциональную. — И она знала. Знала, что я пришла из-за Лao Сюэ. Она видела его во сне. Он пытался до нее дотянуться, но не успел. Он хотел сделать из нее... хранительницу памяти. Живой памятник ненависти. Ка Дзуйгецу сел рядом, взял ее руки в свои. Его пальцы были теплыми, твердыми, успокаивающими. — И что ты предложила? — Выбор. Я дала матери подвеску. Сказала, что мы можем обеспечить им безопасность, образование для девочки, помощь в понимании ее дара. Но только если они сами решат принять эту помощь. Он кивнул, его лицо стало задумчивым. — Мудро. Принуждение породило бы только сопротивление. А что, если они откажутся? Если мать испугается и попытается скрыться? — Гаошунь организовал наблюдение. Ненавязчивое. Чтобы защищать, а не давить. И... я верю, что они придут. Мать любит дочь. Она видит, что с ней что-то не так. Она хочет для нее лучшего. А страх... страх можно преодолеть, если предложить руку, а не кандалы. Она посмотрела на него, и в ее глазах появилась тень беспокойства. — Но есть еще одна вещь. Ли-Ли сказала, что слышит «песни». Песни гор, ручьев, камней. Что, если... что если это не просто метафора? Что, если она действительно слышит то, что другие не могут? Голоса духов? Энергию земли? В старых трактатах клана Яо были упоминания о таких шаманах. Их называли «Ушами Земли». Они могли предсказывать землетрясения, находить воду, общаться с духами природы. Если это так... то ее дар бесценен. И опасен. Ка Дзуйгецу нахмурился. — Опасен? Чем? — Представь, если такой дар попадет в руки того, кто захочет использовать его не для помощи, а для власти. Для того, чтобы вызывать засухи в одних регионах и наводнения в других. Чтобы находить залежи руды для оружия. Или... чтобы слышать секреты, которые шепчут стены и земля. Это орудие такой силы, что оно может изменить баланс в империи. Лao Сюэ понимал это. Он хотел не просто мстителя. Он хотел оракула. Маомао замолчала, осознавая всю тяжесть своих слов. Они нашли не просто сироту с потенциалом. Они нашли живое сокровище. Или живую бомбу. — Мы должны защитить ее, — твердо сказал Ка Дзуйгецу. — Не только от других, но и от нее самой. Чтобы ее дар не сжег ее изнутри. Чтобы она научилась с ним жить. — Да, — согласилась Маомао. — И для этого ей нужен не политический покровитель и не тюремщик. Ей нужен... наставник. Кто-то, кто понимает природу, травы, тонкие энергии. Кто-то, кто сам балансирует на грани между мирами. Она посмотрела на Ка Дзуйгецу, и в ее глазах мелькнула искорка той самой решимости, которую он так любил и которой иногда побаивался. — Мне нужен доступ к запретному архиву. К тем свиткам клана Яо, что были конфискованы после подавления мятежа. Там могут быть записи о таких, как она. О том, как их воспитывали, как защищали. Ка Дзуйгецу колебался. Запретный архив был местом, куда доступ имели лишь немногие. Там хранились не только знания, но и опасные идеи, магические практики, ереси. Но он доверял ее суждению. И он видел необходимость. — Хорошо. Я дам тебе пропуск. Но только для тебя. И ты будешь изучать это под наблюдением старшего архивариуса. Некоторые тексты... они могут быть опасны не только содержанием, но и формой. Говорят, некоторые заклинания записаны чернилами из ядовитых растений и могут влиять на разум. — Я буду осторожна, — пообещала Маомао. — Я ведь знаю толк в ядах. Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась напряженной. Груз ответственности за эту девочку, за ее будущее, уже начал давить на нее. Но это был тот груз, который она была готова нести. Потому что если не она, то кто? Кто еще мог понять тонкую грань между даром и проклятием? *** Три дня спустя, на рассвете, страж у ворот чайного дома «Золотой фазан» доложил о посетительницах. Женщина и девочка, одетые в свои лучшие, но все равно скромные платья. В руках у женщины была нефритовая подвеска. Маомао, получив сообщение, приказала привести их в уединенную беседку в саду дворца, а не в официальные покои. Она хотела, чтобы встреча прошла в спокойной, естественной обстановке, без давления имперского величия. Когда Мэй и Ли-Ли вошли в сад, их глаза расширились от изумления. Они никогда не видели такой красоты — искусно подстриженные деревья, извилистые ручьи с золотыми карпами, павильоны с изогнутыми крышами, тонущие в зелени и цветах. Это был мир, столь далекий от шумного, пыльного рынка. Маомао ждала их в беседке, одетая просто, но элегантно. На низком столике перед ней дымился чай и лежали легкие закуски. Рядом не было ни охраны, ни слуг — только Сяо Лань, стоявшая поодаль, готовая выполнить любое поручение. Мэй низко поклонилась, держа за руку Ли-Ли, которая смотрела вокруг с тихим, сосредоточенным любопытством, а не с восторгом. — Встаньте, пожалуйста, — сказала Маомао. — Здесь не нужно церемоний. Садитесь. Вы, должно быть, устали с дороги. Мэй осторожно опустилась на подушку, усадив дочь рядом. Ее руки дрожали. — Госпожа... мы... мы получили ваше предложение. И мы... мы решили принять его. Ее голос дрогнул. — Я... я не знаю, кто вы на самом деле. Но я видела, как вы смотрели на мою дочь. В ваших глазах не было зла. Была... забота. И я... я боюсь за нее. Ее сны становятся все ярче. Иногда она просыпается и рассказывает мне такие вещи... вещи, которые она не может знать. О людях, которых никогда не видела. О местах, где никогда не была. Однажды она сказала, что видела, как в северных горах рухнул мост, за день до того, как пришли новости об этом. Я... я не знаю, что делать. Я простая женщина. Я не могу защитить ее от... от этого. Слезы покатились по ее щекам. Ли-Ли потянулась и обняла мать, прижимаясь к ней. Ее собственное лицо оставалось серьезным, почти отрешенным. — Не плачь, мама. Эта тетя добрая. Я чувствую. От нее пахнет... чистой водой и сушеными травами. Как в лесу после дождя. Маомао почувствовала комок в горле. Эта девочка воспринимала мир на таком глубоком, сенсорном уровне, что это было одновременно и прекрасно, и пугающе. — Вы приняли правильное решение, — сказала она мягко. — И я даю вам слово: ваша дочь будет в безопасности. Вы обе будете. Вам предоставят дом в тихом районе города, недалеко от хорошей школы. Ли-Ли сможет учиться. А кроме того... для нее найдут особого учителя. Человека, который понимает ее дар и сможет помочь ей научиться с ним жить. — Учителя? — спросила Мэй, вытирая слезы. — Кого? — Пока я не могу назвать имени, — честно сказала Маомао. — Мне нужно найти подходящего человека. Это займет время. А пока Ли-Ли может начать обычную учебу. И... если позволите, я бы хотела иногда навещать ее. Беседовать. Возможно, помогать изучать старые тексты о природе. Она посмотрела на Ли-Ли. — Ты сказала, что слышишь песни. Хочешь ли ты научиться понимать их? Не просто слышать, а знать, что они значат? Ли-Ли медленно кивнула, ее темные глаза загорелись внутренним светом. — Да. Они... они иногда пугают. Потому что я не понимаю. Если бы я понимала... может, они стали бы не такими грустными. — Тогда мы попробуем, — пообещала Маомао. — Но это будет не быстро. И не легко. Это как учиться новому языку. Очень, очень старому языку. Она повернулась к Мэй. — Вам не нужно давать ответ сейчас. Вы можете пожить в новом доме, освоиться. Посмотреть, как Ли-Ли будет чувствовать себя в школе. Если в любой момент вы передумаете... вы сможете уйти. Никто не будет вас удерживать. Это обещание. Мэй смотрела на нее, и в ее глазах боролись страх, надежда и материнская любовь. Любовь победила. — Мы останемся, — сказала она твердо. — Для Ли-Ли. Чтобы у нее было будущее. Настоящее будущее, а не... не жизнь в страхе и странных снах. Маомао улыбнулась, и на этот раз улыбка была искренней, теплой. — Тогда добро пожаловать. С сегодняшнего дня вы под защитой короны. И под моей личной защитой. После того как Мэй и Ли-Ли ушли с Сяо Лань, чтобы обосноваться в своем новом доме, Маомао осталась одна в беседке. Она смотрела, как ветер играет листьями клена, и думала о том, какой сложный путь им предстоит. Найти наставника для Ли-Ли будет нелегко. Нужен был не просто ученый. Нужен был мудрец. Человек, который сам прошел через огонь и воду, чтобы обрести понимание. И тогда ее осенило. Было одно имя. Человек, о котором она слышала лишь в легендах и полушепотом. Отшельник. Бывший придворный астроном и алхимик, который много лет назад удалился в горы после того, как его предсказания о «темной туче над колыбелью дракона» были проигнорированы, а затем сбылись с пугающей точностью. Его звали Линь Яо. Говорили, он изучал не только звезды, но и «голоса земли». И что он был одним из немых свидетелей уничтожения клана Яо, будучи в то время в тех горах по своим исследованиям. Он мог понять Ли-Ли. И, возможно, он был одним из немногих, кто знал, как направить ее дар, не сломав ее дух. Но найти его и уговорить вернуться из добровольного изгнания... это будет задачей не менее сложной, чем охота на Лao Сюэ. Потому что Линь Яо, судя по слухам, ненавидел двор и все, что с ним связано, еще больше, чем старый шаман ненавидел империю. Маомао вздохнула, поднялась с подушки. Ей предстояло обсудить это с Ка Дзуйгецу. И она знала, что его первая реакция будет резко отрицательной. Линь Яо был персоной при дворе, живым напоминанием о пророчестве, которое чуть не стоило трона его отцу. Но у нее не было другого выбора. Для Ли-Ли, для ее будущего, для того, чтобы разорвать цепь страданий и создать что-то новое, ей нужен был этот старый, обиженный на весь мир мудрец. Она направилась ко дворцу, ее шаги были твердыми. Битва за душу девочки только начиналась. И следующее сражение предстояло дать не с фанатиками и убийцами, а с призраками прошлого и гордыней старого отшельника. * Запретный архив находился в самой старой части дворцового комплекса, в башне, известной как «Башня Молчаливого Знания». Ее стены, сложенные из темного, почти черного камня, поглощали свет и звук. Воздух внутри был прохладным, сухим и пахнул пылью веков, старой бумагой, кедровым деревом и чем-то еще — едва уловимым запахом засохших трав и металла, возможно, от древних чернил или запечатанных сосудов. Маомао поднялась по узкой винтовой лестнице в сопровождении старшего архивариуса, сухонького старичка по имени Чжэн, чьи глаза, скрытые за толстыми линзами очков, казались огромными и всевидящими. Он почти не разговаривал, лишь изредка бормотал что-то себе под нос, поправляя очки. — Конфискованные манускрипты клана Яо находятся в зале номер семь, на третьем ярусе, — проскрипел Чжэн, отпирая тяжелую дверь с помощью целой связки причудливых ключей. — Они не каталогизированы должным образом. После... инцидента... с ними работали лишь несколько человек, и то поверхностно. Считалось, что знания, содержащиеся в них, слишком опасны. Особенно те, что касаются... э-э-э... общения с нечеловеческими сущностями. Дверь со скрипом открылась, и Маомао вошла в длинное, узкое помещение, освещенное лишь несколькими зарешеченными окнами под самым потолком. Полки из темного дерева до самого верха были заставлены свитками, книгами в кожаных переплетах, деревянными футлярами и даже глиняными табличками. Пыль лежала толстым слоем, и в луче света, пробивавшемся сквозь окно, танцевали мириады пылинок. Чжэн указал на один из стеллажей. — Вот здесь. Все, что удалось собрать после событий тридцатилетней давности. Будьте осторожны, госпожа. Некоторые тексты написаны симпатическими чернилами, проявляющимися при лунном свете или тепле руки. Некоторые... защищены. Не в магическом смысле, — он фыркнул, как будто сама мысль о магии была оскорбительной для его ученой души. — Скорее, пропитаны составами, вызывающими головокружение или видения при вдыхании. Рекомендую перчатки и маску. Маомао, уже облаченная в тонкие кожаные перчатки и повязавшая на лицо легкий платок, кивнула. Она была в своей стихии. Здесь пахло тайной, знанием, опасностью — почти как в ее старой аптеке, только масштабы были иными. Она начала с самого очевидного — со свитков, помеченных печатью в виде стилизованной горной гряды, символа клана Яо. Первые несколько часов она провела, осторожно разворачивая хрупкую бумагу и пергамент, изучая иероглифы. Большая часть текстов была посвящена траволечению, астрономическим наблюдениям, истории клана. Но затем она начала натыкаться на иные разделы. «Гимны Каменному Сердцу Горы». «Диалоги с Ручейным Духом». «Записи о Сновидцах и Толкователях Эха». Именно последние привлекли ее внимание. В них описывались люди, в основном дети или подростки, которые слышали «голоса земли» — эхо прошлых событий, запечатленное в камне и воде, предчувствие грядущих бедствий, шепот духов местности. Авторы текстов, шаманы клана, называли таких детей «Благословенными и Обреченными». Благословенными — ибо они слышали то, что было скрыто от других. Обреченными — ибо такой дар часто приводил к безумию, одержимости или ранней смерти, если им не управлял опытный наставник. Маомао читала, и ее охватывало все большее волнение и тревога. Описания точно совпадали с тем, что она видела в Ли-Ли. В текстах подробно излагались методы обучения: медитации в определенных местах силы, диеты из особых трав для «очищения слуха», техники различения «истинных голосов» от собственных страхов и фантазий. И везде подчеркивалась роль Учителя — не просто инструктора, а духовного проводника, который сам должен был обладать глубокой связью с природой и чистотой намерений. И тогда, в одном из самых старых свитков, на последней, почти истершейся странице, она нашла его. Не имя, а ссылку. «...