Три тысячи лет желаний

Солнце только поднималось над озером, окрашивая воду в розовато-золотистые тона. Лотосы раскрывали свои лепестки навстречу новому дню, а на причалах было тихо — слуги еще не начали суетиться. Пристань Лотоса просыпалась медленно, как большая сонная кошка. Цзян Чэн сидел в своих покоях за низким столиком, подперев щеку рукой. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем и лежали стопки отчетов — поставки риса, состояние патрулей, жалобы рыбаков. Обычная рутина, которая обычно его успокаивала. Но сегодня мысли были заняты другим. Он уже привык к присутствию Мо Сюаньюя в своем доме. Вернее, того, кто прятался под этим обликом. Старейшина Илин. Враг. Чудовище. Мертвец. Прошло несколько дней с тех пор, как они заключили клятву на крови. И за это время Цзян Чэн успел заметить кое-что странное. Вэй Ин — так он начал называть его про себя, потому что «Старейшина Илин» звучало слишком пафосно для типа, который каждое утро воровал его любимый чай — не пил, а именно воровал, заваривал себе и уходил к окну, где мог стоять часами, глядя на озеро. Вэй Ин был тихим, незаметным, почти не доставлял хлопот. Почти. Цзян Чэн не переставал за ним следить, конечно. Но напряжение постепенно спадало. Как будто организм привыкал к присутствию яда и переставал на него реагировать. В дверь постучали. Коротко, по-деловому. — Войдите, — сказал Цзян Чэн, не поднимая головы. На пороге появился молодой слуга. Его лицо было взволнованным. — Господин, тот раненый, которого вы приказали лечить... он пришел в себя. Цзян Чэн поднял голову. Внутри что-то щелкнуло — удивление. — Когда? — спросил он. — Сегодня ночью, господин. Лекарь говорит, он очень слаб, но сознание вернулось. Цзян Чэн отставил чашку. — "Всего несколько дней прошло. Я думал, он будет без сознания неделями. Темная энергия ускоряет заживление? Или здесь что-то другое?" — Я сейчас приду, — сказал он, поднимаясь. Он вышел из покоев и направился к лечебному павильону. Коридоры Пристани были еще пусты — только редкие слуги протирали полы и открывали ставни. Солнце заливало белые стены теплым светом, и на мгновение Цзян Чэну показалось, что всё нормально. Что нет никакого темного заклинателя в его доме, нет клятвы на крови, нет черной магии. Но когда он свернул за угол и увидел фигуру, прислонившуюся плечом к дверному косяку лечебного павильона, иллюзия рассеялась. Мо Сюаньюй — Вэй Ин — стоял неподвижно. Его руки были скрещены на груди, голова слегка опущена. Он выглядел спокойным. Даже слишком спокойным. Но Цзян Чэн заметил: пальцы его правой руки, лежащей поверх левой, слегка подрагивали. Мелко, едва заметно. — "Он волнуется", — понял Цзян Чэн. Он подошел ближе и встал рядом. Вэй Ин не обернулся. Только качнул головой — то ли здороваясь, то ли давая понять, что заметил его присутствие. — Ты уже знаешь? — спросил Цзян Чэн. — Слуги сказали, — тихо ответил Вэй Ин. Голос его был ровным, но в нем чувствовалось напряжение. — Я пришел полчаса назад. Не решался войти. — Почему? Вэй Ин повернул голову и посмотрел на него. Глаза из-под капюшона блеснули. — Боялся, что он еще спит. Не хотел его будить. Цзян Чэн хотел усмехнуться — боялся? Старейшина Илин? Тот, кого боятся все? — но почему-то не смог. Слова застряли в горле. Вэй Ин отвернулся и толкнул дверь. — "Он переживает за своего человека, — подумал Цзян Чэн, следуя за ним. — Странно для того, кого все называют бездушным чудовищем".

***

Комната лечебного павильона была светлой и чистой. Высокие окна выходили на озеро, и солнечные лучи, отражаясь от воды, плясали на белых стенах. Здесь пахло травами и чем-то еще — чистотой, наверное, или покоем. На кровати лежал Плачущий призрак. Он был бледен — еще бледнее, чем в прошлый раз, когда Цзян Чэн видел его на причале. Он смотрел в потолок и, казалось, не замечал ничего вокруг. Маска была на месте. Глухая, без единой прорези, она закрывала всё его лицо — от лба до подбородка. Гладкая поверхность. Две дуги, опущенные вниз были глазами. И ещё одна дуга, длиннее была ртом. Только грустная улыбка была. Казалось, что под ней — пустота. Только ровное, спокойное дыхание говорило о том, что там, внутри, кто-то есть. Цзян Чэн уже привык к этой маске. Но каждый раз, глядя на нее, он чувствовал легкий холодок. Как смотреть в бездну, которая смотрит в ответ. Вэй Ин вошел первым. Его шаги были бесшумными — он двигался как тень, скользя по полу. Он подошел к кровати и сел на край, слегка наклонившись к раненому. Движения его были мягкими, почти отеческими. Он не спешил, не дергался. Просто сел и положил руку на плечо Плачущего призрака — легонько, как будто боялся сделать больно. — Я здесь, — тихо сказал он. Плачущий призрак вздрогнул. Его голова повернулась в сторону Вэй Ина. — Господин... — голос его был хриплым, слабым. Он попытался приподняться, опираясь на локти, но Вэй Ин легким нажатием на плечо вернул его на подушки. — Лежи, — сказал Вэй Ин. — Не дергайся. — Я в порядке, господин, — прошептал Плачущий призрак. — Всё хорошо. Вэй Ин не ответил. Он просто смотрел на маску, за которой скрывалось лицо его верного слуги. Его брови слегка сдвинулись. Он видел, что это неправда. Видел, как дрожат руки Плачущего, как тяжело он дышит, как подрагивают пальцы, сжимающие край одеяла. — Ты врешь, — спокойно сказал Вэй Ин. — Но я не буду ругаться. Ты жив — и это главное. Он убрал руку с плеча и поправил одеяло, укрывая раненого. Цзян Чэн стоял у двери, скрестив руки на груди. Он смотрел на эту сцену и не узнавал Старейшину Илина. Тот, кого он видел сейчас, не был чудовищем. Он был... заботливым. Внимательным. Почти нежным. Маска Плачущего призрака, которая обычно казалась жуткой, сейчас выглядела иначе. Как щит. Как стена, за которой человек прячет свою слабость. И Вэй Ин не пытался эту стену сломать. Он просто сидел рядом и говорил тихие слова. — "Он заботится о нем. Не как господин о слуге. Как... о семье. Он их "мама" что-ли?". Цзян Чэн вдруг вспомнил, как сам сидел у постели раненых учеников. Как переживал, как ждал, когда они откроют глаза. Как боялся потерять их. — "Я не ожидал такого, — подумал он. — Он не приказывает. Он просит. И этот... призрак — он не боится своего господина. Он ему предан. Это другое. Это не страх". Вэй Ин что-то тихо сказал Плачущему — Цзян Чэн не расслышал слов — и поднялся. Он подошел к Цзян Чэну и кивком указал на дверь. — Выйдем, — сказал он. Цзян Чэн вышел за ним в коридор.