и потому знания сии были переданы не только шаманам Яо, но и тем извне, кто доказал свою мудрость и уважение к Духу Земли. Последним из известных хранителей вне клана был звездочет Линь, служивший при Драконьем Троне, но покинувший суетный мир, дабы слушать лишь голоса ветра и камня. Он обретается ныне в Высоком Ущелье Плачущих Вод, где эхо говорит правду, а ложь растворяется в шуме падающих струй». Линь. Звездочет Линь. Линь Яо. Сердце Маомао забилось чаще. Это был он. Тот самый отшельник. И, судя по тексту, клан Яо сам признавал его мудрость и считал его «хранителем знаний». Он не был их врагом. Он был... союзником? Или, по крайней мере, уважаемым чужаком. Она аккуратно свернула свиток, положила его обратно. Теперь у нее было имя и примерное местонахождение. Высокое Ущелье Плачущих Вод. Она слышала о нем. Это было глухое, труднодоступное место в тех же горах, где нашли Лao Сюэ, но гораздо выше, ближе к вечным снегам. Теперь предстояло самое сложное: убедить Ка Дзуйгецу позволить ей искать этого человека. И, что еще сложнее, убедить самого Линь Яо вернуться, пусть и ненадолго, в мир, который он презирал. *** Ка Дзуйгецу слушал ее отчет, сидя за своим рабочим столом в кабинете. Его лицо было непроницаемым, но пальцы, постукивавшие по полированной поверхности стола, выдавали внутреннее напряжение. — Линь Яо, — произнес он наконец, и в его голосе прозвучала холодная неприязнь. — Тот самый, кто предсказал «тьму над колыбелью» и тем самым едва не спровоцировал переворот? Тот, кто обвинил моего отца в ослеплении гордыней и ушел, хлопнув дверью? Ты хочешь привести этого старика-бунтаря ко двору? Чтобы он учил девочку, которая и так слышит слишком много? — Он не бунтарь, — спокойно возразила Маомао. — Он пророк, которого не захотели услышать. И его пророчество, как ты знаешь, сбылось. Через год после его ухода умерла твоя бабушка при странных обстоятельствах, а дядя попытался узурпировать трон. Линь Яо видел грядущую болезнь и раздор. Его вина лишь в том, что он сказал правду слишком прямо. — Его вина в том, что он посеял панику и недоверие! — резко сказал Ка Дзуйгецу, вставая. — Он говорил загадками, намеками, которые каждый мог истолковать как угодно! Он создал атмосферу страха, в которой и расцвели интриги! — А может, интриги уже были, а он лишь указал на гниющую балку, — парировала Маомао, не отводя взгляда. — Мы не можем судить о его мотивах, не поговорив с ним. Но факт остается фактом: клан Яо, чьи знания мы пытаемся понять для помощи Ли-Ли, считал его достойным хранителем своих самых сокровенных тайн. Он понимает то, чего не понимаем мы. Он знает, как работать с такими, как Ли-Ли. Без него... мы можем навредить ей, даже желая добра. Мы можем загнать ее дар вглубь, где он превратится в болезнь, или выпустить его наружу без контроля, и она сгорит. Ка Дзуйгецу отвернулся, глядя в окно на закат, окрашивавший небо в багряные и золотые тона. Он ненавидел саму мысль о том, чтобы впустить в их жизнь этого старика-скандалиста, этого живого упрека его отцу и, косвенно, ему самому. Но он также видел непоколебимую уверенность в глазах Маомао. И он доверял ее суждению больше, чем своему собственному предубеждению. — Высокое Ущелье Плачущих Вод, — медленно проговорил он. — Это в двух неделях пути от столицы, если ехать быстро. Место дикое, опасное. Лавины, камнепады, дикие звери. — Я не собираюсь ехать туда одна, — сказала Маомао. — И я не собираюсь ехать туда вообще, если ты не разрешишь. Но кто-то должен поехать. Гаошунь, может быть. С небольшим, очень почтительным отрядом. Не чтобы захватить, а чтобы передать приглашение. Просьбу. — Он не придет, — мрачно сказал Ка Дзуйгецу. — Он ненавидит двор. Он презирает нас. — Возможно. Но он может прийти ради девочки. Ради знания. Ради того, чтобы его умение не умерло вместе с ним. В текстах говорится, что такие, как он, чувствуют ответственность за передачу знаний. Это их долг перед землей. Мы можем обратиться не к его милосердию, а к его чувству долга. Ка Дзуйгецу долго молчал. Тень за окном удлинялась, комната погружалась в сумерки. — Хорошо, — сказал он наконец, оборачиваясь. Его лицо было усталым, но решительным. — Гаошунь отправится. С минимальной охраной. Он передаст письмо от тебя. Только от тебя. Не от императора. От женщины, которая нашла ребенка с даром и боится за него. От... коллеги, изучающей природу. Так будет больше шансов. Маомао почувствовала, как с ее плеч спадает огромная тяжесть. Она подошла к нему, обняла. — Спасибо. — Не благодари, — он прижал ее к себе, положив подбородок ей на голову. — Просто... обещай, что если этот старый упрямец все-таки появится здесь, ты не позволишь ему смутить тебя или девочку своими мрачными пророчествами. — Я обещаю, — прошептала Маомао. — Я сильнее, чем кажусь. И Ли-Ли тоже будет сильной. Они стояли так в сгущающихся сумерках, двое правителей огромной империи, чувствуя вес не только короны на своих головах, но и хрупкой судьбы маленькой девочки, чьи сны могли изменить будущее. И где-то далеко, в высокогорном ущелье, старый отшельник, возможно, в этот самый момент прислушивался к плачу воды или шепоту звезд, не подозревая, что эхо его собственного прошлого уже стучится в его дверь. *** Тем временем, в тихом доме на окраине столицы, Ли-Ли переживала свои первые дни новой жизни. Дом был небольшим, но уютным, с маленьким садиком, где она могла ухаживать за цветами. Ее мать, Мэй, все еще ходила как в воду опущенная, не веря своему счастью и побаиваясь его. Ли-Ли же адаптировалась с удивительной быстротой. Школа, куда ее определили, была хорошей, учителя — внимательными. Сверстники сначала дичились «тихоню с рынка», но ее спокойствие и странная, не по-детски мудрая манера говорить постепенно вызывали у них не насмешку, а уважение. Она не играла в шумные игры, но могла часами сидеть под деревом, слушая, как шелестят листья, или рассказывать удивительно точные истории о животных и растениях. Однажды, после уроков, к дому подъехала карета. Из нее вышла Маомао, на этот раз без свиты, только с Сяо Лань. Она привезла несколько старых книг с картинками растений и минералов. Ли-Ли встретила ее у порога, ее серьезное лицо озарилось редкой, но искренней улыбкой. — Тетя Маомао! Я знала, что ты придешь сегодня. Вчера во сне я видела, как белая цапля садится на нашу крышу. Мама говорит, что это к добрым вестям. Маомао улыбнулась в ответ, погладив девочку по голове. — А я привезла тебе кое-что. Хочешь посмотреть? Они уселись в саду, за низким столиком. Маомао открыла одну из книг — трактат по минералогии с красивыми, раскрашенными вручную иллюстрациями. — Ты говорила, что слышишь песни камней. Посмотри на эти картинки. Узнаешь ли ты какие-нибудь из этих камней? Чувствуешь ли что-то, глядя на них? Ли-Ли склонилась над книгой, ее пальцы осторожно провели по изображению глыбы горного хрусталя. Она закрыла глаза. — Этот... он поет высоко. Очень чисто. Как лед. Но внутри... тепло. Как будто в нем спит маленькое солнце. Потом она перевела взгляд на малахит с его причудливыми узорами. — А этот... его песня зеленая и волнистая. Как лесной ручей. Но в ней есть... грусть. Как будто дерево плачет. Маомао слушала, затаив дыхание. Это не были детские фантазии. Девочка описывала не внешний вид, а сущность. Энергию. То, что алхимики и мистики называли «душой камня». Ее дар был реален и невероятно точен. — Ты обладаешь великим даром, Ли-Ли, — тихо сказала Маомао. — И скоро к тебе придет человек, который поможет тебе понять его лучше. Мудрый человек. Он жил долго в горах и многое знает о таких песнях. Ли-Ли подняла на нее глаза. — Он старый? И седой? И глаза у него как у старой совы — все видят, даже в темноте? Маомао удивилась. — Почему ты так думаешь? — Я видела его во сне. Он сидел у водопада и разговаривал с рыбой. Рыба ему что-то отвечала. — Ли-Ли помолчала. — Он выглядел... одиноким. Но не грустным. Спокойным. Как большой старый камень. Слова Ли-Ли повисли в воздухе сада, наполненном ароматом поздних осенних цветов. «Он выглядел... одиноким. Но не грустным. Спокойным. Как большой старый камень». Маомао почувствовала, как холодок, пробежавший по ее коже, сменился жаром осознания. Это не было совпадением. Девочка не просто обладала чувствительностью. Она была проводником. Ее сны были не бессвязными картинками, а окнами — в другие места, в другие души, возможно, даже в саму ткань реальности. Линь Яо, отшельник, с которым она никогда не встречалась, уже являлся ей в видениях. Значит ли это, что он тоже что-то чувствовал? Что их пути были уже предопределены каким-то высшим замыслом или просто переплетением энергий? — Ты часто видишь таких людей во сне? Незнакомых? — осторожно спросила Маомао, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. Ли-Ли задумалась, нахмурив лоб. — Иногда. Не часто. Обычно это просто... чувства. Места. Песни. Но иногда... появляются лица. Как будто они проходят мимо, а я смотрю на них из темноты. Этот старик... он появился несколько раз. Всегда у воды. Иногда он что-то пишет на песке, и волны смывают написанное. Иногда смотрит на звезды и качает головой, как будто они говорят ему что-то печальное. Она посмотрела на Маомао своими прозрачными, всепонимающими глазами. — Он тот, кто должен меня учить? — Возможно, — честно ответила Маомао. — Мы отправили к нему человека. Чтобы передать просьбу. Но он... он может не захотеть прийти. Он живет очень далеко и давно не общается с людьми из городов. — Он придет, — просто сказала Ли-Ли, снова глядя на книгу, ее пальчик ткнул в изображение горного потока. — Потому что вода уже несет к нему весть. Я слышала, как она шепчет об этом прошлой ночью. Шепчет имя... Гао... Гаошунь? Маомао едва не выронила книгу. Гаошунь. Имя, которое она не произносила при девочке. Отряд под его командованием выехал три дня назад. Как Ли-Ли могла знать? Если это не дар... то что? Она взяла себя в руки, сделала глубокий вдох. Паника здесь была неуместна. Напротив, это было доказательство. Доказательство того, что они на правильном пути, что дар Ли-Ли был ключом, и Линь Яо — возможно, единственным человеком, способным повернуть этот ключ в нужном направлении. — Да, — тихо подтвердила Маомао. — Человека, который поехал к нему, зовут Гаошунь. Он... очень верный и хороший человек. Он передаст нашу просьбу. Ли-Ли кивнула, как будто это было само собой разумеющимся, и перевела разговор на картинку с аметистом, ее внимание уже поглощено его «фиолетовой, мечтательной песней». Маомао наблюдала за ней, и в ее сердце боролись трепет и ответственность. Она держала за руку не просто ребенка. Она держала за руку феномен. И от их решений теперь зависело, станет ли этот феномен благословением или катастрофой. *** Тем временем, в Высоком Ущелье Плачущих Вод, Гаошунь и пятеро его самых выносливых и незаметных солдат подходили к концу своего трудного пути. Ущелье оправдывало свое название. Это была глубокая расселина между двумя отвесными скалами, по дну которой с оглушительным ревом мчалась ледяная река, разбиваясь о камни в мириады брызг, создававших постоянную водяную дымку и радуги даже в пасмурный день. Воздух был напоен влагой, грохотом воды и запахом мха, папоротника и сырого камня. Здесь не было тропинок в обычном понимании. Приходилось карабкаться по мокрым, скользким уступам, перебираться через поваленные деревья, служившие мостами над бурлящими потоками. Согласно старым картам и рассказам проводников, жилище отшельника находилось где-то за главным водопадом, в естественной пещере, частично скрытой завесой падающей воды. Именно там они его и нашли. Пещера была неглубокой, но высокой. Ее вход, скрытый вечным дождем из брызг, был завешан грубо сотканным из лиан и трав пологом, чтобы внутрь не летела вода. Перед пещерой, на небольшой площадке, поросшей мягким мхом, сидел человек. Линь Яо. Он не был похож на безумного отшельника из страшных сказок. Он был худым, но не истощенным. Его длинные волосы и борода, когда-то, должно быть, черные, теперь были седыми, как горный туман, и заплетены в аккуратные косы, перехваченные простыми деревянными палочками. Одет он был в одежду из грубого, но добротного холста, поношенную, но чистую. Он сидел в позе для медитации, лицом к водопаду, но его глаза были открыты. Он смотрел не на воду, а сквозь нее, как будто читал в брызгах какую-то вечную, меняющуюся книгу. Гаошунь остановился в нескольких шагах, подняв руку, чтобы его люди остались позади. Он сделал глубокий поклон, уважительный, но не рабский. — Учитель Линь. Прошу прощения за вторжение в ваше уединение. Старик медленно повернул голову. Его глаза были поразительными — цвета старого янтаря, глубокие, спокойные, и в них не было ни удивления, ни раздражения. Было лишь тихое ожидание, как будто он ждал их уже много дней. — Ты пришел из дворца, — сказал Линь Яо. Его голос был низким, немного хриплым от долгого молчания, но четким. Он звучал не как голос старца, а как голос самой горы — древний, неспешный, полный скрытой силы. — От Дракона на троне? Или от той, что носит в себе новую жизнь и старую мудрость? Гаошунь, привыкший ко многому, почувствовал легкий трепет. Старик знал. Каким-то образом он знал о Маомао, о ее беременности. — От леди Маомао, — подтвердил Гаошунь, оставаясь в почтительном полупоклоне. — Она просит меня передать вам это. Он вынул из походной сумки тщательно упакованный в вощеную ткань и кожу свиток — письмо от Маомао, написанное ее собственной рукой. Он не стал протягивать его, а положил на плоский камень между ними, как подношение. Линь Яо не сразу взглянул на свиток. Он изучал Гаошуня. — Ты не простой солдат. Ты тот, кто стоит в тени трона. Чья верность старше, чем твои годы. Я чувствую это. Ты пришел с миром. И с тяжестью. Водопад шептал мне о твоем приближении три дня. Он говорил о тревоге, смешанной с надеждой. Он, наконец, протянул руку — длинную, узкую, с тонкими, чувствительными пальцами пианиста или каллиграфа — и взял свиток. Развернул его, не спеша. Его глаза пробежали по строкам. Гаошунь наблюдал, как выражение лица старца меняется. Сначала равнодушная отстраненность. Потом легкое удивление, брови чуть приподнялись. Затем — глубокая, сосредоточенная задумчивость. Он читал медленно, впитывая не только слова, но, казалось, и намерение, стоящее за ними. Письмо Маомао было прямым и лишенным лести. Она описывала находку девочки Ли-Ли, ее дар, ее сны. Рассказывала о смерти Лao Сюэ и о том, как он отметил девочку как «следующую». Признавала свое невежество в вопросах такого рода дара и свою боязнь навредить ребенку добрыми намерениями. Упоминала найденные в архивах ссылки на Линь Яо как на хранителя подобных знаний. И заканчивала не приказом, не просьбой о милости, а вопросом: «Если ваша мудрость сочтет возможным, не могли бы вы, Учитель, взглянуть на эту девочку и дать совет? Хотя бы один совет, как нам поступить, чтобы не сломать то хрупкое чудо, что ей дано? Мы готовы принять любые ваши условия». Линь Яо дочитал, свернул свиток, положил его себе на колени. Долгое время он молчал, глядя на водопад. Грохот воды заполнял все пространство, становясь почти гипнотическим. — Лao Сюэ, — наконец произнес он, и в его голосе прозвучала не ненависть, а что-то вроде усталой печали. — Упрямый, слепой старый дуб. Он всегда искал не учеников, а памятники. Он хотел заморозить боль, чтобы она вечно напоминала о себе. А боль, превращенная в памятник, отравляет землю вокруг. Он посмотрел на Гаошуня. — Девочка. Она действительно слышит? — Леди Маомао убедилась в этом лично, — сказал Гаошунь. — Она описывает... песни камней, воды. Знает вещи, которые не может знать. И... — он колебался, но решил быть до конца честным. — Она сказала леди Маомао, что видела вас во сне. Сидящим у воды и говорящим с рыбой. На лице Линь Яо впервые появилось что-то похожее на слабую, едва уловимую улыбку в уголках глаз. * Семь дней ожидания тянулись для Маомао мучительно медленно. Она старалась заниматься обычными делами: принимала доклады от управляющих аптечными складами, консультировала придворных лекарей по сложным случаям, проводила время с Ка Дзуйгецу, обсуждая текущие государственные дела. Но ее мысли постоянно возвращались к дому на окраине и к предстоящей встрече. Ка Дзуйгецу, несмотря на свое недовольство условиями Линь Яо, сдержал слово. Он не стал устраивать слежку за домом или пытаться тайно присутствовать на встрече. Но он усилил скрытую охрану всего квартала, поставив лучших своих людей под видом торговцев, ремонтников и даже нищих. «Если этот старик попытается навредить тебе или девочке...» — сказал он, и в его глазах вспыхнула та самая холодная сталь, которая заставляла трепетать врагов империи. Маомао лишь кивнула, зная, что переубеждать его бесполезно. На восьмое утро, на рассвете, как и было условлено, Маомао в простом платье и в сопровождении лишь Сяо Лань подъехала к дому Мэй и Ли-Ли. Небо было цвета перламутра, воздух свеж и прозрачен, на траве блестела роса. В городе еще спали, только где-то вдали слышался крик первого торговца водой. Мэй открыла дверь, ее лицо было бледным от волнения. Внутри дом был безупречно чист, в воздухе витал запах свежезаваренного чая и печеных лепешек — Мэй старалась изо всех сил, чтобы произвести хорошее впечатление на важного гостя. Ли-Ли сидела в главной комнате на циновке. Она была одета в новое, простое платье из мягкой ткани. Ее волосы были аккуратно заплетены. Она не вертелась, не играла. Она сидела с прямой спиной, руки сложены на коленях, и смотрела на дверь. Ее выражение было не детским ожиданием, а глубокой, сосредоточенной готовностью. Как воин перед битвой. Или как жрец перед обрядом. — Он уже близко, — тихо сказала Ли-Ли, не отводя взгляда от двери. — Он идет по переулку. Его шаги тихие, но земля под ним поет... другую песню. Не такую, как под другими. Минуту спустя в дверь постучали. Негромко, но твердо. Три удара. Мэй вздрогнула и бросила испуганный взгляд на Маомао. Та кивнула, давая знак открыть. На пороге стоял Линь Яо. Он выглядел именно так, как описывала Ли-Ли, и так, как представляла себе Маомао, читая о нем. Высокий, прямой, в простой одежде из некрашеного холста, с седыми, заплетенными косами волосами и бородой. Но никакое описание не могло передать его присутствия. Он не просто вошел в комнату. Он заполнил ее. Не физически — он был худым. Но его энергия, его аура... она была плотной, тихой, как воздух перед грозой, и невероятно древней. Его янтарные глаза медленно обошли комнату, скользнули по Мэй, задержались на мгновение на Маомао, и в них мелькнуло что-то вроде признания, оценки. А потом его взгляд упал на Ли-Ли. И все изменилось. Суровая, отстраненная маска на лице старца дрогнула. Его брови чуть приподнялись. В его взгляде появилось нечто, чего Маомао не ожидала увидеть: изумление. Глубокое, безмолвное изумление, смешанное с... благоговением? Нет, не совсем. С уважением. Как будто он смотрел не на ребенка, а на ровню. На феномен. Ли-Ли встретила его взгляд без страха. Она медленно поднялась и сделала почтительный поклон, как ее учили. — Добро пожаловать, Учитель. Линь Яо не ответил на поклон. Он сделал несколько шагов вперед, его движения были плавными, почти бесшумными. Он остановился в двух шагах от девочки и просто смотрел на нее. Минуту. Две. Тишина в комнате стала густой, звучной, наполненной невысказанными вопросами. — Ты... слышишь сейчас? — наконец спросил он, и его голос в этой маленькой комнате звучал иначе, чем в грохоте водопада — тише, но еще весомее. Ли-Ли кивнула. — Да. — Что? — Пол в этом углу грустит, — тихо сказала девочка, указывая взглядом на место у печи. — Под ним когда-то росло старое дерево. Его срубили, чтобы построить дом. Оно не сердится, но ему грустно, что его больше не видят солнце и птицы. А кирпичи в стене... они довольны. Они любят быть вместе и держать тепло. И... — она наклонила голову, как будто прислушиваясь к чему-то очень тихому, — ...чай в чайнике поет о высоких горах и утреннем тумане. Он счастлив, что его будут пить. Мэй ахнула, прикрыв рот рукой. Она знала, что дочь странная, но слышать такие вещи, сказанные вслух с такой простой уверенностью... это было потрясающе и жутковато. Линь Яо не двигался. Его глаза были прикованы к Ли-Ли. — А я? — спросил он. — Что ты слышишь от меня? Ли-Ли посмотрела на него, и ее глаза стали еще более бездонными. Она немного помолчала. — От вас... идет много песен. Сложных. Как лес, где много разных деревьев. Есть песня звезд — холодная, ясная, далекая. Есть песня воды из вашего ущелья — громкая, сильная, вечная. Есть... тихая, старая песня печали. Как осенний лист, который не может найти покой. И... еще одна. Очень тихая. Как семя под снегом. Она ждет. Линь Яо замер. Казалось, он даже перестал дышать. Его лицо стало каменным, но в глазах бушевала буря. Маомао, наблюдая за этим, поняла, что Ли-Ли только что заглянула в самые потаенные уголки души этого могущественного, закрытого человека. И коснулась чего-то, о чем, возможно, он и сам давно забыл. — Семя под снегом... — прошептал он наконец, и его голос дрогнул. Он отвернулся, прошелся по комнате, его взгляд упал на Маомао. — Ты права. Дар... он настоящий. И он глубже, чем я предполагал. Она не просто слышит эхо земли. Она слышит... суть. Намерение. Душу вещей. И людей. Он снова посмотрел на Ли-Ли, и теперь в его взгляде была решимость. — Девочка. Твои сны. Они только о песнях? Или бывают другие? Ли-Ли опустила глаза. — Иногда... картинки. Люди. События. Но они смутные. Как отражение в беспокойной воде. — Видела ли ты когда-нибудь... темные сны? Сны, где земля плачет от боли? Где камни кричат? Где вода становится черной и горькой? Ли-Ли побледнела. Она кивнула, едва заметно. — Да. Не часто. Но... бывает. Особенно... после того как большие телеги с железными колесами проезжают по старой дороге у реки. Или когда в воздухе пахнет дымом и чем-то... кислым. Линь Яо обменялся быстрым взглядом с Маомао. «Большие телеги с железными колесами» — это могли быть армейские обозы или тяжелые грузовые повозки, разрушающие старые дороги. «Дым и кислый запах» — выплавка металла, ремесленные районы. Девочка чувствовала экологический ущерб, боль земли, причиняемую деятельностью человека. Ее дар был не только духовным, но и экологическим барометром невероятной чувствительности. — Такие сны... они пугают тебя? — спросил Линь Яо, и в его голосе впервые появились нотки чего-то, похожего на мягкость. — Да, — призналась Ли-Ли. — Потому что в них нет мелодии. Только шум. Большой, тяжелый шум. И я не могу его понять. Я только чувствую, что земле плохо. Старый отшельник подошел к окну, глядя на просыпающийся город. — Потому что это не песня, — сказал он. — Это крик. Крик, который не может сложиться в песню, потому что ему не дают закончиться. Боль, которая повторяется снова и снова. — Он обернулся. — Ты хочешь, чтобы эти сны ушли? Ли-Ли покачала головой. — Нет. Потому что если я их не услышу, то их не услышит никто. И земле будет еще хуже. Но... я хочу понять, что они значат. Чтобы я могла... не знать, что делать. Может быть, рассказать. Чтобы люди знали и помогли. Маомао почувствовала, как у нее сжимается горло. Эта маленькая девочка, которая должна была бояться своих кошмаров, думала не о себе, а о земле, которая «кричала» через нее. В ее словах была мудрость, достойная святого. Линь Яо смотрел на Ли-Ли долго-долго. Потом он медленно кивнул, как будто приняв какое-то важное, судьбоносное решение. — Хорошо, — сказал он. — Я буду твоим учителем. В комнате повисла тишина. Мэй выдохнула со звуком, похожим на рыдание облегчения. Маомао закрыла глаза, чувствуя, как волна благодарности накрывает ее. — Но, — продолжил Линь Яо, и его голос снова стал твердым, как скала, — не здесь. Не в этом городе из камня и шума. Его голоса заглушат все тонкое. И не в моем ущелье — оно для тебя слишком сильно. Нам нужно нейтральное место. Место силы, но спокойное. Где земля добра и терпелива. Я знаю такое место. Старый храм на склоне Восточных холмов, заброшенный, но чистый. Туда мы будем приезжать. На неделю каждый месяц. Я буду учить тебя различать голоса, защищать свой ум, понимать, что ты слышишь. А между этими неделями... ты будешь жить здесь, учиться