***

В коридоре было прохладно. Солнце сюда не доставало, и воздух казался тяжелее, чем в комнате. Вэй Ин прислонился к стене и провел рукой по лицу — жест усталости, который Цзян Чэн уже начинал узнавать. — Нужно купить еду, — сказал Вэй Ин. — Свежие продукты. Рис, овощи, мясо. Лекарь говорит, что для восстановления сил нужно хорошее питание. Цзян Чэн поднял бровь. — У тебя есть деньги? Вэй Ин усмехнулся — уголки губ изогнулись в привычной насмешливой улыбке. — Нет. Но у тебя есть. — Что?! — Ты слышал, — Вэй Ин пожал плечами. — Я живу на горе, где хоронят мертвых. У меня нет доходов, нет торговых путей, нет налогов с крестьян. Я — темный заклинатель, а не купец. Цзян Чэн сжал кулаки. Кровь прилила к лицу. — Ты хочешь, чтобы я платил за твоего человека? — Я хочу, чтобы он выздоровел, — спокойно ответил Вэй Ин. — А ты дал слово помогать. Или клятва была просто красивым ритуалом? Цзян Чэн замер. Слова застряли в горле. Он не мог нарушить клятву. Не мог отказать в помощи. Но платить за этого мертвеца, за его призрака... — Ладно, — процедил он сквозь зубы. — Я заплачу. Но ты вернешь мне каждый медяк. — Обязательно, — легко согласился Вэй Ин. — В следующей жизни. Цзян Чэн почувствовал, как у него задергался глаз. — Я пойду в соседнюю деревню один, — сказал Вэй Ин, отталкиваясь от стены. — Ты можешь остаться. — Нет, — отрезал Цзян Чэн. — Мало ли ты чего натворишь без присмотра. Я иду с тобой. — Я ничего не натворю, — Вэй Ин закатил глаза. — Клятва, помнишь? — Я не про нападение. Я про тебя самого. Ты... ты можешь привлечь внимание. Или влипнуть в какую-нибудь историю. Вэй Ин посмотрел на него с интересом. — Ты беспокоишься обо мне? — Я беспокоюсь о своей репутации, — рявкнул Цзян Чэн. — Если Старейшина Илин устроит переполох в деревне рядом с моей Пристанью, виноват буду я. — Логично, — кивнул Вэй Ин. — Ладно, идем. Но не жалуйся, что я слишком много болтаю. — Ты всегда много болтаешь. — А вот и нет! Иногда я молчу. Например, когда сплю. — Ты спишь? Вэй Ин усмехнулся, но ничего не ответил.

***

Они уже собрались уходить, когда из комнаты донесся шорох. Цзян Чэн обернулся. Плачущий призрак, шатаясь, стоял в дверях, держась за косяк. Его маска — глухая, непроницаемая — блеснула в свете коридорной лампы. Он тяжело дышал, плечи вздрагивали, но он стоял. — Господин... — прошептал он. — Я пойду с вами. Я могу... Он сделал шаг вперед и едва не упал. Вэй Ин оказался рядом мгновенно — его движения были такими быстрыми, что Цзян Чэн не успел даже моргнуть. Он подхватил Плачущего под руки, придерживая, и аккуратно, но твердо повел обратно к кровати. — Ты останешься здесь, — сказал Вэй Ин. Голос его был спокойным, но в нем чувствовалась сталь. — Ты еще слишком слаб. — Я могу... — начал Плачущий. — Это приказ, — перебил Вэй Ин. Плачущий призрак опустил голову. Маска скрывала его лицо, но было понятно — он обижен. Как пес, которого оставили дома. Но послушный. Вэй Ин взял его за подбородок и слегка приподнял голову. Маска смотрела прямо на него — пустая, черная, непроницаемая. Но Вэй Ин, казалось, видел сквозь нее. — Ты нужен мне живым, — тихо сказал он. — Понял? — Понял, господин, — прошептал Плачущий. Вэй Ин отпустил его, поправил одеяло и направился к выходу. Цзян Чэн стоял у двери и смотрел на эту сцену. В груди у него что-то шевельнулось — что-то, похожее на уважение. — "Он заботится о своих людях. Это не манипуляция. Это искренне". Он вдруг понял, что не чувствует прежней ненависти к этому человеку. Да, он враг. Да, он темный заклинатель. Да, он обманул их и водил за нос. Но он не был чудовищем. Чудовища не заботятся о раненых. Чудовища не говорят «ты нужен мне живым». Цзян Чэн молча вышел следом.