в школе, быть обычной девочкой. Насколько это возможно. Твой дар — это часть тебя, но не вся ты. Ты должна помнить, кто ты, вне этих песен. Он посмотрел на Мэй. — Вы согласны, мать? Это будет трудно. И для вас тоже. Вы будете реже видеть дочь. Мэй, со слезами на глазах, кивнула. — Если это поможет ей... я согласна на все. Линь Яо перевел взгляд на Маомао. — А вы, леди? Вы готовы обеспечить это? Безопасность, транспорт, содержание храма? Без лишних глаз и ушей? Без вмешательства двора? — Да, — без колебаний ответила Маомао. — Все будет так, как вы скажете. Храм будет восстановлен и охраняться только теми, кого вы одобрите. Гаошунь будет курировать все. Никто, кроме нас троих и матери, не будет знать истинной причины этих поездок. Для всех остальных это будет... благотворительность императрицы, отправляющей одаренную девочку из бедной семьи на природу для укрепления здоровья. Линь Яо кивнул, удовлетворенный. — Хорошо. Тогда мы начнем после следующего полнолуния. — Он снова подошел к Ли-Ли, опустился перед ней на одно колено, чтобы быть с ней на одном уровне. — Ученица Ли-Ли. У меня к тебе будет первое задание. До нашей следующей встречи. Каждый день, на рассвете и на закате, садись у любого растения — во дворе, в горшке, неважно. Закрой глаза. И слушай. Не песню. Просто... его тишину. Его присутствие. Потом записывай в тетрадь одно слово. Всего одно. Какое первое придет в голову. Понятно? Ли-Ли серьезно кивнула. — Понятно, Учитель. — Хорошо. — Он поднялся, его суставы слегка хрустнули. Он поклонился Маомао, на этот раз формально, как равный равному. — Леди Маомао. Благодарю за доверие. Я сделаю, что смогу. Но помните... я не волшебник. Я не могу изменить то, что она есть. Я могу лишь дать ей инструменты, чтобы она не заблудилась в своем же даре. Остальное... зависит от нее. И от вас. — Этого достаточно, — сказала Маомао, отвечая на поклон. — Этого больше, чем мы могли надеяться. Линь Яо повернулся и направился к двери. На пороге он остановился, не оборачиваясь. — И передайте Дракону... что вода в его колодце скоро станет мутной. Пусть проверит тех, кто отвечает за доставку продовольствия в северные гарнизоны. Там гниль. Не метафорическая. Самая что ни на есть настоящая. И он вышел, растворившись в утренних сумерках так же тихо, как и появился. Маомао осталась стоять, переваривая его последние слова. Предупреждение. Не пророчество о судьбе империи, а конкретное, приземленное предупреждение о коррупции. Он все еще видел. И, возможно, теперь, с Ли-Ли, у него появилась причина иногда делиться тем, что он видит и слышит. Она подошла к Ли-Ли, опустилась рядом, обняла ее. — Ты была очень храброй. — Он... не страшный, — задумчиво сказала Ли-Ли. — Он как... старый, большой дуб. Его корни уходят очень глубоко. И ему одиноко. Но он не против одиночества. Он к нему привык. Маомао улыбнулась, глядя в эти не по-детски мудрые глаза. — А ты... ты будешь учиться у него. И, я верю, однажды твои песни станут не только грустными, но и радостными. Потому что ты научишься слышать в земле не только боль, но и надежду. Ли-Ли кивнула, и в ее взгляде появилась решимость, которая обещала, что путь, который ей предстоял, будет трудным, но она не свернет с него. У нее теперь был Учитель. И у нее была защитница в лице императрицы. И у нее была мать, которая любила ее больше жизни. А вдали, в императорском дворце, Ка Дзуйгецу, получив донесение от Гаошуня о визите и последних словах отшельника, уже отдавал тихие, жесткие приказы о внезапной ревизии складов и проверке интендантов северной армии. Прошло несколько месяцев с тех пор, как Линь Яо стал наставником Ли-Ли. Жизнь вошла в новое, напряженное русло. Девочка расцветала под его руководством, ее дар из хаотичного потока ощущений превращался в отточенный инструмент восприятия. Она могла теперь не просто «слышать песни», но и интерпретировать их: определять по «голосу» почвы наличие подземных вод или рудных жил, по тревожному гулу в энергии леса чувствовать приближение болезни деревьев или лесного пожара. Линь Яо, суровый и скупой на похвалы, иногда смотрел на нее с тем самым одобрением, которое значило больше, чем любые восторги. Маомао, наблюдая за этим, чувствовала смесь гордости и глубокой тревоги. Чем ценнее становился дар Ли-Ли, тем больше она превращалась в мишень. Охрана вокруг нее и ее матери была усилена до предела. Дом на окраине теперь охраняли лучшие агенты Гаошуня, замаскированные под соседей, уличных торговцев, даже под бродячего монаха, который постоянно дремал на углу. Маршруты в храм менялись каждый раз, сопровождались двойным конвоем, а Линь Яо, с его почти сверхъестественной чувствительностью, всегда заранее проверял дорогу на предмет «неправильных» запахов и «фальшивых» звуков. Но угроза, как это часто бывает, пришла не оттуда, откуда ее ждали. *** В один из обычных дней, когда Маомао проверяла новые поставки лекарственных трав в дворцовых аптечных складах, к ней подошел управляющий, почтенный старик по имени Ло. — Госпожа, тут есть... небольшое дело. К вам просится молодой человек. Говорит, вы его знаете. Называет себя Тао. Имя ударило по сознанию, как обухом. Тао. Худой, молчаливый подросток-слуга из особняка Ганга. Тень, скользившая по коридорам. Тот, чьи темные, пустые глаза иногда встречались с ее взглядом, когда он приносил ей скудную еду или воду. Тот, в чьих редких, быстрых движениях читалась не рабская покорность, а острая, животная настороженность загнанного зверька. Он почти не говорил. Его звали просто Тао. Сын одной из служанок Ганга, рожденный в стенах особняка и выросший в его тени. Зачем ему понадобилось искать ее сейчас, спустя лишь год после ее освобождения и смерти Ганга? Ледяная волна пробежала по спине Маомао. Это не могло быть добрым знаком. — Пусть войдет, — сказала она, отложив свиток с описью. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. — Но обыщите его. И пусть двое стражников останутся у двери. Минуту спустя в склад вошел юноша. Управляющий Ло не преувеличивал. Тао был очень худым, почти истощенным. Одет в поношенную, но чистую одежду простолюдина. Его черные волосы были коротко острижены. Но больше всего поражали глаза. Большие, темные, глубоко посаженные. В них не было ни надежды, ни страха. Была лишь усталая, ледяная пустота, скрывающая бурю. Он выглядел старше своих семнадцати лет. Намного старше. Он остановился на почтительном расстоянии, опустил голову в поклоне, но не до конца — в его позе была не покорность, а осторожность. — Госпожа Маомао. Благодарю, что приняли. Голос у него был тихим, хрипловатым, как будто он редко им пользовался. — Тао, — сказала Маомао, стараясь звучать нейтрально, хотя каждое воспоминание, связанное с ним, было окрашено в цвета кошмара. — Давно не виделись. Что привело тебя ко мне? Он поднял на нее взгляд, и в его пустых глазах что-то мелькнуло. Что-то сложное. Боль? Упрек? Просьба? — Я пришел предупредить, — сказал он прямо, без предисловий. Его слова падали в тишину склада, как камни в колодец. — Вас. И ту девочку, о которой все шепчутся. Маомао почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она сделала едва заметный знак стражникам у двери — «будьте начеку». — О какой девочке ты говоришь? — Не притворяйтесь, госпожа. Все в Нижнем городе знают. О девочке с призрачным слухом. Которая слышит голоса земли. Которую сама императрица взяла под крыло. — Он произнес это без эмоций, как констатацию факта. — За ней охотятся. — Кто? — голос Маомао стал жестче, лезвием. — Те, кому не нужны лишние уши. Те, у кого есть секреты, похороненные в земле. Или те, кто хочет такие уши заполучить. Как мой... как Ганг хотел заполучить вас. При упоминании этого имени в воздухе повисла тяжелая, гнетущая тишина. Даже стражники у двери, знавшие историю своей госпожи лишь по слухам, напряглись. Маомао не дрогнула, но ее пальцы незаметно впились в деревянную поверхность стола, пока не побелели костяшки. — Ганг мертв. — Да. — В голосе Тао не было ни печали, ни радости. — Его убили. Когда вас спасали. Я видел. Я спрятался и видел, как он умер. — Он сделал паузу, и в его пустых глазах на миг отразилось что-то темное и стремительное — воспоминание о насилии, о крови, о конце его мира. — Но его дела... его связи... его одержимость... они не умерли. У них есть наследники. Маомао пристально смотрела на него, пытаясь прочитать в этом каменном лице хоть что-то. — И ты один из них? Это не был вопрос. Это была констатация возможности, от которой сжималось сердце. Сходство. Не столько во внешности, сколько в этой ледяной, отстраненной манере, в способности быть невидимым, в этой странной, извращенной преданности, которая могла быть и ненавистью. Ганг был мастером масок. И этот мальчик... он вырос, впитывая его уроки с молоком матери, которая, без сомнения, тоже была жертвой и орудием в его руках. Тао не отрицал. Он лишь слегка кивнул, как будто это было неважно, как будто он давно смирился с этим клеймом. — По крови — да. По духу... я пытался не стать им. Но кровь... она тянет. Она знает вещи. Она помнит. Он шагнул ближе. Стражники у двери напряглись, руки легли на рукояти мечей. Маомао жестом остановила их. — Я жил в тени после его смерти. Скитался. Выживал. Я знал места. Его тайные склады. Его... лаборатории. Не все они были разгромлены. Одну... самую глубокую... нашел другой. Человек, который работал на Ганга, но был умнее. Он выжил. Он взял то, что осталось. Знания. Рецепты. Сети контактов. И он... он нашел нового покровителя. Или нового хозяина. Я не знаю. Но я знаю, что он ищет девочку. Не чтобы заполучить, как Ганг хотел заполучить вас. Чтобы уничтожить. Потому что ее дар может раскрыть то, что они прячут. — Что они прячут? — спросила Маомао, ее сердце билось тяжело и гулко, отдаваясь в висках. — Яды. Новые, ужасные. Не просто чтобы убить человека. Чтобы отравить землю. Воду. Чтобы сделать целые области... безжизненными. Или чтобы контролировать то, что там растет. У них есть планы. Большие планы. И девочка... она может услышать, как земля болеет от их экспериментов. Она может привести к ним. Маомао встала. Ее разум работал с бешеной скоростью, складывая разрозненные кусочки: предупреждение Линь Яо о «гнили», неуловимость сети Лao Сюэ, странные, необъяснимые случаи гибели урожая в нескольких отдаленных уездах, о которых ей докладывали как о курьезе... — Где эта лаборатория? Кто этот человек? — Я не знаю точно, где сейчас. Они перемещаются. Но я знаю, как они связываются. И я знаю, что они планируют напасть на девочку не в городе. На дороге. Когда она поедет к своему учителю. Они знают расписание. Маомао почувствовала ледяной укол чистого, неразбавленного страха. Сегодня как раз был день отъезда Ли-Ли в храм. Повозка должна была выехать через час. — Почему ты говоришь мне это сейчас? Почему не пришел раньше? Тао посмотрел на нее, и в его пустых глазах на мгновение вспыхнула искра чего-то живого — старой, незаживающей боли, смешанной с чем-то, что могло быть благодарностью. — Потому что вы... вы были единственной, кто в том доме смотрел на меня не как на вещь. Не как на тень Ганга. Вы иногда... кивали мне. Говорили «спасибо» за воду. Для вас это было ничего. Для меня... это было все, что у меня было от человечности. И когда Ганг... когда он... — его голос дрогнул, он с трудом сглотнул, отвернулся, — ...я ненавидел его. Но я был слишком слаб, чтобы что-то сделать. Теперь... теперь я могу предупредить. Это все, что я могу. Он вытащил из-за пазухи смятый, грязный клочок бумаги, исписанный корявыми иероглифами. — Здесь. Места, где они оставляют знаки для связи. И имя, под которым он действует сейчас. Он называет себя Лиен. Маомао взяла бумагу, развернула. Несколько названий районов города, таверн, перекрестков. И одно имя, написанное с каллиграфической точностью, контрастирующей с остальным почерком: 蓮 (Лиен - Лотос). — Почему ты не пошел к страже? К Гаошуню? Горькая, кривая улыбка, больше похожая на гримасу боли, тронула губы Тао. — Сын Ганга? Меня бы арестовали, пытали, а потом казнили, не слушая. Вы... вы, может быть, выслушаете. И, может быть... поверите. Хотя бы на мгновение. Он снова поклонился, на этот раз глубоко, почти касаясь лбом пола. — Я все сказал. Теперь я уйду. Если они узнают, что я приходил... мне конец. — Останься, — резко сказала Маомао. — Под защитой. Гаошунь... — Нет! — в его голосе впервые прозвучала паника, животный, первобытный страх. — Никакой защиты! Они везде! Их глаза и уши везде! Если я останусь здесь, они поймут, что я предатель, и нападут раньше, сильнее! Лучше пусть думают, что я просто пропал. Как крыса в канализации. У меня еще есть шанс... узнать больше. Он уже отступал к двери, его движения снова стали бесшумными, скользящими. — Тао, — позвала его Маомао, и в ее голосе прозвучало что-то, что заставило его замереть. Не приказ. Не просьба. Признание. — Спасибо. Он замер, встретился с ней взглядом. И в этот миг она увидела в его глазах не пустоту, а страдающего, запутавшегося мальчика, который нес на себе проклятие своего отца и пытался хоть как-то, хоть кончиками пальцев, коснуться света, который он видел лишь в ее взгляде год назад. — Берегите девочку, — прошептал он, и его голос сорвался. — И... берегите себя. От Лиена. Он... он хуже Ганга. У Ганга была... страсть. Безумие, но страсть. У Лиена... ничего нет. Только холод. И жажда разрушения. И он выскользнул за дверь, растворившись в полумраке дворцовых коридоров так же бесшумно, как призрак. Маомао не теряла ни секунды. Адреналин бил в висках, отгоняя призраков прошлого. Она сорвалась с места, ее голос, обычно такой ровный, прозвучал резко и властно: — Немедленно найти Гаошуня и императора! Отменить сегодняшнюю поездку! Поднять на ноги всю внутреннюю охрану! И найти этого юношу, Тао, сына Ганга! Найти и привести ко мне, но не причинять вреда! Живым! Он только что вышел отсюда! Стражники бросились выполнять приказы. Но хаос и масштабы дворца сыграли против них. Пока гонцы искали Гаошуня и Ка Дзуйгецу в их обычных местах, пока приказы передавались по цепочке, драгоценные минуты утекали сквозь пальцы. Гаошунь в это время проводил плановый смотр караула у Северных ворот. Ка Дзуйгецу был на совете с министрами финансов. Когда наконец весть дошла до них, и они, побледнев, бросились в покои Маомао, из города уже пришло донесение: простая повозка с девочкой и ее матерью под усиленным, как казалось, конвоем, только что выехала в сторону Восточных холмов. Маршрут был изменен в последний момент из-за внезапного обрушения моста на основной дороге. Об этом изменении знали лишь считанные люди из охраны и планировщики маршрута. И кто-то из этих людей был предателем, «глазом» Лиена. Ка Дзуйгецу, выслушав сбивчивый, но ясный в своей сути доклад Маомао о визите Тао, не закричал, не разбил ничего. Его лицо стало маской из белого мрамора, только глаза горели холодным синим пламенем ярости, направленной не на нее, а на невидимого врага, на собственную оплошность, на эту паутину, которая снова, снова опутывала их. — Гаошунь! Конь! Все, кто может держаться в седле, за мной! — его голос прозвучал тихо, но с такой силой, что стены, казалось, задрожали. Они мчались, чувствуя, как каждая секунда на счету. Лесная дорога вилась перед ними, уходя в зеленую чащу. Воздух, напоенный запахом хвои и влажной земли, резал легкие. Ка Дзуйгецу скакал впереди, его фигура, согнутая в седле, была воплощением яростной решимости. Гаошунь — чуть сзади и сбоку, его глаза метались, выискивая на дороге любые следы, любые признаки засады. Маомао, в самой быстрой и легкой дворцовой карете, которую она приказала вести на пределе скорости, сжимала в руках тот самый клочок бумаги. Ее ум, отточенный годами анализа ядов и мотивов, работал теперь над другой загадкой — загадкой Тао. Слишком гладко. Слишком вовремя. Мысль билась в ее голове, как птица о стекло. Он пришел именно сегодня. Знал расписание. Дал список мест... но не точное место засады. Предупредил, но не дал возможности предотвратить. Исчез, чтобы его не нашли... или чтобы не могли допросить? Ее пальцы разгладили бумагу. Иероглиф «Лиен» — «Лотос». Написанный красиво, с завитками. Совсем не похоже на корявый почерк остальных записей. Как будто... как будто это имя было написано другой рукой. Или как будто его писали с особым чувством. С гордостью. Сын Ганга. Вырос в тени безумия. Научился выживать. Научился притворяться. Что, если... что если «Тао» — всего лишь еще одна маска? Что, если он и есть Лиен? Мысль была чудовищной. Но она укладывалась в логику. Он знал все тайные места Ганга. Он выжил, когда пала вся его организация. Он «скитался»... или строил свою? Он пришел с «предупреждением», которое заставило их броситься в погоню по измененному маршруту... маршруту, о котором он, несомненно, знал. Он играл на ее слабости — на памяти о тех редких моментах «человечности» в аду. Он дал ей ложное чувство долга, благодарности. Он заставил ее поверить. И если это так... то засада была не на старом маршруте. Она была на новом. И они неслись в нее как слепые котята. — Остановить! — крикнула она вознице, высовываясь из окна кареты. — Немедленно остановиться и подать сигнал императору! Но было уже поздно. Впереди раздался оглушительный треск, звук падающего дерева, и сразу за ним — крики, ржание лошадей, звон стали. *** Ка Дзуйгецу и Гаошунь влетели на небольшую поляну, как раз в том месте, где дорога сужалась между скальными выступами. Картина, открывшаяся им, была хаотичной, но не такой, как они ожидали. Повозка стояла целая. Конвой — шесть гвардейцев — стоял в оборонительном каре вокруг нее, мечи наголо. Но они сражались не с людьми. Они отбивались от... тварей. Это были собаки. Но не обычные. Крупные, тощие, с взъерошенной шерстью и безумными, налитыми кровью глазами. Из их пастей капала пена. Они бросались на людей с неестественной, нечувствительной к боли яростью. Один из гвардейцев уже лежал на земле, с окровавленным предплечьем, его товарищ прикрывал его. На земле валялось несколько собачьих тел, но остальные, словно не замечая потерь, продолжали атаку. — Бешеные? — крикнул Гаошунь, выхватывая лук. — Нет, — сквозь зубы процедил Ка Дзуйгецу, его взгляд скользнул по неестественно подрагивающим лапам животных, по их расширенным зрачкам. — Отравленные. Дурманом. Или чем похуже. Он не стал ввязываться в рукопашную. Его длинный меч был плохим оружием против юрких, низких тварей. Он дал знак лучникам, которые уже спешились позади. Стрелы со свистом понеслись в стаю. Меткие выстрелы находили цели — в шею, в грудь. Но даже смертельно раненные, собаки продолжали метаться, пока не падали замертво. За минуту все было кончено. На поляне воцарилась зловещая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей и предсмертными хрипами животных. Воздух пахл кровью, пылью и чем-то горько-сладким, химическим — запахом яда. Ка Дзуйгецу подъехал к повозке. Из нее выглянуло бледное лицо Мэй, а рядом — Ли-Ли. Девочка не плакала. Она смотрела на убитых собак, и на ее лице было выражение глубокой, острой боли. — Они... они не виноваты, — прошептала она. — Их песня... она была полна боли и страха. Кто-то... кто-то сделал их такими. Напоил горькой, жгучей водой. Гаошунь уже осматривал местность. Он нашел остатки приманки — куски мяса, разбросанные по краям поляны, от которых исходил тот же химический запах. И нашел кое-что еще — свежие следы человека. Нескольких человек. Они вели в лес, но обрывались у небольшого ручья. Профессионалы. — Это была диверсия, — мрачно сказал Гаошунь, подходя к императору. — Чтобы задержать конвой, посеять панику. Не убийство. Задержка. Ка Дзуйгецу кивнул, его взгляд был холодным и расчетливым. — Значит, настоящая атака будет дальше. Или... уже была в другом месте. — Он обернулся к Маомао, которая подбежала к ним, слегка запыхавшись. — Ты что-то поняла. Это было не вопрос. Маомао протянула ему бумагу. — Посмотри на иероглиф «Лиен». И на остальные. Почерк разный. Имя написано с... любовью. С гордостью. Как свою подпись. Остальное — мазня, чтобы скрыть это. Тао... он не предупреждал нас. Он направлял. Он знал об изменении маршрута. Он обеспечил это изменение. Обрушение моста... это тоже его работа. Или его людей. Он хотел, чтобы мы поехали именно сюда. Чтобы мы попали в эту западню с собаками. Зачем? Она посмотрела на Ли-Ли, потом на Ка Дзуйгецу, и в ее глазах вспыхнуло осознание, леденящее и ясное. — Чтобы отвлечь тебя. И Гаошуня. И лучших бойцов. Чтобы вытащить из дворца. Пока вы здесь... дворец, я... остаемся без самой сильной защиты. В тот же миг, как будто в подтверждение ее слов, со стороны города, доносившейся по ветру, донесся низкий, гулкий звук. Не крик. Не звон оружия. Что-то вроде... отдаленного грома. Или взрыва. Лицо Ка Дзуйгецу исказилось гримасой чистой, беспримесной ярости. Его схватили на удочку. Как мальчишку. Использовали его заботу о ребенке и его ярость против угрозы, чтобы заманить в ловушку и ударить по самому больному месту — по Маомао. Но Маомао была здесь, с ним... Значит, удар был направлен на что-то другое. Или на кого-то другого во дворце. — Гаошунь! С тобой половина людей — назад, во дворец! Немедленно! — приказал Ка Дзуйгецу. — Остальные — со мной. Мы довезем девочку до храма. Там ее защитит Линь Яо. И оттуда я вернусь. Гаошунь кивнул, уже поворачивая коня. Его лицо было каменным. Они оба понимали, что это могла быть ловушка в ловушке. Что их могли просто разъединить, чтобы бить по частям. Но выбора не было. Дворец, сердце империи, был под угрозой. Маомао схватила Ка Дзуйгецу за руку. — Подожди. Подумай. Если это он... Тао... Лиен... то он знает тебя. Знает, что ты бросишься назад. Дорога... она может быть заминирована. Или на ней будет еще одна засада, уже на тебя. Она говорила быстро, ее ум анализировал варианты с холодной скоростью, которой позавидовал бы любой стратег. — Он играет в многоходовку. Собаки — первый ход, чтобы задержать и проверить реакцию. Взрыв (или что это было) — второй ход, чтобы вызвать панику и заставить тебя разделить силы. Третий ход... будет там, где его меньше всего ждут. Не на дороге назад. Не в храме. Он знает, что Линь Яо — сила, которую он не может победить в лоб. Значит... его цель не Ли-Ли. Не прямо сейчас. Его цель... посеять хаос. Заставить тебя бегать, как ужаленного. Показать, что он может бить где угодно. И... — она замерла, новая, ужасная догадка осенила ее, — ...и выманить меня на открытое пространство. Без тебя. Он думает, что я останусь с Ли-Ли. Или поеду назад с Гаошунем. Он знает, что я не буду сидеть сложа руки. Ка Дзуйгецу смотрел на нее, и в его глазах горело восхищение, смешанное с ужасом. Она была права. Каждый шаг. — Тогда что мы делаем? — Мы делаем неожиданное, — сказала Маомао, и в ее голосе зазвучала сталь. — Мы не бежим назад. Мы не едем вперед. Мы остаемся здесь. На этой поляне. Укрепляем позицию. Отправляем гонцов — не по главной дороге, а окольными тропами — с приказами гарнизону города и дворцовой страже. Пусть запирают город, обыскивают районы из списка Тао. А мы... мы ждем. Ждем его следующего хода. Если его цель — хаос и наша реакция, то лучший ответ — никакой реакции. Спокойствие. Ожидание. Это выведет его из себя. Заставит ошибиться. Гаошунь, уже готовый скакать, замер. — Но дворец... — Дворец — крепость, — перебила Маомао. — У него есть стены, стража, планы обороны. Если это прямая атака, ее отобьют. Если это диверсия... то ее цель — мы. Здесь. И мы не дадим ей достигнуть цели. Ка Дзуйгецу медленно кивнул. Это был риск. Огромный риск. Но это был и единственный ход, который ломал логику противника. Он отдал приказы: разбить временный лагерь на поляне, выставить дозоры по периметру, отправить гонцов. Раненого гвардейца перевязали. Собак сожгли, чтобы яд не отравил землю и животных. Пока суетились солдаты, Маомао подошла к Ли-Ли. Девочка сидела на ступеньке повозки, обняв колени. — Ты напугана? — тихо спросила Маомао. — Нет, — так же тихо ответила Ли-Ли. — Я... печальна. За собак. За землю здесь. Она кричала, когда они бежали. И... — она подняла на Маомао свои огромные глаза, — ...