***

Дорога из Пристани Лотоса в соседнюю деревню была полевой тропой, которая вилась между озером и лесом. С одной стороны — вода, гладкая, как зеркало, с другой — сосны, высокие, стройные, уходящие в небо. Ветер приносил запах лотосов и свежей зелени. Солнце уже поднялось высоко, но жара еще не наступила — было тепло, но не душно. Они шли по тропе. Оба в накидках с капюшонами — Вэй Ин, чтобы его не узнали, Цзян Чэн, чтобы не привлекать внимание. В деревне знали главу ордена Цзян, и если бы он появился в своем обычном виде, начались бы расспросы, поклоны, может быть, даже паника. А это было ни к чему. Вэй Ин шел впереди. Его походка была легкой, почти танцующей — он ступал бесшумно, как кот, и его накидка развевалась на ветру. Он вдруг начал болтать. — Смотри, — сказал он, указывая на небо. — Облако похоже на дракона. Вон там, видишь? Голова, хвост... А вон то — на рыбу. Странная рыба, с усами. Может, это сом? Ты когда-нибудь ел сома, Цзян Чэн? Я помню, в детстве... Он говорил, не умолкая. Комментировал птиц, которые кружили над водой («Ты видел, как они ныряют? Как камни! Бух — и нет птицы!»), рыбу, которая плескалась у берега («Наверное, карп. Или карась. Я в рыбах не разбираюсь, честно говоря»), даже траву, которая росла у тропы («Вот эта, с желтыми цветочками, знаешь, как называется? Я тоже не знаю. Но она красивая»). Цзян Чэн шел молча, слушая. Он не отвечал — не потому, что не хотел, а потому, что не знал, что сказать. — "Как этот человек — мертвец, темный заклинатель, чудовище — может так легко, так по-человечески болтать о ерунде?" Он вдруг понял, что впервые за всё время видит Вэй Ина без маски. Не лицо — маску, которую тот носил. Сейчас, на этой тропе, под солнцем, с ветром в волосах, он не был Старейшиной Илином. Он был просто болтливым парнем, который радовался жизни. Которой у него, по сути, уже не было. — "Он не притворяется, — подумал Цзян Чэн. — Сейчас — нет. Эта болтовня — настоящая. Кто он на самом деле?"

***

Вэй Ин завел тему еды. Он начал перечислять, что нужно купить: рис, конечно, самого лучшего сорта, потому что раненому нужна энергия. Овощи — свежие, с огорода, а не те, что лежат на прилавках уже неделю. Мясо — курицу или рыбу, но не свинину, она слишком тяжелая для ослабленного желудка. — Ты же не ешь человеческую еду, — заметил Цзян Чэн. — Зачем тебе это? Вэй Ин шел впереди, не оборачиваясь. — Хоть мы и не едим человеческую еду, но её необходимо покупать для людей, — ответил он. — Плачущий — не совсем человек. Но он ест. И Веселый тоже. Им нужно поддерживать силы. — Что значит «мы»? — нахмурился Цзян Чэн. — Ты разве не единственный мертвец? Вэй Ин обернулся на ходу. Его глаза из-под капюшона блеснули, и в них мелькнула знакомая насмешка. — Не-а. Веселый и Плачущий — тоже. Мы не чувствуем ни вкуса, ни запаха. Но чувства у нас есть. Я постарался на славу. Цзян Чэн замер на секунду. — "Постарался на славу? Что это значит? Он... создал их? Оживил?" Он хотел спросить, но слова застряли в горле. Не потому, что боялся услышать ответ. А потому, что вдруг понял: он не хочет знать. Не сейчас. Может быть, никогда. Вэй Ин отвернулся и пошел дальше, продолжая болтать о ценах на рынке и о том, что в этом сезоне хорошие яблоки. Цзян Чэн смотрел ему в спину и думал. — "Он говорит об этом так спокойно. Как о чем-то обыденном. Создавать мертвецов с душой... Это за гранью. Но они служат ему не из страха. Они его... семья?" В груди у него снова что-то шевельнулось. Уважение. Тихое, негромкое, но настоящее.