я слышу ложь. В воздухе. Тонкую, как паутина. Она пришла с тем человеком... с Тао. Его слова были сладкими, но под ними... под ними была пустота. Холодная, темная пустота. Как глубокий колодец, в котором нет воды. Только эхо. Маомао положила руку на ее голову. — Ты права. Он лгал. И мы теперь знаем это. Ты помогла нам понять. Наступил вечер. Лагерь был разбит. Костры отбрасывали трепетные тени на скалы. Была тишина, напряженная, звенящая. Все ждали. Час. Два. И тогда пришел ответ. Не атака. Не взрыв. Гонец. Один из тех, что был отправлен по боковой тропе. Он примчался на взмыленной лошади, его лицо было искажено не страхом, а недоумением. — Ваше величество! Госпожа! В городе... тихо. Никакого взрыва. Это был... фейерверк. Громадный фейерверк, запущенный с крыши одного из складов в порту. Никто не пострадал. Никакой атаки на дворец не было. Стража прочесала районы из списка... везде пусто. Следов лаборатории нет. Ка Дзуйгецу и Маомао переглянулись. Фейерверк. Просто фейерверк. Чтобы создать звук, панику, отвлечение. Вся эта грандиозная многоходовка... чтобы просто выманить их из дворца и заставить просидеть несколько часов в лесу? Это было бессмысленно. Или... не совсем. — Проверьте дворец еще раз, — тихо сказала Маомао. — Особенно... мои покои. Мою лабораторию. И архив. Проверьте, не пропало ли что-нибудь. Не было ли проникновения. Гонец умчался. Еще два часа томительного ожидания. И вот новый гонец, на этот раз из дворца, от старшего офицера стражи. — Ваше величество! Проникновение было! Не в покои императрицы и не в архив. В... в сад. В тот самый, где растут редкие растения, привезенные госпожой Маомао из разных провинций. Кто-то побывал там. Ничего не украл. Но... оставил след. — Какой след? — спросила Маомао, и ее голос звучал ровно, хотя сердце бешено колотилось. — Цветок. Один-единственный цветок, сорванный и положенный на каменную скамью в центре сада. Рядом с ним... вот это. Он протянул небольшой, свернутый в трубочку листок бумаги. На нем был нарисован один-единственный иероглиф — 蓮 (Лиен). И ниже, тем же изящным почерком, что и на списке Тао, было написано: «Первая нота нашей симфонии. Жду продолжения. Твой поклонник». Маомао взяла листок. Рука ее не дрогнула. Внутри все застыло, превратилось в лед. Это было послание. Личное, изощренно-жестокое. Он не хотел убивать Ли-Ли. Не хотел взрывать дворец. Он хотел... игры. Хотел показать, что может дотянуться до самого ее сердца, до ее сада, до ее прошлого (цветок был того сорта, который Ганг особенно любил). Он объявлял войну. Не империи. Ей лично. * Тишина в лагере после получения послания была густой, звучной, как воздух перед ударом грома. Ка Дзуйгецу взял у Маомао листок, его пальцы сжали бумагу так, что она смялась. В его глазах бушевала буря — ярость, унижение, леденящий страх за ту, что стояла рядом, прямая и не дрогнувшая. Но на лице его не было ничего, кроме ледяной, отполированной маски императора. — Гаошунь, — его голос прозвучал низко, без эмоций, но каждый слог был отчеканен из стали. — Немедленно. Дворец на полный карантин. Никто не входит, никто не выходит. Двойная охрана на всех стенах, утроенная — у сада и покоев госпожи Маомао. Все слуги, все чиновники, находившиеся сегодня во внутренних покоях, — под стражей для допроса. Отдельно — все, кто имел доступ к планам маршрута девочки и к информации об «обрушении» моста. Найти того, кто запустил фейерверк. Живым. Я хочу знать, откуда у него порох и кто заплатил. Гаошунь кивнул, его собственное лицо было суровым, как скала. Он отдал честь и развернулся, чтобы выполнять приказы, его голос, отдающий распоряжения подчиненным, звучал резко и четко, рассекая ночную тишину. Ка Дзуйгецу повернулся к Маомао. Он взял ее руку, и его пальцы, холодные от ночного воздуха, сжали ее ладонь с такой силой, что могло быть больно, будь она другой женщиной. Но она не отстранилась. Она встретила его взгляд. — Он играет с тобой, — прошептал Ка Дзуйгецу, и в этом шепоте слышалось сдерживаемое бешенство. — Как кот с мышью. Как... как его отец. — Нет, — тихо, но твердо ответила Маомао. Ее глаза в свете костра казались темными безднами. — Ганг хотел обладать. Этот... Лиен... он хочет доказать свое превосходство. Он хочет, чтобы я знала, что он умнее. Что он может проникнуть куда угодно. Что он контролирует ситуацию. Это не одержимость коллекционера. Это... нарциссизм палача. Ему нужно не мое тело. Ему нужно мое признание. Моя пораженность. Она вынула руку из его хватки, не грубо, а мягко, и разгладила смятый листок. — «Первая нота нашей симфонии». Симфонии. Значит, будет продолжение. Он анонсирует свои действия. Он хочет, чтобы мы ждали. Чтобы боялись. Чтобы метались. — Она подняла глаза на Ка Дзуйгецу. — Мы не дадим ему этого. Мы не будем играть по его правилам. — Как? — спросил он. В его голосе не было сомнения в ней. Была лишь потребность в плане, в действии, в том, чтобы разорвать эту паутину унизительной игры. — Мы сделаем то, чего он не ожидает от «мышки». Мы начнем свою симфонию. Контратаку. Не на его людей — мы их не знаем. На его идею. На его уверенность в том, что он невидим и всемогущ. Она подошла к костру, вокруг которого сидели уставшие, но бдительные гвардейцы. Все взгляды устремились на нее. — Внимание! — ее голос, негромкий, но несущийся в ночной тишине, заставил всех выпрямиться. — Тот, кто называет себя Лиен, считает себя композитором. Он разыгрывает для нас пьесу страха. Хорошо. Мы ее послушаем. Но мы добавим в нее свои аккорды. С сегодняшнего дня мы меняем тактику. Больше никакой скрытности вокруг Ли-Ли и ее дара. Напротив. Она обвела взглядом изумленные лица. — Завтра, на рассвете, будет объявлено по всему городу: в знак милости к небесам и земле, основывает «Сад Гармонии» — особое место, где будут собраны редкие растения со всей империи, и где юная одаренная девочка, обладающая особым слухом, будет помогать садовникам, «прислушиваясь» к нуждам растений. Сад будет открыт для посещения всеми желающими два раза в месяц. Под охраной, конечно. Но открыт. Ка Дзуйгецу смотрел на нее, и постепенно, сквозь ярость и тревогу, в его глазах начинал разгораться огонь понимания, а затем — холодного, расчетливого одобрения. — Ты хочешь выманить его на свет. Сделать его цель публичной. Заставить его действовать не из тени, а на виду. — Да, — кивнула Маомао. — Он хочет тайной войны? Мы объявим мир. Мир, в центре которого будет то, что он хочет уничтожить или заполучить. Но это будет не скрытая драгоценность, а выставленный на всеобщее обозрение алтарь. Попробуй украсть или разбить его при всех. Попробуй подойти к девочке, когда вокруг будут десятки глаз, в том числе и глаза Линь Яо, который станет главным садовником. Мы превратим его охоту в цирковое представление. И посмотрим, понравится ли ему роль клоуна. В голосе Маомао звучала не злоба, а холодная, почти хирургическая точность. Она не просто защищалась. Она контратаковала, используя оружие, которого у врага не было, — публичность, открытость, превращение слабости в силу. — А пока, — продолжала она, — мы используем его же список. Но не для поиска. Для провокации. Мы «случайно» позволим узнать, что агенты императора проявляют повышенный интерес к одному-двум местам из этого списка. Тем, что наиболее удалены друг от друга. Мы создадим видимость активности. Суеты. Пусть он думает, что мы кусаемся на его удочку, бегаем по его следам. А сами в это время... Она повернулась к Ка Дзуйгецу. — ...мы найдем его не через его сеть. Через его прошлое. Через Ганга. Ты сказал, Гаошунь вел расследование по всем цепочкам Ганга. Они обрывались. Но они обрывались где-то. На ком-то. На каком-то конкретном человеке, который исчез или умер. Нам нужно найти этого человека. Или его след. Не наследника Ганга — его мы уже «нашли». А того, кто был его правой рукой. Того, кто знал все и мог передать знания. Лиен не возник из ниоткуда. Он ученик. У кого-то он учился. Кто-то дал ему ресурсы, связи. Этот «кто-то» — ключ. Ка Дзуйгецу медленно кивнул. План был рискованным, почти безрассудным в своей открытости. Но он был гениален в своем психологическом ударе. Лиен, наслаждающийся своей таинственностью, своей ролью кукловода, будет вынужден либо отказаться от игры, либо выйти на сцену. И на сцене его шансы были куда меньше. — Хорошо, — сказал он. — Будет так. Но, — он шагнул к ней, снова взял ее за руку, на этот раз мягче, но не менее властно, — ты не станешь приманкой. Ты не будешь одна в этом саду. Ни на мгновение. — Я и не собиралась, — ответила Маомао, и в уголках ее губ дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — У меня есть император, который, как я слышала, неплохо владеет мечом. И главный садовник, который слышит, как растет трава. Думаю, я в надежных руках. Они простояли так еще мгновение, два острова спокойствия в море тревоги и гнева, связанные невидимой нитью полного понимания и абсолютного доверия. * На следующее утро, когда лагерь свернули и процессия, наконец, двинулась к храму Линь Яо (теперь под тройной охраной и с разведчиками, проверявшими каждый метр пути), в городе уже начали циркулировать слухи. Сначала робкие, потом все громче: императрица задумала нечто грандиозное. Милостивое. Мистическое. Говорили о Саде, где земля будет говорить с людьми через избранное дитя. Говорили о мудром отшельнике, который вернулся из лесов, чтобы служить империи. Говорили о новой эре гармонии. Линь Яо, когда они наконец добрались до храма и Маомао изложила ему план, долго молчал, глядя на нее своими янтарными, всевидящими глазами. — Смело, — наконец произнес он. — Очень смело. И очень опасно. Ты превращаешь девочку в маяк. Маяки привлекают не только заблудшие корабли, но и штормы. — Но маяк нельзя потушить, не подойдя к нему вплотную, — ответила Маомао. — А подойдя, шторм раскрывает свое лицо. И мы сможем его встретить. — Хм, — промычал старик. — Ты учишься. Не только травам. Ладно. Я буду этим... главным садовником. Но моя плата возрастет. Мне понадобятся инструменты. Особые. И помощники. Мои. — Какие помощники? — насторожился Ка Дзуйгецу. — Те, кто слышит не так, как девочка, но... чувствует иначе. Старые друзья. Отшельники, как я. Охотники на духов. Люди, которые не боятся тени. Их будет немного. Но они будут знать, что делать, если в Саду заведется незваная тварь. Ка Дзуйгецу кивнул. Он не доверял Линь Яо, но доверял его способностям и его, как ни странно, прагматизму. Он защищал свою ученицу. И этого было достаточно. Пока в храме шли эти переговоры, в городе началась вторая часть плана. Агенты Гаошуня, не скрываясь, нагрянули в две таверны из списка Тао — одну на оживленном рынке, другую в самом злачном районе порта. Они не арестовывали никого, просто задавали вопросы, осматривали помещения, делали вид, что ищут что-то очень важное. Этого было достаточно. Муха шевельнулась в паутине. Вечером того же дня, в самой глубине канализационной сети, в той самой камере-лаборатории, которую агенты так и не нашли (она была глубже, хитрее замаскирована), молодой человек, известный как Лиен, слушал доклад своего единственного доверенного слуги — немого карлика, который читал по губам и был мастером слежки. Карлик жестами, быстрыми и точными, как язык змеи, передал все: объявление о Саде, визиты стражи в таверны, возвращение процессии в храм, спокойствие императора и императрицы. Лиен сидел на простом деревянном табурете, его худое, бледное лицо было освещено тусклым светом масляной лампы. На губах его играла тонкая, холодная улыбка. — Интересно, — прошептал он, его голос был мелодичным, совсем не похожим на хриплый шепот Тао. — Очень интересно. Она не испугалась. Не забилась в угол. Она... вышла на балкон и аплодирует. «Начнем свою симфонию»... Да, милая Маомао. Давай начнем. Ты выбрала публичный театр. Что ж, я люблю театр. Особенно трагедии. Он встал, прошелся по тесной камере. Его движения были плавными, грациозными, полными скрытой силы. Никакой сутулости, никакой осторожности загнанного зверька. Это был хозяин. Хищник. — Они ищут моего учителя. Старого Ли. Думают, он — ключ. Пусть ищут. Старый Ли мертв. Я лично положил ему на подушку цветок олеандра. Он научил меня всему, что знал. А потом стал ненужным. Как и мой... дорогой отец. Он остановился перед стеллажом, уставленным склянками с ядами, редкими минералами, засушенными растениями. — Сад Гармонии... Какая прелестная идея. Идеальное место для... дисгармонии. Представь: прекрасный день. Люди гуляют, восхищаются цветами. И вдруг... растения начинают вянуть на глазах. Цветы чернеют. Деревья сбрасывают листву. А та девочка... она слышит, как они кричат от боли. Слышит и не может помочь. Потому что яд будет не в почве. Он будет в воздухе. Невидимый. Неуловимый. Поражающий только растения. Симфония увядания. Вторая нота. Он повернулся к карлику, его глаза блестели в полумраке холодным, безумным восторгом. — Приготовь компоненты. Нам нужно создать новый аромат. «Благовоние скорби». И найти способ распылить его в Саду в день открытия. Так, чтобы это выглядело... как гнев земли. Как отказ природы от гармонии с людьми. Пусть думают, что дар девочки принес не благословение, а проклятие. Карлик быстро закивал, его безглазое лицо (глаза ему выкололи еще при Ганге за какую-то провинность) выражало рабское обожание. Он обожал своего молодого господина, этого гения, который унаследовал безумие отца, но приправил его холодным, расчетливым интеллектом. План был приведен в движение. По всему гору кипела работа. На выделенном участке земли у подножия Восточных холмов, недалеко от храма, но на виду у всех, начали