***

Они шли дальше. Вэй Ин продолжал болтать — теперь о том, как сложно найти хорошие травы для лекаря, потому что большинство продавцов врут и подсовывают подделку. Цзян Чэн слушал вполуха. Его мысли были заняты другим. Тем, что он видел сегодня утром. Тем, как Вэй Ин сидел у постели Плачущего. Как говорил «ты нужен мне живым». Как заботился, как переживал. И вдруг, почти неожиданно для себя, он спросил: — А как ты стал таким? Ну, темным заклинателем. Голос его звучал ровно, как будто он спрашивал о погоде. Но внутри всё сжалось. Вэй Ин шел впереди. Он вдруг резко остановился. Так резко, что Цзян Чэн едва не наткнулся на него. И в этот момент от Вэй Ина повеяло холодом. Не физическим — ментальным. Тяжелая, мертвая аура вырвалась наружу, как будто внутри него открылась дверь в склеп. Воздух вокруг стал плотным, почти осязаемым. У Цзян Чэна перехватило дыхание, и Цзыдянь на его руке слабо сверкнул — защитная реакция. Цзян Чэн знал: клятва не даст Старейшине напасть. Но всё равно напрягся. Его тело само приняло защитную стойку — ноги чуть шире, спина прямая, руки готовы к бою. — "Я задел что-то, — понял он. — Что-то очень глубокое. Осторожнее". Вэй Ин медленно повернул голову. Он не обернулся всем телом — только голова, и это движение выглядело неестественно, почти пугающе. Его глаза из-под капюшона блестели холодным огнем. Губы изогнулись в улыбке. Не той, которой он улыбался раньше, болтая о рыбе и облаках. Это была лисья улыбка. Хитрая, закрытая, опасная. — Есть вопросы, на которые я отвечать не буду, — сказал он. Голос его был спокоен. Но в этой спокойствии чувствовался лед. Напряжение висело в воздухе несколько секунд. Потом Вэй Ин убрал ауру — резко, как захлопнул дверь. Его плечи расслабились, он снова стал похожим на обычного болтливого юношу. Он повернулся и пошел дальше, как ни в чем не бывало. — Там, на рынке, еще есть лавка с цветами, — сказал он, и его голос снова стал легким, беззаботным. — Хорошие цветы. Я люблю цветы. Ты любишь цветы, Цзян Чэн? Цзян Чэн стоял на месте несколько секунд, потом выдохнул и последовал за ним. — "Не сейчас, — подумал он. — Не сегодня". Но в груди у него засело что-то новое. Не только уважение. Что-то еще. Какое-то странное, непривычное чувство. Как будто лед, который он носил в сердце все эти годы, начал подтаивать.

***

Деревня встретила их шумом и суетой. Маленький рынок жил своей жизнью — торговцы выкрикивали товары, покупатели толпились у прилавков, дети бегали между ног взрослых, визжа и смеясь. Здесь пахло свежим хлебом, рыбой, травами и еще чем-то сладким — может быть, медом или фруктами. Среди серых, низких домов яркими пятнами выделялись лавки с цветами. Они стояли у самого края рынка, как будто стесняясь своей красоты. Глиняные горшки с алыми, желтыми, синими цветами теснились на деревянных стеллажах, а в ведрах с водой покачивались срезанные пионы и хризантемы. Цзян Чэн остановился в двух шагах позади Вэй Ина, скрестил руки на груди и уставился в сторону площади. Ему было скучно. Он хотел поскорее уйти — купить всё необходимое и вернуться в Пристань, где было тихо, спокойно и предсказуемо. Но Вэй Ин, кажется, не разделял его нетерпения. Он шагнул к ближайшему стеллажу и замер. Его голова склонилась набок, пальцы потянулись к лепесткам алого цветка. Он коснулся их — легонько, как будто боялся повредить, — и провел по краю. Потом наклонился и понюхал. Цзян Чэн фыркнул про себя. «Он же говорил, что не чувствует запахов. Зачем притворяется?» Но Вэй Ин, кажется, не притворялся. Или притворялся так хорошо, что сам в это верил. Он переходил от одного горшка к другому, трогал листья, гладил бутоны, что-то бормотал себе под нос. Его пальцы скользили по зелени плавно, почти ласково. Он напоминал ребенка, который впервые увидел снег — завороженный, счастливый, забывший обо всем на свете. Цзян Чэн краем глаза наблюдал за ним. — "Он... радуется. Как ребенок. Как... живой". Он поймал себя на мысли, что забывает: Вэй Ин мертв. В такие моменты, под солнцем, среди цветов, с этой полупьяной улыбкой на губах, он казался таким настоящим. Таким человечным. — "Забываю, что он мертв. В такие моменты он кажется таким... настоящим". Цзян Чэн отвернулся, чтобы не смотреть. Но в груди снова что-то шевельнулось — то самое странное чувство, которое он не мог объяснить.

***

Вэй Ин вдруг замер перед одним горшком. Цзян Чэн заметил это по тому, как напряглась его спина. Он стоял неподвижно, как охотник, заметивший добычу, и смотрел на цветок. Он был темно-фиолетовым. Почти черным в тени, но под лучами солнца лепестки загорались глубоким, бархатным пурпуром. Они были плотными, тяжелыми, и капля воды, застрявшая в середине бутона, сверкала, как драгоценный камень. Вэй Ин взял горшок в руки. Осторожно, как будто это был хрупкий фарфор, а не простая глина. Он поднес его к лицу, повернул, рассматривая со всех сторон. Его пальцы гладили лепестки — медленно, почти благоговейно. Губы шевелились, но слов было не разобрать. Цзян Чэн смотрел на это и чувствовал себя лишним. Как будто он подглядывал за чем-то очень личным, чем-то, что не предназначалось для чужих глаз. Потом Вэй Ин слегка повернулся. Солнце ударило ему в лицо, осветив каждую черту. И он улыбнулся. Не той лисьей, хитрой улыбкой, которой он обычно улыбался. А ярко, открыто, по-детски — так, что в уголках глаз собрались морщинки, а щеки округлились. Он протянул цветок Цзян Чэну. — Этот цветок очень похож на тебя, а Цзян Чэн? — спросил он. Голос его был легким, почти певучим. Цзян Чэн застыл. Он смотрел на цветок — темно-фиолетовый, почти черный, с тяжелыми лепестками и колючим стеблем. Потом на Вэй Ина — на его улыбку, на его глаза, которые вдруг стали какими-то... знакомыми. И в этот момент что-то щелкнуло у него в голове.