разбивать Сад Гармонии. Рабочих было много, охраны — еще больше. Линь Яо, облаченный в простые одежды садовника, но с таким величием во взгляде, что даже начальники работ говорили с ним почтительно, руководил посадками. Он выбирал места для каждого растения, иногда кладя руку на землю и закрывая глаза, как будто советуясь с ней. Ли-Ли была рядом с ним, одетая в простенькое платье ученицы. Она ходила от растения к растению, иногда прикладывая к ним ухо, иногда просто касаясь листьев кончиками пальцев. Люди, наблюдавшие за этим, шептались, крестились, видя в этом что-то священное. Маомао часто бывала на месте работ, всегда в сопровождении Ка Дзуйгецу или Гаошуня. Она не скрывалась. Она разговаривала с рабочими, интересовалась их мнением, пробовала воду из нового колодца, который выкопали для полива. Она была воплощением милостивой. * Сад Гармонии рос не по дням, а по часам. Казалось, сама земля, воодушевленная вниманием леди Маомао и таинственным слухом Ли-Ли, помогала рабочим. Редкие растения, привезенные из дальних провинций, приживались с удивительной легкостью. Деревья, пересаженные уже взрослыми, не болели, а расправляли ветви, как будто вздыхая с облегчением. Линь Яо, этот угрюмый отшельник, оказался не только чутким мистиком, но и блестящим организатором. Под его руководством были проложены не только дорожки и выкопаны пруды, но и создана сложная система дренажа и орошения, учитывающая малейшие нюансы рельефа и состава почвы. Ли-Ли была его тенью и голосом. Она бродила по еще сырым дорожкам, и ее тонкие пальчики касались стволов, листьев, влажной земли. Иногда она останавливалась и тихо говорила Линь Яо: «Здесь, под большим камнем, вода не хочет уходить. Она говорит, что ей тесно». Или: «Эта магнолия грустит. Ей не хватает шума ручья, который был у нее на родине». И Линь Яо отдавал приказы: камень сдвигали, находили под ним застойную воду и прокапывали отвод; возле магнолии устанавливали небольшой, искусственный водопад, чье журчание, как казалось, сразу же оживляло дерево. Слухи о чудесах в Саду расползались по городу быстрее, чем пожары в сухой траве. Люди говорили, что госпожа нашла ключ к сердцу земли. Что девочка-оракул говорит с духами растений. Что старый мудрец понимает язык ветра. Это была красивая сказка. И Маомао тщательно ее культивировала. Она сама часто появлялась в Саду, всегда в простых, но изящных одеждах, без тяжелых церемоний. Она могла час просидеть на скамье, наблюдая, как Ли-Ли «разговаривает» с молодым сакурным деревцем, или беседовать с Линь Яо о свойствах какой-нибудь целебной травы. Ка Дзуйгецу реже бывал на людях, но его незримое присутствие чувствовалось во всем: в безупречной выучке охраны, в мгновенном выполнении любых распоряжений, в том, как все вокруг Сада было чистым, упорядоченным, безопасным. Он был скалой, на которой стояла эта хрупкая, прекрасная иллюзия гармонии. Но за кулисами этой идиллии кипела другая работа. Пока Лиен готовил свою «вторую ноту», Маомао и Ка Дзуйгецу готовили свою контратаку. План был прост и сложен одновременно: найти не Лиена, а его ресурсы. Его лабораторию. Его склад ядов. Его деньги. Гаошунь, с присущей ему методичностью, вел расследование в трех направлениях. Первое: все поставки необычных химикатов, редких минералов, экзотических растений за последний год. Второе: все исчезновения или смерти алхимиков, аптекарей, бывших сотрудников Ганга. Третье: денежные потоки — крупные, необъяснимые переводы, покупки недвижимости через подставных лиц, внезапное обогащение мелких торговцев. Это была работа, требующая терпения и тонкости. И она начала приносить плоды. Небольшие, но значимые. *** Тем временем, в своей подземной обители, Лиен наблюдал за развитием событий со смесью презрения и восхищения. Его карлик-шпион приносил ему свежие новости каждый день. Лиен сидел за грубо сколоченным столом, на котором лежали карты города, списки, засушенные образцы растений и несколько изящных, тонких кисточек для каллиграфии — странный контраст с убогой обстановкой. — Сад почти готов, — жестами сообщил карлик. — Открытие через пять дней. Охрана повсюду. Леди Маомао бывает каждый день. Девочка всегда с отшельником. Император скрывается, но его люди везде. Лиен улыбнулся. Это была не та кривая, болезненная улыбка Тао. Это была улыбка художника, довольного своим холстом. — Хорошо. Очень хорошо. Они играют свою роль безупречно. Создают прекрасную декорацию для моего спектакля. — Он встал, подошел к полке со склянками и взял одну — длинную, узкую, из темного стекла. Внутри переливалась маслянистая жидкость цвета мутного нефрита. — «Дыхание увядания». Почти готов. Ему нужен лишь последний ингредиент... особая пыльца, которая среагирует только на сок определенных растений в Саду. Безвредная для людей и животных. Но для растений... как серная кислота. Он поставил склянку обратно, повернулся к карлику. — А как наши друзья в городе? Чувствуют ли внимание императорских псов? Карлик закивал, его пальцы замелькали. — Да. Они нервничают. Двое уже хотят бежать. Говорят, слишком жарко. — Успокой их. Скажи, что это часть плана. Что императорские агенты бегают по ложным следам. Что настоящий удар будет там, где его не ждут. И передай им это. — Лиен протянул карлику небольшой мешочек, туго набитый золотыми монетами. — Пусть купят себе немного храбрости. И молчания. Карлик взял мешочек, спрятал его в складках своей одежды, и его безглазое лицо исказилось в подобии улыбки. Золото всегда было лучшим успокоительным. — А что с поисками старого Ли? — жестами спросил он. Лиен рассмеялся — тихим, мелодичным смехом, который странно звучал в каменном подземелье. — Пусть ищут. Они найдут его могилу. Если постараются. Я позаботился о том, чтобы его смерть выглядела... естественно. Сердечный приступ. В его годы это неудивительно. Они будут копать, расспрашивать соседей, и все, что узнают, — это то, что старый алхимик Ли жил тихо, никого не трогал и умер в своей постели. Никаких связей с Гангом. Никаких тайных учеников. — Его глаза сузились. — Они не найдут нить, потому что я ее перерезал еще до того, как они начали искать. Он был уверен в себе. Абсолютно. Его план был элегантен, как математическая формула, и красив, как ядовитый цветок. Он наслаждался этой игрой, этим интеллектуальным поединком с женщиной, которую его отец считал вершиной коллекции. Ганг хотел ее как вещь. Лиен хотел ее как оппонента. Чтобы сломать не тело, а дух. Чтобы доказать, что сын превзошел отца во всем. — Завтра, — сказал он карлику, — я выйду на поверхность. Мне нужно кое-что увидеть своими глазами. Приготовь мне одежду. Скромную. Одежду студента-книжника. Карлик засуетился. Лиен же подошел к треснутому зеркалу, висевшему на стене. Он посмотрел на свое отражение — бледное, тонкое лицо, большие темные глаза, в которых теперь горел не страх, а холодный, сосредоточенный огонь. Он медленно изменил выражение лица. Плечи ссутулились. Взгляд потух, стал пустым и робким. Уголки губ опустились. Перед зеркалом стоял уже не Лиен, а Тао — жалкий, запуганный сын безумца. Он потренировался в походке — шаркающей, неуверенной. В жестах — мелких, суетливых. Совершенство, — подумал он, любуясь своей трансформацией. Отец учил меня носить маски. Но он носил их, чтобы скрыть свое безумие. Я ношу их, чтобы стать невидимым. Чтобы быть везде и нигде. На следующий день, в час, когда солнце стояло в зените и Сад Гармонии был полон рабочих и любопытных зевак, среди толпы появился ничем не примечательный молодой человек в поношенной одежде студента, с потрепанной книгой под мышкой. Он робко жался к краю дорожки, с восхищением разглядывая растения, украдкой поглядывая на охрану. Это был Тао. Идеальная маскировка. Он видел все. Видел, как Ли-Ли, смеясь, бежала к Линь Яо, чтобы показать ему какой-то необычный камень. Видел, как Маомао в простом платье цвета лаванды разговаривала с главным садовником о дренажной системе, ее лицо было сосредоточено и умно, а волосы, убранные в простую прическу, выбивались тонкими прядями на висках. Видел, как в тени павильона, почти невидимый, стоял Ка Дзуйгецу, одетый не в императорские мантии, а в простой, но отлично сидящий камзол темно-синего цвета, его руки были скрещены на груди, а глаза, скрытые под полуопущенными веками, сканировали толпу с убийственной эффективностью. Великолепно, — думал Лиен, восхищаясь картиной. Она действительно прекрасна. Не той хрупкой, разбитой красотой, которую коллекционировал отец. А красотой остро отточенного клинка. Сияющей, холодной, опасной. И он... он не просто ее охраняет. Он ее тень. Ее меч. Ее щит. Интересная динамика. Его взгляд скользнул по периметру Сада. Охрана была расставлена грамотно, но... предсказуемо. Они смотрели на людей, на подходы. Они не смотрели вверх. На ветви деревьев за пределами ограды. На крыши ближайших домов. Слабое место, — отметил он про себя. Воздушный путь. Пыльца, разнесенная ветром с высокой точки. Или стрела с капсулой. Он уже представлял, как в день открытия, когда Сад будет полон знати и простого люда, легкий ветерок донесет невидимую пыль с крыши дома торговца шелком, расположенного с наветренной стороны. Как сначала никто ничего не заметит. А потом самые нежные растения начнут покрываться бурыми пятнами. Как крик Ли-Ли пронзит воздух: «Они горят! Они все горят изнутри!» Как паника охватит толпу. Как прекрасная гармония обернется хаосом и увяданием. А он будет наблюдать за этим с безопасного расстояния, наслаждаясь выражением лица Маомао — не страха, нет. Он не хотел, чтобы она боялась. Он хотел, чтобы она понимала. Понимала, что ее противник на шаг впереди. Всегда. Он провел в Саду около часа, затем так же незаметно растворился в толпе, унося с собой бесценные наблюдения. Вернувшись в подземелье, он сбросил маску Тао, как сбрасывают грязную одежду, и снова стал Лиеном — холодным, расчетливым, полным творческого вдохновения. — Нужно изменить состав, — сказал он карлику, который ждал его. — Пыльца должна быть тяжелее. Чтобы ее мог разнести не просто ветер, а порыв. И нужен катализатор. Что-то, что активирует яд не сразу, а с задержкой. Чтобы эффект был... драматичным. Чтобы люди успели насладиться красотой Сада, поверить в чудо, а потом увидеть, как чудо умирает у них на глазах. Он сел за стол, достал чистый лист бумаги и начал быстро набрасывать формулы, чертить схемы. Его ум работал с лихорадочной скоростью. Это был его элемент. Создание. Созидание разрушения. *** В то же самое время, во дворце, Маомао и Ка Дзуйгецу слушали доклад Гаошуня. Он стоял перед ними в кабинете императора, его лицо было усталым, но глаза горели. — Мы нашли кое-что, — сказал он. — По третьему направлению. Деньги. Один меняла в портовом районе. Небольшая контора. Но за последние полгода через него прошли крупные суммы. Со стороны — обычные торговые операции. Но когда мы начали копать, оказалось, что некоторые из отправителей... не существуют. Или умерли несколько лет назад. Деньги шли из-за границы. Из княжества Линьшу. Ка Дзуйгецу нахмурился. — Линьшу? Они всегда были нашими номинальными союзниками, но... — Но у них есть свои интересы, — закончила Маомао. — И свои амбиции. И, как я помню, у старого князя Линьшу была... коллекция. Он любил редкие, диковинные вещи. В том числе и ядовитые растения. Ганг несколько раз поставлял ему экземпляры. — Значит, Лиен нашел нового покровителя, — сказал Ка Дзуйгецу. — Или старого покровителя своего отца. Это меняет дело. Если за ним стоит целое княжество... — Не обязательно княжество, — возразила Маомао. — Может, это личный проект кого-то из княжеской семьи. Кого-то, кто унаследовал вкусы старого князя. Или кто-то, кто хочет использовать яды Лиена в своих целях. Возможно, даже против самого князя. Она встала, подошла к карте, висевшей на стене. — Гаошунь, этот меняла. Он знает, кому шли деньги здесь, в городе? — Он клянется, что не знает. Говорит, получатель забирал наличными, всегда в разное время, всегда один, в плаще с капюшоном. Но... он дал одно описание. Не лицо — руки. У получателя на тыльной стороне левой руки был шрам. В форме полумесяца. И... мизинец на правой руке был немного искривлен, как будто сломан и плохо сросся. Маомао замерла. Шрам в форме полумесяца... Она видела такой шрам. Пару недель назад назад, когда ее вели по коридорам Ганга, тот самый молчаливый слуга, Тао, подавал ей воду. Его рука... на тыльной стороне левой руки был бледный, старый шрам. Полумесяц. А мизинец... она не помнила. Но это могло быть. — Это он, — тихо сказала она. — Тао. Лиен. Он сам забирал деньги. Рисковал. Значит, он не просто исполнитель. Он и заказчик, и исполнитель в одном лице. Или... он очень уверен в своей неузнаваемости. Ка Дзуйгецу сжал кулаки. — Значит, мы знаем, как его выследить. Через менялу. Устроим засаду в следующий раз, когда он придет за деньгами. — Нет, — быстро сказала Маомао. — Не сейчас. Он сейчас на взводе, готовит свою «вторую ноту». Мы не должны спугнуть его раньше времени. Мы позволим ему сыграть ее. И в самый момент, когда он будет наслаждаться своим триумфом, мы нанесем удар. Не по нему — по его уверенности. По его иллюзии контроля. Маомао говорила тихо, но каждое слово было подобно гвоздю, вбиваемому в стратегию. Она стояла у карты, ее профиль был резок в свете масляных ламп. — Мы знаем его цель — Сад в день открытия. Мы знаем его метод — яд для растений, вероятно, распыляемый с воздуха. Мы знаем его источник денег. Теперь нам нужно сделать две вещи. Первое: обеспечить, чтобы его «вторая нота» прозвучала фальшиво. Чтобы увядание было... избирательным. Контролируемым. И чтобы это выглядело не как катастрофа, а как... испытание, которое Сад с честью выдержал. Ка Дзуйгецу смотрел на нее, скрестив руки. В его взгляде читалось полное доверие и готовность следовать за любым ее планом, каким бы безумным он ни казался. — Как? — Через Ли-Ли и Линь Яо, — ответила Маомао. — Если яд будет распылен с воздуха, его первыми жертвами станут растения на периметре, с наветренной стороны. Мы заранее, тайно, обработаем эти растения антидотом. Не универсальным — его нет. Но укрепляющим составом, который сделает их более устойчивыми. И мы подготовим Ли-Ли. Мы скажем ей, что в день открытия она может услышать «крики» некоторых растений — это будет проверка ее дара и силы Сада. Что ей нужно будет не паниковать, а сосредоточиться и «успокоить» их, направив свою энергию. Линь Яо поможет ей создать этот «щит». Для всех это будет выглядеть как чудо: девочка-оракул, спасающая Сад силой своего духа. А для Лиена... это будет удар ниже пояса. Его яд окажется бессилен. Его спектакль провалится. Гаошунь кивнул, его практичный ум уже оценивал детали. — А вторая вещь? — Вторая вещь — мы перережем его денежную артерию. Но не здесь. В Линьшу. Мы отправим туда доверенного человека. Неофициально. Чтобы выяснить, кто именно в княжеской семье финансирует Лиена. И чтобы... оказать на этого человека давление. Анонимное. С намеком на то, что его связи с отравителем становятся достоянием гласности. Княжеские дворцы полны интриг. Достаточно одного намека, чтобы спонсор испугался и отозвал поддержку. Лиен останется без ресурсов. И тогда он либо сделает ошибку от отчаяния, либо будет вынужден бежать. И мы поймаем его на границе. План был дерзким, сложным, требовавшим безупречного исполнения и тонкого чутья. Но он был блестящим. Он бил не по физическому воплощению врага, а по его психологии, по его ресурсам, по самой сути его игры. — Кого отправить в Линьшу? — спросил Ка Дзуйгецу. — Это должен быть человек не из официальных кругов. Но с доступом ко двору. И с умением вести такие дела. — Дзиншень, — без колебаний сказала Маомао. — Торговец шелком. Он часто бывает в Линьшу, у него там связи. Он умный, хитрый и абсолютно лоялен тебе после истории с его дочерью. И он умеет говорить на языке денег и намеков. Ка Дзуйгецу кивнул. Дзиншень был идеальной кандидатурой. — Хорошо. Гаошунь, организуй встречу с Дзиншенем. Тайно. Объясни ему все. Маомао, поговори с Линь Яо и Ли-Ли. Нужно, чтобы они поняли суть, но не испугались. *** Разговор с Линь Яо прошел на удивление гладко. Старик выслушал Маомао, сидя в своей келье в храме и попивая горький травяной чай. — Хм. Обработать растения укрепляющим составом... Это можно. У меня есть кое-какие наработки. Но это не антидот. Это как дать человеку хорошее вино и плотный обед перед ударом дубиной. Шансы выжить повышаются, но не гарантированы. — Этого достаточно, — сказала Маомао. — Нам нужно не полное спасение, а зрелище борьбы и победы. И помощь Ли-Ли. — Девочка сильная, — пробурчал Линь Яо. — Сильнее, чем кажется. Ее дар — это не просто слух. Это... сопереживание. Она чувствует боль земли как свою. Если сказать ей, что растения будут страдать... она может не выдержать. Сломаться. — Тогда мы не скажем ей, что это будет боль, — мягко возразила Маомао. — Мы скажем, что это будет... вызов. Испытание ее силы. Что Сад, как живое существо, будет проверять ее, свою защитницу. Что ей нужно будет проявить стойкость и успокоить его тревогу. Мы превратим потенциальную травму в ритуал инициации. Линь Яо посмотрел на нее долгим, пронизывающим взглядом. — Ты играешь с огнем. И с детской душой. — Я защищаю детскую душу от гораздо большего огня, — тихо, но твердо ответила Маомао. — Если Лиен добьется своего, если он заставит ее стать свидетелем массовой гибели, которую она не смогла предотвратить... это сломает ее навсегда. Этот путь — риск. Но это путь борьбы. И я верю, что она сильнее, чем мы думаем. Линь Яо тяжело вздохнул, затем кивнул. — Ладно. Я подготовлю состав. И поговорю с ней. По-своему. Беседа с Ли-Ли была иной. Маомао пригласила ее на прогулку по почти готовому Саду вечером, когда рабочих уже не было. Они шли по дорожкам, и Маомао говорила о том, как каждый сад, как и человек, имеет свой характер, свои слабости и свою силу. — В день открытия, — сказала Маомао, останавливаясь у клумбы с нежными лилиями, — может случиться так, что Сад почувствует тревогу. Столько новых людей, столько взглядов... иногда земля и растения могут испугаться. И тогда они могут «закричать». Ты можешь это услышать. Ли-Ли серьезно смотрела на нее своими огромными глазами. — Они будут бояться? — Возможно. Но это не значит, что с ними что-то плохое случится. Это значит, что им нужна твоя помощь. Твоя сила. Если ты услышишь их тревогу, тебе нужно будет не испугаться самой, а стать для них опорой. Собрать всю свою смелость и послать им мысль: «Я здесь. Я с вами. Вы в безопасности». Мастер Линь Яо поможет тебе. Он покажет, как направлять свою энергию, как создавать щит спокойствия. Это будет твое первое большое испытание как Хранительницы Гармонии. Ты готова? Ли-Ли задумалась, ее маленькое личико было сосредоточено. Затем она кивнула, и в ее глазах вспыхнула решимость, которая выглядела странно и трогательно в таком юном существе. — Я готова. Я не дам им бояться. Я защищу наш Сад. Маомао почувствовала острое, колющее чувство вины, смешанное с гордостью. Она манипулировала ребенком. Но она делала это, чтобы спасти ее от гораздо худшей манипуляции. Прости меня, маленькая, — подумала она. Но в этом мире иногда нужно сражаться огнем и хитростью, даже если тебе всего десять лет. *** Тем временем, в подземной лаборатории, Лиен завершал приготовления. «Дыхание увядания» было готово. Он поместил ядовитую пыльцу в специальные стеклянные шары-распылители, которые разбивались от удара. Эти шары нужно было запустить с мощной пращи или арбалета с крыши дома торговца шелком. Ветер, который в тот день, согласно его наблюдениям за погодой, должен был дуть с запада, донесет пыльцу до Сада. Все было рассчитано. Карлик уже договорился с владельцем крыши — жадным, не слишком умным торговцем, который за хорошую плату согласился «не замечать» человека с пращой в день открытия. Сам Лиен не будет там. Он будет наблюдать из другой точки, под видом того же студента-книжника. Он хотел видеть все своими глазами. За два дня до открытия случилось непредвиденное. Карлик вернулся с обычного обхода с новостями, и его жесты были необычно нервными. — Беда. Дом торговца шелком. Его купили. Лиен, который как раз проверял концентрацию яда, замер. — Что? — Новый хозяин. Богатый купец с юга. Он уже въехал. Весь дом в лесах, идет ремонт. Крыша закрыта для рабочих. Нашу договоренность с прежним хозяином... она ничего не стоит. Первая трещина. Маленькая, но досадная. Лиен почувствовал, как по его спине пробежала холодная змейка раздражения. — Найти другую точку. С наветренной стороны. Быстро. Карлик замотал головой. — Все высокие точки в радиусе... уже заняты. Императорская стража установила посты наблюдения. Говорят, для безопасности гостей в день открытия. Никто не сможет подняться без проверки. Лиен стиснул зубы. Это было... слишком своевременно. Слишком точно. Как будто кто-то знал о его плане с воздушным распространением. Невозможно. Никто не знал. Кроме него и карлика. И торговца, который теперь был далеко. — Значит, меняем план, — сказал он, заставляя свой голос звучать спокойно. — Если не с воздуха, то с земли. Пыльцу можно смешать с песком и разбросать по дорожкам в момент, когда толпа будет входить. Или... поместить в сами растения. В горшки с цветами, которые будут расставлены на входе. Но это было менее эффектно. Менее драматично. И более рискованно для самого исполнителя. Нужно было найти нового человека, подкупленного или запуганного, который рискнет совершить действие практически на глазах у охраны. — Найди кого-нибудь, — приказал он карлику. — Из садовников. Или разносчика еды для рабочих. Кого угодно. За любые деньги. Карлик кивнул и исчез. Лиен остался один в тускло освещенной лаборатории. Впервые за долгое время он почувствовал не уверенность, а легкое, щекочущее нервы беспокойство. Его идеальный план дал сбой из-за банальной случайности — продажи дома. Но... была ли это случайность? Или императорская стража действительно настолько тщательно все продумала? Нет, не могла. Они не знали о его планах. Это было просто невезение. Он пытался убедить себя в этом, но зерно сомнения уже было посеяно. На следующий день карлик вернулся с еще более тревожными новостями. Его пальцы дрожали, когда он жестикулировал. — Деньги. Перевод из Линьшу. Не пришел. Контакт на границе молчит. Меняла... он исчез. Его контора закрыта. Соседи говорят, что он уехал к родственникам в деревню. Внезапно. Теперь холодок в спине Лиена превратился в ледяную волну. Деньги. Его жизненная артерия. Без финансирования из Линьшу его операции были на пределе. Он потратил много на покупку компонентов для яда, на подкуп людей. Осталось не так много. — Что случилось в Линьшу? — прошептал он. — Почему молчит контакт? Карлик мог только развести руками. Он не знал. Лиен зашагал по камере. Его мысли метались. Это не могло быть совпадением. Сначала дом. Теперь деньги. Слишком много «случайностей» подряд. Значит... его вычислили. Не полностью. Но нащупали нити. И начали их рвать. Она, — подумал он с внезапной, жгучей яростью. Маомао. Это ее работа. Она не просто защищается. Она атакует. Но как? Как она могла выйти на менялу? На связь с Линьшу? Он вспомнил свой визит в Сад. Свою уверенность в неузнаваемости. Шрам на руке... Он всегда прятал руки в рукава. Но в тот раз, когда забирал деньги... было жарко. Он мог закатать рукав. Или меняла был более наблюдательным, чем казалось. Ошибка. Глупая, детская ошибка. Он схватил со стола пустую склянку и швырнул ее в стену. Стекло разбилось с мелодичным, злым звоном. — Черт! — вырвалось у него. Первый раз за много лет он потерял самообладание. Карлик съежился в углу. Лиен тяжело дышал, пытаясь взять себя в руки. Паника была недопустима. Паника вела к провалу. Нужно было думать. Анализировать. У него еще был козырь — яд. И событие — открытие Сада. Даже без денег, даже с измененным планом, он мог нанести удар. Он должен был это сделать. Чтобы доказать. Себе. Ей. Призраку отца, который, ему казалось, смеялся где-то в темноте. — Хорошо, — сказал он, выпрямляясь. Его голос снова стал холодным и ровным, но в нем появилась новая, опасная хрипотца. — Деньги не пришли. Значит, будем использовать то, что есть. Найден исполнитель? Карлик, дрожа, показал: «Да. Мальчик-подмастерье садовника. Алчный. Глупый. Нуждается в деньгах для больной матери. Согласился спрятать шарики с пыльцой в горшки у входа и разбить их ногой, когда будет проходить толпа.» — Хорошо. Передай ему шары. И половину оплаты. Вторую половину — после. Скажи, что если провалится или проболтается, его больная мать умрет не от болезни, а от чего-то гораздо более быстрого и болезненного. Карлик кивнул и пополз выполнять приказ. Лиен остался один. Он подошел к столу, взял кисть и снова вывел на чистом листе иероглиф «Лиен». Лотос. Символ чистоты, вырастающей из грязи. Его символ. Он смотрел на него, и его охватило странное чувство. Не страх поражения. Нет. Страх оказаться недостаточно хорошим. Недостаточно умным, чтобы переиграть ее. Недостаточно искусным, чтобы создать совершенное зло. Страх, что призрак отца был прав — что он, сын, всего лишь бледная тень, жалкий подражатель.