***

Картинка пришла неожиданно. Яркая, но нечеткая — как старое зеркало, которое запотело от времени. Лето. Солнце. Большой двор — Пристань Лотоса, но какая-то другая, не такая, как сейчас. Деревья ниже, трава зеленее, и вода в озере кажется прозрачнее. Двое мальчишек сидят на причале, свесив ноги в воду. Один — старше, с серьезным лицом и вечно нахмуренными бровями. Он смотрит куда-то вдаль и делает вид, что ему всё равно. Второй — помладше, с темными волосами, собранными в хвост, и глазами, которые смеются, даже когда лицо серьезное. Второй протягивает первому цветок. Такой же — темно-фиолетовый, почти черный, с тяжелыми лепестками. — Этот цветок очень похож на тебя, а Цзян Чэн? — говорит он, и в голосе его слышится озорство. Первый хмурится еще сильнее. — Похож? Чем? — Ну... — второй склоняет голову набок, рассматривая цветок. — Такой же колючий. И красивый. И если его тронуть — уколешься. — Я не колючий! — Ага. Конечно. Улыбка. Яркая, открытая, озорная. Такая, что хочется улыбнуться в ответ, даже если ты самый серьезный человек на свете. Картинка оборвалась. Резко, как будто кто-то захлопнул дверь. Цзян Чэн моргнул. Солнце снова ослепило его, рынок зашумел, и запах цветов ударил в нос. Он стоял посреди всего этого, сжимая и разжимая кулаки, и не мог понять, что только что произошло. — "Кто это был? — думал он. — Когда это было? Почему я не помню этого мальчишку?" Он посмотрел на Вэй Ина. Тот всё еще держал цветок, и его улыбка начала медленно угасать. — "Это не мое воспоминание, — подумал Цзян Чэн. — Не может быть моим. Я не знаю этого мальчишку. Или... знаю? Но забыл?" Его лицо стало жестким.

***

Вэй Ин смотрел на лицо Цзян Чэна — и его улыбка таяла, как лед на солнце. Сначала ушли морщинки из уголков глаз. Потом опустились уголки губ. Потом глаза потускнели, и в них появилось что-то, чего Цзян Чэн не мог прочитать. Боль? Разочарование? Тоска? Он увидел, что что-то не так. Что его жест — этот дурацкий цветок, эта глупая шутка — вызвал не ту реакцию, на которую он рассчитывал. Он резко убрал руку с цветком за спину. Движение было нервным, почти испуганным — не таким плавным и тягучим, как обычно. Словно он прятал что-то, чего не должен был показывать. — Ну и пожалуйста, — сказал он. Голос его звучал обиженно. Но в этой обиде чувствовалось и что-то еще. Горечь. Разочарование. Может быть, боль — старая, застарелая, которую он носил в себе годами. Он отвернулся и поставил горшок обратно на прилавок. Слишком резко — глиняный горшок звякнул о дерево, и цветок качнулся. Цзян Чэн молчал. Он смотрел на спину Вэй Ина, на его напряженные плечи, на то, как он сжал кулаки, спрятав их в рукавах. И не знал, что сказать. Внутри у него всё бурлило. Воспоминание, которое не могло быть его воспоминанием. Мальчик, которого он не мог знать. И этот цветок — темно-фиолетовый, почти черный — который почему-то заставил его сердце биться быстрее. — "Что происходит?» — подумал Цзян Чэн. «Почему я чувствую, что должен помнить?" Он не спросил. Не сейчас. Не здесь, среди цветов и смеха, когда солнце светило так ярко, а Вэй Ин стоял к нему спиной и, кажется, жалел о том, что вообще протянул этот дурацкий цветок.

***

Остаток времени на рынке прошел в напряженном молчании. Вэй Ин ходил от лавки к лавке, выбирал продукты с придирчивостью опытного хозяйственника. Он нюхал овощи (хотя сам говорил, что не чувствует запахов — может, просто делал вид), щупал фрукты, задавал продавцам бесконечные вопросы: «А это откуда? А свежее? А можно вон тот, с краю?» Цзян Чэн следовал за ним как тень, молчал и платил. Платил много. Слишком много. Кошелек худел на глазах, и с каждой монетой, перекочевывавшей из его рук в руки торговцев, злость в нем росла. Куплено было всё: лучший рис, какие только нашел Вэй Ин, свежие овощи, курица — не простая, а молодая, потому что старая «для больного слишком жесткая», и еще какие-то травы, названия которых Цзян Чэн даже не пытался запомнить. Когда последняя монета упала в ладонь торговца травами, Цзян Чэн не выдержал. — Ты заплатишь мне за всё, — процедил он сквозь зубы, глядя, как Вэй Ин упаковывает покупки в холщовые мешки. — Обязательно, — легко согласился Вэй Ин, даже не обернувшись. — Когда-нибудь. В следующей жизни. Цзян Чэн почувствовал, как у него задергался глаз. Его рука сжалась в кулак, и Цзыдянь слабо сверкнул — чисто автоматически, потому что эмоции переполняли. — Ты... — начал он, но Вэй Ин перебил. — Клятва, — напомнил он, поднимая на Цзян Чэна веселые глаза. — Не нападай. А то умрешь. — Я не собираюсь нападать, — рявкнул Цзян Чэн. — Я собираюсь тебя придушить. Это разные вещи. — С точки зрения клятвы — одно и то же. Цзян Чэн замер. Вэй Ин был прав. И это бесило еще больше. Он схватил два самых тяжелых мешка, развернулся и зашагал к выходу с рынка, даже не проверив, идет ли за ним его проклятый спутник. Вэй Ин пошел. Он шел сзади, насвистывая какую-то веселую мелодию, и от этого свиста у Цзян Чэна сводило скулы.

***

Обратная дорога к Пристани Лотоса тянулась долго. Солнце уже клонилось к закату, и тени от сосен становились длинными, перечеркивая тропу черными полосами. Озеро справа потемнело, вода казалась тяжелой, маслянистой. Ветер стих, и воздух наполнился тишиной — той особенной, предвечерней тишиной, когда всё вокруг замирает в ожидании ночи. Они шли молча. Вэй Ин нес сумки с продуктами — по две в каждой руке. Его походка была ровной, но Цзян Чэн заметил, что он слегка ссутулился. Устал? Может быть. Мертвецы тоже устают? Или это просто игра? Цзян Чэн тоже нес сумки — две тяжелые, набитые рисом и овощами. Ему было неудобно, плечи болели, и он проклинал тот день, когда согласился помогать Старейшине Илину. Но молчание тяготило больше, чем тяжесть. Вэй Ин вдруг заговорил. — Надо будет еще детям сладостей купить, — сказал он. Голос его звучал рассеянно, как будто он думал вслух. — Они обрадуются. Цзян Чэн насторожился. — Детям? — переспросил он. — Каким детям? — Ну, тем, что на горе живут. Со мной. Цзян Чэн остановился. Так резко, что сумки дернулись и чуть не упали. Он повернулся к Вэй Ину. Его лицо выражало искреннее недоумение. — О ком ты? — спросил он. — Разве ты не держишь преступников у себя там? Убийц, воров, отбросов общества? Вэй Ин тоже остановился. Он медленно, очень медленно поставил сумки на землю. Движения его были плавными, но в них чувствовалось напряжение — как у змеи, готовящейся к броску. Потом он повернулся к Цзян Чэну. Солнце светило ему в спину, и лицо его было в тени. Но глаза — глаза горели. В них не было улыбки. Только холод. Только лед. — И тебе эту херню навязали? — спросил он. Голос его звучал тихо. Очень тихо. Но в этой тишине чувствовалась сталь — острая, холодная, смертельная. Цзян Чэн не отступил. Он стоял на месте, сжимая сумки, и смотрел на Вэй Ина. — "Конечно, — подумал Вэй Ин. — Они все так думают. Зачем им правда? Легче верить в сказки про злого демона, который пожирает детей". Он не сказал этого вслух. Но Цзян Чэн прочитал это в его глазах.

***

Вэй Ин сделал шаг к Цзян Чэну. Не угрожающе — скорее, чтобы быть услышанным. Его плечи расслабились, руки опустились вдоль тела, ладони раскрылись — жест, который в языке тела означал «я не враг». — Хотя думай как хочешь, — сказал он. — Преступники они для вас или нет... Он замолчал. Его взгляд ушел куда-то вдаль — туда, где за горизонтом, наверное, находились его Могильные курганы. Где в маленькой деревушке среди скал жили те, кого он называл своими. — ...но для меня они семья. Слово «семья» прозвучало особенно тепло. В голосе Вэй Ина появилось что-то, чего Цзян Чэн никогда не слышал. Нежность. Забота. Любовь. Не та любовь, о которой говорят в книгах. А та, простая, будничная, которая просыпается по утрам и варит кашу, которая сидит у постели больного, которая ждет, когда ты вернешься домой. У Цзян Чэна что-то сжалось в груди. — "Семья, — подумал он. — Он сказал "семья". Этот мертвец, этот темный заклинатель, это чудовище... у него есть семья. И он заботится о них. Как я о своих". Он вдруг почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Не сердце — нет, сердце билось ровно и сильно. Что-то другое. Как будто ледяная корка, которая годами окутывала его душу, дала трещину. И сквозь эту трещину пробился свет. Теплый. Тихий. Почти забытый. — "Что это? — подумал Цзян Чэн. — Что со мной?" Он смотрел на Вэй Ина — на его лицо, освещенное заходящим солнцем, на его глаза, в которых больше не было холода, на его губы, которые только что произнесли слово «семья» с такой теплотой, что у него перехватило дыхание. И видел — впервые — не врага. А человека. Который потерял всё. Который был один. Который создал себе новую семью из мертвых и изгоев, потому что живые отвернулись от него. Цзян Чэн не знал, что сказать. Слова застряли в горле. Он просто стоял, сжимая сумки, и смотрел на Вэй Ина. А внутри у него, в самой глубине груди, билось что-то живое. Что-то, что он не чувствовал уже много лет. Сердце. Просто сердце. Которое стукнуло раз. И второй. И третий. Как будто увидело нечто поистине прекрасное.

***

Они вернулись в Пристань Лотоса уже в сумерках. Небо на западе еще горело оранжевым, но на востоке уже зажигались первые звезды. Фонари на причалах только начинали зажигать — их желтые огни дрожали на воде, как живые. Вэй Ин, не снимая накидки, сразу направился к лечебному павильону. Он нес сумки с продуктами, но двигался легко, почти невесомо — как будто тяжесть его не обременяла. Цзян Чэн шел следом, потирая плечо, которое болело от лямок. — "Как он это делает? — думал он с досадой. — У него же мышцы должны болеть. Или у мертвецов мышцы не болят?" В лечебном павильоне было тихо. Светильники горели вполнакала, и в полумраке комната казалась больше, чем на самом деле. Плачущий призрак лежал на кровати, все так же неподвижно, но при их появлении его голова повернулась в их сторону — маска блеснула, поймав отблеск пламени. Вэй Ин поставил сумки на стол и подозвал лекаря — пожилого мужчину с усталыми, но внимательными глазами. Они о чем-то тихо поговорили, и лекарь, кивнув, начал разбирать покупки. — Это рис — самый лучший, какой я нашел, — говорил Вэй Ин, раскладывая продукты. — Это курица, молодая. Это травы — лекарь, вы сказали, какие нужны, я взял. А это — сладости, но не для больного, это потом. — Господин... — раздался слабый голос с кровати. Вэй Ин обернулся. Плачущий призрак приподнялся на локтях, его маска смотрела прямо на господина. — Я пойду с вами, — сказал он. — Я могу... — Ты еще слаб, — перебил Вэй Ин. Голос его был спокойным, но твердым. — Отдыхай. Это приказ. Плачущий призрак замер. Его плечи опустились — жест покорности. Он не спорил. Не пытался возражать. Просто лег обратно и уставился в потолок своей глухой, непроницаемой маской. Вэй Ин подошел к нему, положил руку на плечо — легонько, почти невесомо. — Скоро я вернусь, — тихо сказал он. — А ты пока набирайся сил. Он повернулся и направился к выходу. Цзян Чэн, стоявший у двери, посторонился, пропуская его. Они вышли в коридор, и Цзян Чэн бросил последний взгляд на Плачущего призрака. Тот лежал неподвижно, его маска в полумраке казалась куском ночи, упавшим на подушку. — "Он действительно заботится, — подумал Цзян Чэн. — Не игра. Не манипуляция. Настоящая забота". Он прикрыл дверь и последовал за Вэй Ином.

***

Поздний вечер опустился на Пристань Лотоса. Фонари горели ровным желтым светом, разгоняя темноту, но тени между ними были густыми и непроглядными. Слуги разошлись по своим комнатам, охрана патрулировала причалы, но их было немного — Пристань Лотоса никогда не была крепостью. Здесь всегда царил мир. Цзян Чэн сидел в своих покоях, делая вид, что читает отчеты. Но строки расплывались перед глазами, и мысли были далеко — на рынке, среди цветов, перед тем дурацким фиолетовым цветком. Он не заметил, как Вэй Ин вышел. А Вэй Ин вышел. Он скользнул из своей комнаты бесшумно, как тень. На нем была черная одежда — не та, в которой он ходил днем, а другая, более плотная, закрывающая всё тело. Капюшон был низко надвинут на лицо, так что в полумраке было видно только смутные очертания подбородка. Он двинулся вдоль стены, прижимаясь к ней, обходя фонарные столбы по дуге, чтобы свет не падал на него. Его шаги были беззвучными — он ступал на носки, перенося вес тела плавно, как кошка. Ни один охранник его не заметил. Ни один слуга не выглянул в окно. Он был тенью среди теней. Он направлялся к выходу из Пристани — к тропе, ведущей в горы. К Могильным курганам. — "Надо проверить, как там, — думал он. — Дети и старики одни. Я должен убедиться, что всё в порядке". Он почти дошел до ворот, когда из темноты перед ним выросла фигура.

***

Цзян Чэн стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Вэй Ина с явным раздражением. Он не знал, как долго ждал здесь — может быть, час, может быть, два. Но он знал, что Вэй Ин уйдет. Знал, потому что сам бы на его месте ушел. Вэй Ин вздрогнул. По-настоящему — его плечи подскочили, и он сделал шаг назад, в полутьму. Его рука метнулась к поясу, где висела флейта, но замерла на полпути. — "Откуда? — мелькнуло в его голове. — Как? Я же был тише мыши!" — Ты куда собрался? — голос Цзян Чэна звучал сухо, как треск сухой ветки. Вэй Ин быстро взял себя в руки. Его поза изменилась — плечи расслабились, голова слегка наклонилась, и на лицо наползла привычная маска наглой усмешки. — Гулять, — сказал он. — Воздухом дышать. Тебе какое дело? — Воздухом? — Цзян Чэн прищурился. — В полночь? В сторону горы, где твое логово? — А тебе не всё равно? Цзян Чэн двинулся вперед. Не быстро — медленно, размеренно, как хищник, загоняющий добычу. Вэй Ин попятился — шаг, второй, третий — пока не уперся спиной в холодную каменную стену. Цзян Чэн остановился в шаге от него. Он не касался его, но навис над ним, загораживая собой свет фонаря. Тень от его фигуры накрыла Вэй Ина с головой. — Ты куда собрался? — повторил Цзян Чэн, и в голосе его зазвенела сталь. Вэй Ин смотрел на него снизу вверх. Их разделяло всего несколько дюймов. И вдруг он усмехнулся. — О, как страшно, — сказал он. И начал передразнивать — скрестил руки на груди, надул щеки, свел брови к переносице и заговорил низким, грубым голосом: — Ты куда собрался? Ах ты негодяй, я тебя поймал! Стоять! Лежать! Голос! Цзян Чэн почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он... он издевается надо мной. Этот мертвец надо мной издевается! — Хватит! — рявкнул он. Вэй Ин замолчал. Его улыбка исчезла так же быстро, как появилась. — Я иду с тобой, — сказал Цзян Чэн. Вэй Ин посмотрел на него с прищуром. — Зачем? — Чтобы ты не натворил глупостей. — Клятва не даст мне нападать на твоих людей, — напомнил Вэй Ин. — Я не про нападение. — Цзян Чэн сделал шаг назад, давая ему пространство. — Я про тебя самого. Ты... ты можешь попасть в беду. Вэй Ин удивленно поднял бровь. Его лицо на мгновение потеряло выражение — он просто смотрел на Цзян Чэна, пытаясь понять, шутит тот или нет. — "Он беспокоится? — подумал Вэй Ин. — Обо мне? Зачем?" — Ладно, — сказал он, отталкиваясь от стены. — Идем. Но не жалуйся, если испачкаешь свои белые одежды. — Они не белые, — буркнул Цзян Чэн, шагая следом. — И вообще, это моя забота. — Вот именно — забота, — усмехнулся Вэй Ин. — О моих штанах. — Я не о твоих штанах! — А о чем? Цзян Чэн не ответил. Он просто шел вперед, сжимая кулаки, и чувствовал, как внутри него закипает злость — но не та, холодная и тяжелая, которую он носил годами. А другая — живая, горячая, почти... веселая. — "Он сводит меня с ума", — подумал Цзян Чэн. И почему-то это не звучало как жалоба.

***

Тропа уходила от Пристани Лотоса в сторону гор, и чем дальше они уходили от озера, тем лес становился темнее, гуще, неуютнее. Ветви деревьев тянулись к небу, как скрюченные пальцы, и луна, пробиваясь сквозь них, рисовала на земле причудливые, пугающие узоры. Они шли молча. Вэй Ин — впереди, Цзян Чэн — на шаг позади. Вэй Ин знал дорогу — каждый поворот, каждую кочку, каждый камень. Цзян Чэн вынужден был следовать за ним, потому что в этом лесу, среди этих теней, он чувствовал себя чужим. — Могли бы полететь на мече, — проворчал он, когда очередная ветка хлестнула его по лицу. — Быстрее и удобнее. — Нет, — коротко ответил Вэй Ин, не оборачиваясь. — Почему? — Потому что я сказал нет. Цзян Чэн стиснул зубы. «Упрямый мертвец». Лес становился всё мрачнее. Цзян Чэн чувствовал, как вокруг сгущается темная энергия — она была повсюду: в воздухе, в земле, в корнях деревьев. Она не была агрессивной — просто... присутствовала. Как напоминание о том, чья это земля. Как запах старого дома, в который ты вернулся после долгих лет отсутствия. Цзян Чэн напрягся. Его рука лежала на рукояти Цзыдяня, и фиолетовые искорки иногда пробегали по его пальцам — защитная реакция. — "Я иду в логово врага, — думал он. — Добровольно. Что со мной не так?" Он посмотрел на спину Вэй Ина — черную фигуру, которая двигалась впереди легко и уверенно, как будто этот лес был ее домом. Что, в общем-то, было правдой. — "Если он заведет меня в ловушку... Но клятва. Он не может. И всё равно... страшно. Не за себя. За то, что я могу там увидеть".

***

Они вышли к границе, и Цзян Чэн почувствовал ее сразу — невидимую, но ощутимую, как стену. Воздух стал плотнее, холоднее. Ветер дул иначе — порывисто, тревожно, как будто сама земля предупреждала: «Дальше — моя земля. Ступай осторожно». Цзян Чэн остановился. Его ноги не слушались — они просто отказывались переступать эту черту. — Я не пойду туда, — сказал он. — Это логово врага. Я глава ордена, я не могу... — Ой, хватит, — Вэй Ин обернулся, схватил его за рукав и потянул за собой. — Никто тебя здесь не съест. — Я понимаю, но... — Никаких «но». Идем. Вэй Ин дернул сильнее, и Цзян Чэн, потеряв равновесие, перешагнул черту. И ничего не случилось. Воздух не взорвался, земля не разверзлась, из-под ног не вылезли скелеты. Просто лес стал немного темнее, а тишина — немного глубже. Цзян Чэн выдохнул и пошел следом.

***

За границей лес стал еще гуще. Ветви наклонялись низко, царапали одежду, цеплялись за волосы. Под ногами хрустели сухие листья, и то и дело попадались корни — толстые, узловатые, похожие на змей. Идти было трудно. Вэй Ин шел уверенно — он знал каждый поворот, каждую кочку. Он не смотрел под ноги, но ни разу не споткнулся. Его тело двигалось автоматически, как будто лес сам вел его. Цзян Чэн продирался следом, ругаясь под нос. Его одежда — не белая, как сказал Вэй Ин, но светлая — уже была в пятнах от грязи и листьев. — И долго нам еще? — спросил он. — Не ной, — ответил Вэй Ин. — Уже близко. И вдруг в просвете между деревьями Цзян Чэн заметил огоньки. Маленькие, теплые, желтые. Они мерцали, как светлячки, но горели ровно — не мигая. Он вгляделся. Постепенно его глаза привыкли к темноте, и он начал различать силуэты. Дома. Несколько домов. Маленькая деревушка, прилепившаяся к склону горы, как птичье гнездо. В окнах горел свет, и внутри кто-то двигался — тени скользили за занавесками. — "Здесь правда кто-то живет, — подумал Цзян Чэн. — Не чудовища. Не преступники. Обычные люди... Дети? Старики?" Он почувствовал, как внутри него что-то перевернулось. Странное чувство — не страх, не удивление. Скорее, благоговение. Как будто он увидел нечто, что не должен был видеть. Нечто святое.

***

Они вышли на опушку. Впереди, в ложбине между скалами, стояла деревушка. Маленькая, бедная, но живая. У одного из домов висело сохнущее белье — детские рубашки, старые штаны, какая-то тряпка. На крыльце стояло ведро с водой. Рядом — поленница дров. Жизнь. Простая, безыскусная, настоящая. Вэй Ин остановился. Он повернулся к Цзян Чэну и развел руками — как фокусник, который только что достал кролика из шляпы. — Ну вот, — сказал он. — Тут я живу. В его голосе не было гордости. Не было вызова. Не было той лисьей насмешки, которой он обычно приправлял свои слова. Было что-то другое — усталость, может быть. Или облегчение. Он был дома. Цзян Чэн смотрел на деревушку, на огни в окнах, на дымок, поднимающийся из трубы одного из домов. И не мог вымолвить ни слова. Это не было логово чудовища. Это был дом.

***

В этот момент из темноты, прямо из-за ног Вэй Ина, выскочила маленькая фигурка. Ребенок. Мальчик — теперь Цзян Чэн разглядел. Лет пяти-шести, не больше. Он бросился к Вэй Ину и вцепился в него мертвой хваткой. — Ты вернулся!! — закричал мальчик. Голос его был звонким, радостным, полным счастья. — Ты вернулся, ты вернулся, ты вернулся!